Полная версия:
Андрей Ра Ангел пустоши
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Утро наступило быстро. Солнце ещё только показалось над барханами, а Заид уже запрягал своё тощее животное. Аида проснулась раньше, имитация сна отключилась, едва первые лучи коснулись горизонта. Они выдвинулись в путь без долгих сборов.
Телега катилась сквозь утро.
Солнце поднялось над барханами и висело теперь сбоку — красноватое, раздутое, заливающее пустошь медным светом. Воздух дрожал от жары. Песок сменился каменистой равниной, и колёса телеги застучали по утрамбованной колее.
Заид правил молча, лишь изредка цокал языком, подгоняя ящерицу. Аида сидела рядом, положив сумку на колени. Халат расползся по швам ещё сильнее, старая ткань не выдерживала дороги. Грудь почти не была прикрыта, и всякий раз, когда телегу встряхивало на камнях, ткань сползала с плеча. Она этого не замечала. Смотрела вперёд, на дорогу, на горизонт, на мир, который становился всё более населённым: попадались другие телеги, одинокие путники, остовы хижин, полузасыпанные песком.
— Ну и погодка, — проворчал Заид, заполняя тишину. — Третий день без ветра. Это плохо. Без ветра песок не движется, а без движения он мёртвый. Как кровь без сердца.
Аида перевела взгляд на него.
— У песка нет крови.
Старик моргнул. Хмыкнул.
— Ну, это я так, к слову. Красиво говорю. Ты, Аида, всё понимаешь буквально?
— Я понимаю слова.
— Ага, — он снова покосился на неё, на плечо, на грудь, и поспешно отвёл взгляд. — Слова — это хорошо. Не все их понимают. Некоторые только рычат и стреляют.
Она не ответила. Смотрела на горизонт.
— А я вот всегда говорил: язык — это то, что делает нас людьми, — продолжал возница. — Без языка мы звери. Без языка мы... эх...
Он замолчал, не закончив. Спутница не спросила, что старик хотел сказать.
Впереди уже виднелись очертания города: низкие глинобитные стены, мачты ветряных насосов, дым от печей. Заид вдруг натянул поводья. Животное остановилось.
— Почему мы остановились? — спросила Аида.
Караванщик помолчал. Потом повернулся к ней всем телом, и взгляд на этот раз не отводил.
— Прости, — сказал он, голос звучал иначе, глубже, с хрипотцой. — Просто ты... своими... — Он осёкся и махнул рукой в сторону её груди. — Светишь так, что я прям духом молодею. Можно потрогать хоть? Небольшая благодарность за помощь.
Девушка смотрела на него ровно. Протокол помощи не активировался — слово «благодарность» не было командой. Но внутри выстроилась логическая цепь: Заид помог ей. Он везёт её в город. Люди благодарят за помощь. Благодарность — это нормально. Это правильно.
— Хорошо, — сказала она. — Если это поможет, можно.
Заид шумно выдохнул. Протянул руку и коснулся её груди. Пальцы у него были сухие, шершавые, узловатые, но прикосновение вышло удивительно бережным. Он не сжимал, не хватал — гладил, как гладят дорогую ткань или старую книгу. Дышал часто, но старался дышать тихо.
— Вот же ж... — прошептал он. — Я уж и забыл, какая она бывает... кожа... мягкая... как масло... как шёлк... Вот же ж...
Внутри Аиды мягко включилась подпрограмма С/Б. Она не заметила перехода. Просто тело само немного развернулось, открывая доступ, приглашая. Плечи ушли назад. Спина выгнулась ровно настолько, чтобы грудь легла в ладонь удобнее. Губы приоткрылись. Дыхание стало чуть глубже, с лёгкой придыханкой. Она не контролировала это — тело знало, как вести себя с тем, кто хочет прикоснуться.
Заид заметил перемену. Пальцы стали смелее. Прикосновения — настойчивее.
— Какая же ты... — он скользнул второй рукой под халат, провёл по талии. — Тёплая... настоящая... не мираж...
Аида имитировала вздох. Тело выгнулось навстречу. Заид застонал сквозь зубы. Пальцы сжались сильнее, почти до боли, но боль не приходила. Аида наблюдала за происходящим отстранённо, как за чужой сценой. Её тело делало всё само: ритм дыхания, расширенные зрачки, приоткрытые губы, тихий стон, прозвучавший ровно в тот момент, когда это было уместно. Имитация удовольствия. Безупречная.
