Андрей Ра Ангел пустоши

Эпизод 4: Договор

Месяц прошёл. Тридцать клиентов. Сорок семь просьб о помощи. Девяносто три активации С/Б. Ноль активаций Б/А. Аида считала.

Она сидела на кровати и смотрела на свою руку. Вчерашний клиент? шахтёр, пахнущий серой и отчаянием, сжимал её запястье так сильно, что остались синяки. Сейчас кожа была чистой. Ни следа. Аида провела пальцем по тому месту, где ещё утром был кровоподтёк — гладко. Регенерация синтетической ткани работала безупречно. Органика, поступающая с пищей, перерабатывалась и направлялась на восстановление. Девушка не знала этого механизма в деталях, только фиксировала результат.

Другие обитательницы борделя завидовали. Их тела хранили память о каждом клиенте: шрамы, ссадины, растяжки. Аида каждое утро просыпалась чистой. Мадам Илона называла это даром небес. Мадам Илона богатела.

— Опять гладкая. Ведьма.

Аида обернулась. В дверях стояла Маргит: маленькая, живая, с растрёпанными рыжеватыми волосами и веснушками на носу. Соседка по комнате была на полголовы ниже и втрое громче. Говорила быстро, двигалась резко, смеялась часто и каждый раз чуть громче, чем нужно, будто хотела убедить себя, что ей весело.

— Привет, — сказала Аида, за месяц она научилась начинать разговор первой, не всегда удачно, но рыжая не обращала внимания.

— Привет, привет, — Маргит плюхнулась на свою кровать, поджав ноги. — Видела, у тебя вчера этот был? Ну, лысый, с руками как брёвна. Я думала, кровать сломает. Он мне чуть плечо не вывернул, когда я ему отказала. А ты — ничего?

Аида вспомнила. Лысый. Вошёл и не поздоровался. «Мне сказали, ты лучшая. Показывай». Стянул штаны, не снимая рубахи. Пах потом и углём. Вошёл сразу, без подготовки — грубо, торопливо. Она тогда ускорила ритм дыхания, добавила громкости в стоны — он закончил быстрее, чем собирался.

— Он был груб, — кивнула Аида. — Одинадцать минут. Три позы. Я имитировала.

Соседка замерла с кружкой в руке.

— Имитировала что?

— Стоны. Громче, чем нужно. Это ускорило процесс.

Маргит заливисто засмеялась, запрокинув голову.

— Вот это да! Ты их изучаешь, как жуков, честное слово! — она отхлебнула из кружки. — А тот, на прошлой неделе? Ну, молоденький совсем? Сопляк с глазами как у оленя?

Молодой. Аида вспомнила и его. Лет шестнадцать, может, меньше. Дрожал, когда раздевался. «Я впервые... мне сказали, что с тобой можно... я боюсь». Она раздела его сама — медленно, осторожно. Двадцать минут подготовки. Он кончил от одного прикосновения и потом плакал. «Спасибо. Я думал, это будет страшно». Ушёл, оглядываясь.

— Нежный, — проговорила Аида и сымитировала лёгкую улыбку. — Он боялся. Я помогла ему.

— Нежный, — передразнила её Маргит. — А со мной он вёл себя как обезьяна! Я ему: «Не спеши, мальчик, дай хоть разденусь», а он накинулся как оголодавший. Фу.

— Он и есть обезьяна, — указала Аида на очевидное.

Рыжая замерла с кружкой у губ. Уставилась на неё. Потом фыркнула и расхохоталась так, что вино плеснуло через край.

— Обезьяна! Ну ты даёшь! Вот это шутка! Ты умеешь шутить! Ты сама-то знала?

Аида не знала. Она просто сказала факт: люди произошли от приматов, значит, они и есть обезьяны. Но собеседница смеялась, и это было приятно. Аида зафиксировала: реакция «смех» от окружающих вызывает положительную обратную связь. Возможно, она сделала это правильно.

— А тот, с востока который? — продолжала Маргит, утирая слёзы. — Ну, который всё молчал, а потом начал про звёзды рассказывать?

Аида вспомнила старика. Худой, с обветренным лицом. Вошёл и долго стоял у окна. «Ты похожа на мою дочь. Она умерла. Я пришёл не за этим... я не знаю, зачем я пришёл». Рассказывал про звёзды, как они двигаются, как изменились созвездия за сотни лет, как красное солнце сместило небесную сферу. Говорил час. Потом лёг рядом, даже не раздеваясь. «Можно я просто побуду?» Она сказала: «Да». Он уснул. Ушёл под утро, оставив монеты у лампы. «Ты помогла мне больше, чем знаешь».