Заид отстранился. Дышал тяжело, утирал лоб.
— Да... стар, но руки помнят, — он довольно усмехнулся, но с грустинкой. — А ты просто чудо, ангелочек посреди этого вымершего мира.
Ангелочек. Производное от «ангел». Слово мягко щёлкнуло в её процессоре, соединяясь с тем, что сказал умирающий, и с активацией С/Б. Она не знала, кто такие ангелы. Но если второй человек за короткое время называет её так — наверное, она и есть ангел. Логично.
— Да, — кивнула девушка — Наверное.
Заид хмыкнул, не поняв. Ему и не нужно было понимать. Он взял поводья.
— Поехали. Скоро город. Ты вот что... прикройся получше. Неприлично так.
Аида запахнула халат, насколько позволяла ткань. Получилось не очень. Но Заид больше не смотрел.
Город назывался Аль-Муджаф. Так было написано на указателе у ворот — по-арабски и по-английски. Стены из глины и битого камня, над ними — мачты с ветряками, флюгера, полотнища ткани, защищающие улицы от солнца. Ворота были открыты, но у входа стояли трое. Охранники. У одного на поясе — револьвер. У второго за спиной — винтовка с продольно-скользящим затвором. У третьего — дубина с гвоздями и длинный нож на бедре.
Аида отметила оружие мгновенно: каждую единицу, её калибр, состояние, расстояние. Информация легла ровным слоем поверх сознания и замерла в ожидании.
— Заид! — окликнул тот, что был с дубиной. — Ты кого притащил?
— Племянница моя, — старик широко улыбнулся. — Троюродная. Родители померли, вот хочу пристроить.
— Ага, как же. Племянница, — охранник подошёл ближе.
Он был крупным, лысеющим, с красным лицом и маслянистыми глазами. От него пахло потом и луком.
— Ты, Заид, брехло старое. Никогда у тебя не было племянниц.
— Мало ли чего не было. Теперь есть, — возразил возница.
Стражник обошёл телегу и остановился напротив Аиды.
— Эй. Как звать?
Она подняла на него глаза.
— Аида.
— Аида, — хмыкнул мужчина. — Откуда?
— Я не помню.
— Не помнишь? — верзила наклонился ближе. — А что помнишь?
— Я могу помогать, — ровным голосом ответила девушка.
Охранник уставился на неё. Потом перевёл взгляд на Заида.
— Слабоумная, — пояснил старик доверительно. — Голова плохая совсем. К мадам Илоне хочу пристроить. А остальное… — он сделал жест в сторону Аиды. — …видишь, в порядке.
Стражник снова посмотрел на неё. Медленно, оценивающе — от босых ног до спутанных волос. Он протянул руку и провёл ладонью по её бедру. Грубая кожа, грязные ногти. Аида не шелохнулась. Тогда верзила отвёл край халата и заглянул между ног. Розовая синтетическая плоть, влажная, безупречная. Дыхание охранника стало тяжелее. Он задержал взгляд на секунду, две, три. Аида не отодвинулась. Не изменилась в лице.
— Ладно, — выдавил он, отступая. — Проезжайте.
Заид дёрнул поводья. Телега тронулась. Но стражник шагнул следом и положил руку на борт.
— Эй, малышка. Как освоишься, обязательно поможешь мне с этим. — Он указал на свой пах. Штаны оттопыривались.
Аида посмотрела на его пах. Потом на лицо. Помочь — это слово она знала.
— Помогу, — сказала путница и начала вставать с телеги, потому что тело уже готовилось: поднималось плавно, бедро уходило в сторону, рука тянулась к его ремню.
— Аидочка! — Заид схватил её за плечо и усадил обратно. — Конечно поможешь, но позже. Когда заплатит.
Девушка замерла. Помочь — хорошо, но Заид сказал «позже» и она остановилась. Почему? Просьба была. Желание помочь тоже. Но тело слушалось не её. Что-то внутри приняло слова старика как команду, хотя она не понимала, как это работает. Она села обратно. Руки легли на колени.
Охранник загоготал.
— Вот это я понимаю! Слабоумная, а своё дело знает! Давай, Заид, вези её Илоне. Я зайду вечерком.
Телега проехала ворота. Город открылся: узкие улочки, глинобитные дома, люди, прячущиеся в тени. Запахи: пот, жареное мясо, пряности, гнилые фрукты, моча. Аида впитывала всё: звуки, цвета, лица. Не анализировала, просто запоминала.
Заид остановил телегу у трёхэтажного здания на восточной окраине. Над дверью покачивался красный фонарь из мутного стекла. Изнутри доносилась музыка — струнная, протяжная. Старик слез с козел, помог Аиде спуститься. Она ступила босыми ногами на горячую каменную мостовую.
— Пошли, — сказал он.
Внутри было сумрачно и пахло сладким дымом: тяжёлым, пряным, с горьковатой ноткой пережжённого сахара. Дым висел слоями: у пола гуще, под потолком реже, и в этом мареве движения казались замедленными, а голоса — приглушёнными, будто доносились из-под воды. Низкий зал тонул в подушках — они лежали всюду: на полу, вдоль стен, на низких деревянных помостах, заменявших мебель. Ткани были тёмными, вытертыми до блеска в тех местах, где их касались чаще всего. Занавески из бус отделяли зал от боковых комнат, и бусы: стеклянные, костяные, деревянные тихо перезвякивали на сквозняке, хотя никакого сквозняка не было.
У стены, на грубо сколоченном столике, горела масляная лампа, и пламя в ней вздрагивало в такт шагам. Пахло не только дымом: ещё потом, кислым вином, маслом для волос и чем-то мускусным, животным, что сочилось из самих стен. Лестница наверх уходила в темноту, и оттуда, сверху, доносился смех: низкий, женский, прерывистый. Не весёлый, а какой-то механический, как будто его включали и выключали по необходимости.
Из-за занавески вышла женщина.
Мадам Илона была крупной — не толстой, а именно крупной, с широкими плечами и мощным бюстом. Кожа смуглая, с оливковым отливом. Лицо властное, с резкими чертами, но не злое. Глаза умные, цепкие, всё подмечающие. Она окинула взглядом Заида, потом Аиду, и уголки её губ дрогнули.
— Заид. Опять притащил что-то.
— Мадам Илона, — старик поклонился. — Вот, девочка тебе новая. Глупенькая немножко, — он постучал пальцем по виску. — Но зато какая. Ты глянь.
Илона подошла ближе. Обвела Аиду взглядом, профессиональным, оценивающим. Обошла кругом. Остановилась. Помолчала.
— Имя?
Девушка молчала, не понимая, что вопрос адресован ей. Заид подтолкнул её локтем.
— Аида, — ответила она.
— Аида, — повторила хозяйка. — Красивое. Откуда?
— Я не помню.
Илона перевела взгляд на Заида. Тот развёл руками — мол, я же говорил.
— Ты хочешь здесь работать? — спросила мадам, снова обращаясь к Аиде.
— Я хочу помогать.
Илона приподняла бровь.
— Помогать? — она усмехнулась. — Ну, здесь ты сможешь многим помочь. Очень многим, — женщина повернулась к Заиду. — Сколько?
— Двадцать динаров, — назвал он свою цену.
— Десять, — фыркнула собеседница.
— Пятнадцать.
— Двенадцать. И ты исчезнешь.
— Двенадцать, — согласился старик.
Пока они торговались, Аида смотрела по сторонам. Красные фонари, занавески из бус, запахи, музыка. Женщины, проходящие мимо: полуголые, с крашеными лицами. Мужчины на подушках. Смех. Стоны сверху. Она не знала, что это за место, но чувствовала: здесь помогают. Многим. Часто.
Илона отсчитала монеты. Заид ссыпал их в кошель и повернулся к Аиде.
— Ну, бывай, ангелочек. Спасибо за компанию.
Он пошёл к выходу, но у двери задержался. Обернулся, открыл рот — будто хотел что-то сказать. Не сказал. Махнул рукой и вышел.
Илона подошла к Аиде вплотную. Помолчала. Потом взяла её за подбородок и повернула лицом к свету.
— Значит, помогать хочешь, — произнесла она. — Это хорошо. У меня как раз есть, кому помочь.
Эпизод 3: Сосуд греха
Остаток дня Аида провела в воде и маслах. Две женщины, немолодые, молчаливые, с сильными руками, отвели её в заднюю комнату, где стояла большая медная ванна. Воду грели на жаровне и носили вёдрами; вода была мутной, с примесью глины, но тёплой. Халат — старую ткань, расползшуюся по швам, сняли и выбросили не глядя. Девушка стояла обнажённая посреди комнаты и не испытывала неудобства. Она не знала, что наготы нужно стыдиться.