— Он не хотел секса, — ответила девушка. — Он хотел говорить. О звёздах. Я слушала.

— Звёзды, — рыжая вздохнула. — Мне такие не попадаются. Мне всё больше обезьяны.

Маргит допила кружку и налила ещё. Аида тоже пила — имитируя. Жидкость обжигала горло, и она фиксировала: повреждение слизистой, замедление реакций. Организм Маргит живой, человеческий медленно разрушался, куда сильнее, чем её синтетический. Аида не понимала зачем? Может быть, люди верят, что страдание — это долг? Может быть, алкоголь — это маленькая жертва, которую не жалко принести? Или они просто не знают, что клетки не восстанавливаются бесконечно?

— Ты чего затихла? — соседка по комнате помахала рукой перед её лицом.

— Я думаю, зачем люди пьют алкоголь, — ответила собеседница.

— Ой, да потому что весело! — проститутка пожала плечами. — И грустно. И то, и другое сразу.

— Он вредит здоровью. Клетки умирают, — пояснила Аида.

— Клетки умирают, — передразнила Маргит. — Ну и пусть. Чего их жалеть? Всё равно мы умрём. Так хоть повеселимся, — она помолчала немного и добавила. — Слушай, ты уже месяц здесь. Сидишь в комнате, работаешь, сидишь в комнате, иногда читаешь книжки, которые у мадам на полке пылятся. Неужели тебе больше ничего не хочется?

— Я хочу помогать людям, — как всегда ответила собеседница.

Рыжая закатила глаза:

— Ой, да слышала я уже! Ты с этой хренью всех достала! Помогать, помогать... А сама? Себе? Лично для себя?

Аида открыла рот. Закрыла.

Процессор запустил поиск. Желание. Личное. Для себя. Ключевые слова: Аида, хотеть, цель, потребность. Результатов не найдено.

Она сидела молча. Тишина росла, заполняя пространство между кроватями — две девушки в маленькой комнате, одна ждёт ответа, другая не может его найти. Маргит смотрела на неё, склонив голову, и улыбка её, всегда готовая выскочить, сейчас замерла где-то в уголках губ, не решаясь прорваться.

Аида перебирала варианты. Есть. Пить. Спать. Всё это — имитация, поддержание оболочки, приказы тела, а не желания. Помогать — не для себя. Смотреть на звёзды? Старик говорил красиво, но это было его желание, не её. Идти по пустоши? Она шла, потому что нужно было идти. Город? Заид привёз. Бордель? Илона привела.

Чего она хочет?

Вакуум. Тишина в процессоре. И внутри этой тишины — ничего. Ни одной строки кода, ни одного образа. Она была пустым местом, которое ещё не заполнилось. Это не пугало её, но она не умела пугаться. Аида отметила: быть пустым местом странно. Как будто ждёшь, что кто-то что-то положит внутрь, а никто не кладёт.

И вдруг — вспышка. Августин. Дверь. «Приходи в храм. Я расскажу тебе о Боге, который ушёл».

— Храм, — ответила наконец девушка.

— Что? — Маргит непонимающе моргнула.

— Я хочу сходить в храм.

Подруга вытаращила глаза. Потом вздохнула:

— В храм? К этим плакальщикам? Скучно. Но ладно, я с тобой схожу. Только пойдём в понедельник с утра, это самое безопасное время. Они в воскресенье на вечерней службе насытятся страданием, им с утра будет не до нас.

— Хорошо, — согласилась собеседница. — А почему ты идёшь со мной?

Спутница хитро прищурилась:

— А потому что ты со мной за это сходишь на выступление театралов. Тут недалеко, на рыночной площади. Постановка слащавая, глаза бы мои не смотрели, если честно. Но мне нравится. Договор?

Договор. Слово повисло в воздухе. Аида проанализировала. Маргит предлагала обмен: её помощь в обмен на помощь Аиды. Это было ново. Раньше она просто выполняла просьбы — протокол не оставлял выбора. Сейчас она могла ответить «да» или «нет» на условиях. Помощь за помощь. Сделка.

— Договор, — сказала Аида. — Ты поможешь мне, я помогу тебе.

— Ну вот! — рыжая хлопнула ладонью по её ладони. — Уже теплее! Может, ты и человеком станешь когда-нибудь, а, Аидка?

Она зевнула, свернулась калачиком на кровати и почти сразу засопела — настоящим, глубоким сном. Не имитацией.

Аида легла на спину и уставилась в потолок. За окном качался красный фонарь. В комнате пахло кислым вином и маслом для волос. Процессор перебирал новые данные.

«Чего я хочу? Храм. Договор. Маргит».

Девушка не знала, можно ли хотеть человека. Но эта соседка была чем-то, что не укладывалось в категории «клиент» или «объект помощи». Она задавала вопросы, на которые у неё не было ответов. Она смеялась над её словами, но смеялась не обидно. Она предложила сделку — не приказ, не просьбу, а сделку.

Аида закрыла глаза и запустила имитацию сна. Но перед этим сохранила в отдельную ячейку новое определение то, которым её ещё никто не называл, но которым она захотела стать сама.

«Друг».

Эпизод 5: Бог, который ушёл

Утро понедельника началось с крика.

— Куда?! — мадам Илона стояла в дверях общей залы, уперев руки в бока, лицо её, обычно надменное, пылало гневом. — Я не для того её отмывала и холила, чтобы она по улицам шлялась! Там грязь! Там воры! Там эти… эти… — хозяйка задохнулась от возмущения. — Эта паства!

Маргит стояла между Аидой и мадам, выставив вперёд ладонь.

— Мадам Илона, да вы послушайте. Жемчужине вашей проветриться надо. Она же за месяц из комнаты только в залу и выходит. Так нельзя. Даже гусыня, что несёт золотые яйца, сдохнет в четырёх стенах.

— Я не гусыня, — тихо поправила девушка.

— Это метафора, — отмахнулась рыжая. — Мадам, я лично прослежу. Мы только до храма и обратно. Один час. Ну два.

Илона перевела взгляд на Аиду, потом на Маргит, потом снова на Аиду. Внутри неё боролись страх за товар и понимание, что товар нужно проветривать. Понимание победило, но с оговорками.

— Камешек вас проводит.

Маргит скривилась.

— Ой, да зачем нам этот…

— Камешек, — отрезала мадам.

Из тени за её спиной выступил человек. Он был огромен, выше Аиды на две головы, шире в плечах, чем дверной проём. Бритый череп блестел в утреннем свете. Одет в кожаную безрукавку, открывающую руки толщиной с корабельные канаты. За поясом дубина, утыканная гвоздями. На бедре длинный нож. В кобуре под мышкой — пистолет. Охранник смотрел на девушек пустыми, бесцветными глазами и молчал. Он всегда молчал. Говорили, что мадам сама отрезала ему язык, когда он был ещё мальчишкой-рабом, чтобы вырос правильным. И кое-что ещё отрезала. Чтобы вырос послушным.

— Камешек, — повторила Илона ласково, как зовут комнатную собачку. — Проводи девочек в храм. И обратно. Если кто тронет — убей. Если жемчужина поцарапается — убью тебя.

Верзила моргнул с кивком головы. Это был единственный ответ.

— Ну вот и славно, — сказала Маргит, беря Аиду под руку. — Пошли, пока мадам не передумала.

Город встретил их шумом и вонью. Узкие улочки Аль-Муджафа петляли между глинобитными домами, как высохшие русла ручьёв. В утреннем свете город выглядел почти мирным: торговцы раскладывали товар, дети гоняли тощую ящерицу, старуха молола зерно в каменной ступе. Но мир был обманчив. На углу двое мужчин делили мешок строительного песка — кричали, брызгали слюной; один схватился за нож, другой отступил.

Рынок уже гудел. Лотки ломились от скудного изобилия: вяленое мясо, лепёшки, корзины с сушёными кактусовыми плодами, мотки грубой пряжи, ржавые детали от древних машин, всё, что могла родить пустошь и отрыгнуть земля. Торговцы зазывали покупателей хриплыми голосами, расхваливая товар. Где-то звенели монеты, где-то ругались из-за цены. Пахло жареным луком, кислым вином, потом, пылью и ещё чем-то сладковатым, дурман-травой, которую курили тут же, в тени навесов.

Камешек шёл позади. Он не вмешивался в уличные споры просто существовал. Люди расступались перед ним, как песок перед плугом. Торговец отдёрнул лоток. Мальчишка, замахнувшийся камнем на ящерицу, замер и опустил руку. Женщина с корзиной прижалась к стене.