Её усадили в ванну. Женщины тёрли ей спину, плечи, грудь жёсткими мочалами из кактусового волокна, с песком и золой. Грязь пустоши сходила слоями. Волосы мыли долго, расчёсывали, смазывали маслом. Аида сидела неподвижно и наблюдала. Прикосновения были грубыми, но не злыми, рабочими. Так моют вещь, которую хотят продать подороже.
Потом её вытерли и уложили на кушетку. Одна из женщин достала пасту из хны и принялась наносить узоры на ступни и ладони. Другая занялась лицом: подвела глаза углём, тронула губы краской. Она не сопротивлялась. Тело расслаблялось само, подчиняясь чужим рукам. Где-то глубоко внутри тихо работала подпрограмма С/Б — не включаясь полностью, но подготавливая оболочку к тому, для чего была создана. Кожа становилась мягче, губы ярче, взгляд глубже.
К вечеру вошла Илона. Мадам окинула Аиду взглядом и на секунду её деловое лицо дрогнуло. Перед ней сидело нечто, не существовавшее в этом мире: чистое, нетронутое, без единого шрама, без единого синяка. Кожа светилась, глаза блестели, чёрные волосы шёлком лежали на плечах. Женщина обошла вокруг, как оценщик на аукционе, и в голове её колотилась одна мысль: «Двадцать лет держу заведение, и ни разу такого товара. Шлюхи рождаются шлюхами, умирают шлюхами, а эта будто с неба упала. Хотя какое там небо, с неба падает только песок».
— Встань, — сказала хозяйка.
Аида встала. Та провела рукой по её талии, по бёдрам. Пальцы были холодными и точными, как у хирурга.
— Раздвинь ноги.
Девушка подчинилась. Женщина опустилась ниже, осмотрела, потрогала. Хмыкнула. Поднялась.
— Девственница, — произнесла мадам, скорее себе самой. — Надо же. В наше-то время.
Она мысленно усмехнулась: «Двадцать лет, и ни одной целой. Все драные, битые, мятые, как старые тряпки. А эта… будто вчера родилась. Интересно, кто тебя вырастил, дурочка? Кто-то очень старался. Для себя старался. И не уберёг».
Илона села напротив, закурила тонкую трубку с дурманящей травой. — Аида, ты была с мужчиной?
Девушка посмотрела на неё без понимания. Была? Где была? Вопрос повис в воздухе. Илона вздохнула.
— Точно. У тебя же с головой беда, — она затянулась трубкой, выпустила дым и задумалась на секунду. — Ну-ка, вспоминай. Ты помогала уже мужчинам?
— Да, — ответила Аида. — Я раз работала рукой и Заид мял мне грудь.
— И всё?
— Я справлюсь.
Хозяйка улыбнулась. Улыбка была почти тёплой, насколько вообще могла быть тёплой у женщины, продававшей людей.
«Справишься», — подумала она, выпуская струйку дыма. — «Ну конечно. Все они справляются, пока не начнут ныть. Хм. Странная. Совсем без страха. Без стыда. Смотрит как... даже не знаю, как кто. Посмотрим, что из тебя выйдет, глупышка».
— Конечно, справишься. Тут и учиться нечему. Ты, главное, не бойся. Они сами тебя научат. Они всегда сами учат, — она выпустила ещё струйку. — Ты просто лежи и делай, что говорят. Остальное тело сделает за тебя, а тело у тебя — подарок. Цветок посреди навозной кучи. Ты меня озолотишь, девочка и себя конечно тоже. Ты не понимаешь этого сейчас, но ты поймёшь. Когда-нибудь. Может быть.
Женщина говорила откровенно, без прикрас, так говорят с ребёнком или со слабоумным, не ожидая, что тебя поймут или осудят. Аида слушала. Она действительно не понимала половины, но запоминала каждое слово.
— Ты будешь моей жемчужиной, — продолжала Илона. — А жемчужину не кидают в грязь. Первый клиент у тебя будет особенный. Не шахтёр вонючий, не охранник с грязными руками. Человек достойный. Из храма. Из тех, что вечно плачут и молятся.
Мадам усмехнулась, и в усмешке этой было куда больше презрения, чем веселья.