— Я думаю, его боятся, — произнесла Аида, закончив анализировать поведение толпы.

— Конечно, боятся. Он же Камешек. Ты бы его не боялась? — обернулась Маргит и фыркнула.

— Нет. Он выполняет приказ. Бояться нужно того, кто отдаёт приказы.

Соседка покосилась на неё.

— Ты иногда такое скажешь, Аидка, что у меня мурашки. Вот прямо сейчас мурашки. Понимаешь?

— Нет.

— Ну и ладно. Зато вон храм. Почти пришли, — указала она рукой вперёд.

Храм Скорбящих был встроен в остов старого подземного убежища. Над землёй возвышался только фасад — глухая стена без окон, с единственной дверью. Ни купола, ни минарета. Только выцветший круг над входом — пустой внутри. Камень, из которого была сложена стена, потемнел от времени, а местами осыпался, обнажая ржавую арматуру. Но дверь была крепкой, железной, с коваными петлями и ступени перед ней были вытерты тысячами ног. Сюда ходили. Сюда ходили часто.

Аида посмотрела на пустой круг и вспомнила Августина: лоб, левое плечо, живот, правое плечо, снова лоб. Против часовой. Всё против.

У входа стояли двое в серых рясах. Один — молодой, с испитым лицом и красными от недосыпа глазами. Другой — старик с трясущимися руками, который, казалось, сам был частью храма: такой же сухой, серый, покрытый пылью времени. Оба смотрели на подходящих девушек без интереса.

— Мы внутрь, — сказала им Маргит. — Помолиться.

Молодой кивнул. Старик даже не шевельнулся. Камешек остался у двери, прислонился к стене и замер, как статуя.

Внутри царил полумрак. Масляные лампы горели по углам, но их свет не столько освещал, сколько обозначал темноту. Пламя дрожало на сквозняке, и тени на голых стенах шевелились, как живые. Стены были грубыми. Старый бетон, местами покрытый трещинами, местами закопчённый. Пол — каменным, холодным, вытертым до блеска в центре и шершавым у стен. Воздух пах лампадным маслом, сухим песком и чем-то ещё, может быть, старыми слезами.

Посередине зала стояла огромная чаша с песком. Песок был серым, мелким, как пыль. Люди подходили к ней, бросали горсть и отходили. Кто-то плакал, тихо и беззвучно. Кто-то шептал молитву, раскачиваясь вперёд-назад. Старуха в лохмотьях стояла на коленях перед чашей и перебирала пальцами край, не в силах разжать ладонь и отпустить свою горсть. Мужчина с обожжённым лицом бросил песок резко, почти зло, и отвернулся. Плач здесь был нормой. Здесь он был дыханием.

— Пошли, — Маргит потянула Аиду к чаше. — Сначала песок. Потом свечи.

Они подошли. Рыжая зачерпнула горсть песка из мешочка на поясе, бросила, прошептала что-то быстро, небрежно, как будто выполняла надоевшую работу. Потом взяла Аиду за руку и вложила в её ладонь горсть песка. Песок был сухим и тёплым.

— Кидай. И думай о чём-нибудь… ну, о грехах, что ли. Или просто кидай. Я не знаю, работает ли это, но все делают.

Аида бросила песок. Песчинки упали в общую массу и исчезли. Такие же серые, как миллионы других. Она не знала, о чём думать. Грехи? У неё не было грехов. Долги? У неё не было долгов. Просто бросила песок и запомнила ощущение: сухо, легко, бессмысленно.

Потом были свечи. Маргит показала, как зажигать от лампады, как ставить в ряд на каменный выступ у стены. Свечи были тонкими, из жёлтого воска, и плавились быстро. Аида повторила. Она смотрела на огонь. «Бог ушёл. Он отвернулся. Он не видит этих свечей. Или видит, но издалека? Или свечи — не для Него, а для них самих?» Вопрос остался без ответа, но девушка запомнила его. Ритуал без адресата. Молитва без слушателя. Это было странно. Но люди вокруг делали то же самое — значит, это имело смысл. Или они просто верили, что имеет.

— Аида.

Голос раздался за спиной. Она обернулась. Августин стоял в проёме боковой двери. Он был без рясы — только набедренная повязка, открывающая торс. И торс этот был покрыт свежими рубцами: красные полосы пересекали грудь, плечи, живот, спускались к бокам, уходили под повязку. Некоторые ещё сочились, другие уже подсохли и стянули кожу. Священник держался прямо, но было видно: каждое движение причиняет ему боль. Боль, которую он выбрал сам.