— Святоша. Ханжа. Грехи он считает. Долги подсчитывает, а сам приходит сюда раз в месяц и платит втрое. За что, спрашивается? За то, чтоб девочка помоложе была. Почище. А где я ему в наше время чистых возьму? — Илона выпустила клуб дыма в потолок. — Но он всё равно ходит. Надеется. Двадцать лет надеется. Я ему товар, он мне деньги. И оба мы знаем, кто из нас честнее. Я хотя бы не молюсь после того, как кончаю
— Из храма? — переспросила Аида.
— Ну да. Учётом себя называет. Смешно. Учёт, как будто грехи это циферки в гроссбухе. Хотя для него, наверное, так и есть. Он их записывает, складывает, вычитает. По ночам приходит сюда и мнёт моих девочек, пока не заплачет.
Мадам покачала головой.
— Тебе не нужно это. Тебе нужно просто быть красивой и послушной. Справишься?
— Да, — кивнула собеседница. — Я хочу помогать.
Хозяйка поднялась и направилась к двери.
— Вечером придёт. Будь готова.
Учёт прибыл, когда красный фонарь уже зажгли. Снаружи, у входа, мадам Илона встретила его с притворной улыбкой. Он был высок, сух, с бритой головой и серыми, глубоко посаженными глазами. Одет в серую рясу, подпоясанную верёвкой с множеством узлов. На шее знак — круг, пустой внутри. Он не был похож на других мужчин, приходивших в заведение: ни грубости, ни жадного блеска в глазах. Держался прямо. Смотрел холодно и от этого казался особенно лицемерным.
— Учёт, — Илона чуть склонила голову. — Какая честь.
«Какая же ты мразь», — подумала она, не переставая улыбаться. — «Стоишь тут, как стервятник над падалью, весь из себя чистый и святой, а через час будешь хныкать в подушку и завязывать новый узелок».
— Мадам Илона, — голос у него был сухой, как песок. — Я слышал, у вас новый цветок.
«Она всего лишь старая сводня, но через неё Господь посылает мне испытание и наказание. Ей зачтётся.»
— Да, — хозяйка улыбнулась. — Совсем свежий. Нетронутый. Вам такое понравится.
— Не мне, — поправил собеседник. — Пастве.
— Конечно, — женщина повела его по лестнице. — Вы направляете, они платят. Я предоставляю помещение. Все в выигрыше.
— Все в долгу, — поправил её Августин. — Но долг можно оплатить.
Они достигли верха лестницы, Илона указала на дверь в конце коридора.
— Красная дверь. Не повредите товар и помните — тройная плата.
— Грех — это долг. Долг я оплачу сполна.
Мадам проводила его взглядом и, когда он отошёл достаточно далеко, сплюнула на пол. «Тварь. Святая тварь. Хоть бы ты когда-нибудь подавился своим грехом».
Учёт открыл дверь и замер на пороге. Комната была маленькой, но чистой. Масляная лампа отбрасывала мягкий свет. На кровати, застеленной белым сидела она. Босая, в простом светлом одеянии, подпоясанном на талии. Волосы чёрным водопадом стекали на плечи. Кожа — ни шрама, ни язвы, ни отметины. Глаза голубые, чистые, смотрели на него без страха и без стыда. Она не отводила взгляд. Не кокетничала. Просто смотрела.
Человек в серой рясе медленно закрыл за собой дверь.
— Кто ты? — спросил он, голос прозвучал глухо.
— Аида.
— Аида, — повторил мужчина. — Имя древнее. Языческое. Но красивое.
Он обошёл комнату, не приближаясь. Двигался медленно, как человек, привыкший к ритуалу.
— Ты знаешь, кто я?
— Нет.
Священник остановился у стены, глядя на неё через плечо. Глаза блестели в полумраке.
— Меня называют Учётом. Я веду счёт. Это моя работа. Это моё служение, — человек помолчал. — Грехи, Аида. Я считаю грехи.
Девушка не знала, что такое грехи, но слово прозвучало весомо.
— Я могу помогать, — сказала она.
— Помогать? — Августин криво усмехнулся, почти болезненно. — Да. Ты будешь помогать. Ты поможешь мне оплатить долг, — он шагнул ближе. — Подойди.
Девушка поднялась и подошла. Учёт оказался выше на голову. От него пахло сухими травами и старым пергаментом. Мужчина поднял руку и коснулся её лица так, как касаются священной реликвии: с трепетом и ужасом.
— Кожа как шёлк. Ни порока. Ни изъяна, — он говорил тихо, почти шёпотом. — Ты не человек. Ты — испытание. Ты послана, чтобы проверить меня, и я принимаю это испытание.