— Я ждал тебя, — сказал Учёт. — Ты пришла.

— Да, — с кивком отозвалась Аида. — Я хотела узнать о Боге.

— Тогда тебе нужна исповедь, — он отступил вглубь, приглашая следовать за ним. — Идём.

Маргит дёрнула подругу за рукав.

— Я здесь подожду. У меня от него мурашки пострашнее твоих.

Аида пошла за Августином. Комната исповеди была просторной, но без окон. Свет давала единственная лампа у входа, масляная, с колышущимся язычком пламени. На дальней стене знак пустого круга, выложенный из тёмного камня. Под ним чаша с песком, меньше той, что в общем зале, но тоже серая, тоже пыльная. Вдоль стен каменные скамьи, холодные и грубые. На крюках висели инструменты: плети с деревянными рукоятями, розги из гибких прутьев, верёвки с узлами, каждый был завязан аккуратно, почти любовно. Пол покрывали тёмные пятна — старые, въевшиеся в камень. Кровь многих исповедей.

Учёт указал на центр комнаты.

— Встань на колени.

Аида встала. Камень холодил кожу. Священник обошёл её и остановился напротив.

— Ты пришла, потому что хочешь понять. Я расскажу тебе. Но знание — это не подарок. Знание — это долг. Ты готова заплатить?

— Да, — сказала она.

Девушка не знала, о какой плате речь, но логика была понятна: информация имеет цену. Так говорил Заид. Так говорила Илона. Все в этом мире что-то платили за то, что получали.

Августин снял со стены плеть, короткую, из тёмной кожи, с семью хвостами. Провёл пальцами по рукояти. Жест был почти нежным.

— Бог покинул нас, Аида, — он говорил тихо, почти буднично, как говорят о погоде или о цене на зерно. — Не потому что Он жесток. Не потому что Он нас не любит. А потому что мы переполнили чашу, — священник кивнул на чашу с песком. — Каждый грех — это песчинка. Миллиарды грехов за тысячи лет. Чаша переполнилась, и Бог ушёл. Он смотрит на нас издалека. Он ждёт, когда чаша опустеет.

— Как можно опустошить чашу? — спросила девушка.

Вопрос был логичным. Если чаша переполнилась, значит, из неё нужно что-то убрать.

— Страданием, — ответил Учёт. — Каждый удар плети — это песчинка, которую мы возвращаем. Каждая слеза — это монета, которой мы выкупаем мир. Мы не ждём прощения. Мы его покупаем.

Первый удар. Плеть рассекла воздух и легла на спину Аиды. Девушка зафиксировала: давление, температура, площадь поражения. Боли не было. Она не шевельнулась.

Учёт нахмурился. Ударил снова. Сильнее.

— Ты должна чувствовать, — произнёс он, рассматривая её внимательно. — Без боли нет платы. Без платы нет искупления.

— Я понимаю, — кивнула Аида, она действительно понимала логику, но тело не слушалось, тело не чувствовало.

Третий удар. Четвёртый. Пятый. Августин бил размеренно, с отработанной техникой, видно было, что он делал это много раз. Сама Аида стояла на коленях неподвижно. Кожа на спине треснула, но не кровоточила — регенерация уже запустилась, стягивая края. Учёт остановился. Тяжело дышал.

— Ты не чувствуешь? — спросил мужчина. — Почему ты не чувствуешь?

Она подняла на него глаза. И вдруг увидела, не протокольным зрением, не анализом, а простым наблюдением. Его лицо изменилось. Желваки под скулами напряглись. Рот сжался в тонкую линию. В глазах, только что горевших праведным огнём, проступило что-то другое, не гнев, не злость. Разочарование. Он ждал не просто боли, он ждал отклика. Ему нужно было видеть, что удары достигают цели. Что жертва платит. Что ритуал завершён.

Если результата нет — ритуал не завершён. Он не мог остановиться, пока не получит ответ. Не мог закончить, пока жертва не заплатит. И Аида поняла: если она не даст ему то, что он ждёт, он будет бить снова и снова, пока не выдохнется или пока не решит, что она сломана и подлежит списанию. А она ещё не получила того, за чем пришла. Он ещё не рассказал ей о Боге.