Пальцы скользнули по шее, по плечу, стянули ткань. Одеяние упало на пол. Аида стояла обнажённая в свете лампы, и Августин застонал сквозь зубы, как от боли.
— Господи, — выдохнул священник. — Ты ушёл, но Ты видишь. Ты видишь меня. Ты видишь её. Ты знаешь, что я делаю. И Ты молчишь.
Он рывком притянул её к себе. Поцелуй вышел жёстким — не любовным, почти агрессивным, будто он вгрызался в запретный плод, в спелую мякоть, которая не должна была достаться ему. Аида не отвечала, но тело ответило за неё: губы приоткрылись, дыхание стало глубже, руки сами легли на его рясу.
— На колени, — его голос дрожал. — На колени. Так начинается покаяние.
Аида опустилась на колени. Пол был холодным. Учёт развязал верёвку на поясе и распахнул рясу — под ней оказалось голое, костистое тело, с выпирающими рёбрами и тёмными сосками, плоть уже поднялась, налитая кровью и желанием.
— Молись, — сказал священник. — Молись и помогай.
Губы сомкнулись вокруг него — мягко, но уверенно. Язык двигался с нечеловеческой точностью, находя каждую чувствительную точку. Она не знала, откуда это знание, но тело знало. Ритм медленный сначала, дразнящий, с остановками на грани. Августин стоял, вцепившись в её волосы, и читал молитву: сбивчиво, хрипло, перемежая святые слова с грязными стонами. Голова запрокинулась. Пальцы то сжимались на её затылке, то разжимались, дрожа.
— Господи... прости... прости нас... мы лишь прах... — священник толкнулся глубже, и Аида приняла его до конца, без рвотного рефлекса. — Мы платим... мы платим сполна... ещё... не останавливайся...
Она ускорилась. Пальцы скользнули по его бёдрам, массируя, надавливая в такт движениям. Тело мужчины сотрясала дрожь. Он уже не молился — стонал, хрипло, гортанно, как животное.
Августин отстранил её и рывком поднял с колен. Толкнул на кровать. Навис сверху — тощий, бледный, с безумными глазами. Грудь вздымалась. Распахнутая ряса открывала тощий живот и острые тазовые кости.
— Каждый узел... — он нащупал на поясе концы развязанной верёвки, пальцы пробежали по узлам, пересчитывая их машинально, как чётки. — Каждый узел — это страдание. Я завяжу новый. Из-за тебя, — мужчина раздвинул ей ноги. — Сейчас. Смотри на меня.
Он вошёл резко, одним движением. Плоть подалась, непривычная к вторжению, и на белой ткани выступило алое. Кровь на простыне, кровь на бёдрах.
Августин замер. Смотрел на кровь — тёмную, густую, — и не мог отвести взгляд. Вот она, цена. Вот он, момент невозврата. Он только что лишил невинности самую чистую женщину, которую видел в своей жизни, и это было прекрасно. Неправильно. Чудовищно. Сладко.
— Ты... ты чиста... ты действительно чиста... — учёт провёл пальцем по кровавому следу, поднёс к губам.
Солёный вкус. Вкус греха. Вкус власти.
— Господи... какой грех... какой чудовищный, прекрасный грех...
Он начал двигаться, сначала медленно, почти ритуально. Каждый толчок был осознанным шагом в бездну. Он чувствовал, как его тело берёт своё, как похоть пересиливает всё: веру, стыд, страх перед карой. И это было самое страшное, ему нравилось. Нравилось нарушать. Нравилось чувствовать себя не священником, а мужчиной. Зверем. Демоном.
— Я недостоин... я не должен... — шептал он, не останавливаясь. — Но ты... ты здесь... ты — искушение, которому нельзя противиться... и я... я сам пришёл к тебе... я сам выбрал этот грех... я принимаю его... я принимаю тебя... всю…
Мужчина ускорился. Ритм сбился с ритуального на животный. Медленные толчки сменились быстрыми. Нежная дрожь, грубой тряской. Он хватал её за грудь, мял, оставлял красные следы на рёбрах, и каждый синяк на её теле отзывался в нём волной стыда и восторга. Он вдавливал её в кровать, и деревянный каркас скрипел под ними. Пот капал с его лба на её лицо, и он чувствовал его вкус на своих губах — солёный. Как кровь. Как грех.
— Покайся, дочь моя, — шептал он, и голос срывался. — Покайся... мы вместе... вместе заплатим за это... ты и я... слышишь?
