Андрей Иванович Шевченко Тридесятое царство

— Ты прости, мне пора. Придёт время, когда разъяснятся все загадки. Теперь же — главное. Не осуждай нас с Гостомыслом, что послали одного к горам. Но там ты, может, спас Дружину, которую ещё только собирают наши племена. Я знаю, что тебе пришлось побывать у гмуров. Ты мог погибнуть. Дедуня молвит: «Если этот муж вышел из Подземелья, где нет силы Сокола, то он храним самим Родом. А раз так, значит, Светлые боги не оставили наши племена».

Светиславу хотелось остановить девушку, сказать, что причина его спасения в другом, а бог Род помогал, скорее, его отцу, чем ему. Однако Радислава говорила всё торопливее, и в тот миг, когда к ним подъехали Яр и Гостомысл, она, верно, ещё многого не успела высказать.

Светь и старый вещун приветствовали друг друга.

— Главное-то молвила? — Гостомысл ласково улыбнулся внучке.- Она тоже идёт в Дружине. И я, старик, с вами, юными. Значит, Лебёдушка, распустим крылышки, взлетим в поднебесье да на Юг, на Юг?.. А ясные Соколы следом.

— Вот и с родственниками тоже толком не попрощалась, — вздохнула Радислава.- Что же, свидемся. Дедуня молвил, всё у вас с Ярославом будет получаться, только нельзя на себя смотреться.

— Нельзя глядеть в воду?

— Не знаю. Смекай.

Яр подставил колено, и она вспорхнула на лошадь.

— Светь, скажи нашим, что ворочусь ввечеру, — попросил юношу его дядя.

Мужчины тронулись, а девушка замедлилась, словно обвыкаясь к чужому коню. Потом обернулась и, отъезжая, помахала рукой:

— Скажи, если не тайна, чего просил у богов, когда пускал в реку свой венок?! Небось, жену-красавицу да десяток деточек?!

— Всё забавляешься?! Я просил, чтоб боги ясно возвестили нам, переселяться или остаться здесь… А ты?! — крикнул он вдогонку.

Лебедица махнула рукой:

— Потом скажу!

И они умчались в таинственное Взгорье, которое как-то непонятно должно было помочь перелёту двух Лебедей на Юг.

…Наступила выть, время застольничанья, и семья Будислава собралась за столом. Восславив богов, старший дал знак садиться и взялся за нож — резать калачи. Все пребывали в молчании, даже дети, которые не понимали, но чувствовали разладицу между родными. Яр, только что воротившийся и ещё свежий от умывания, с влажными волосами и распустившейся бечевой на тельнице, из-под которой поблёскивал начищенный солоник, сосредоточенно и сумрачно вертел в руках свою ложку. Его Венцеслава — приметил Светь — в этот миг действительно походила на птицу-мать: а она была привезена Яром из племени Уток. Сидела Венца нахохлившись, выпятив плотно сжатые губы, и два птенчика — Воислава и Крутислав — прижались к ней, словно в воздухе над ними кружился какой-то хищник. Горислава и Велислава сидели рядом, одинаково печальные, как будто поровну разделили заботу — возможный ратный поход родных людей. И только в огнище весело потрескивало, и Светиславу даже захотелось сказать что-нибудь бодрое, вроде: «Вот огонь умирает, а чавкает последней дровиной, будто, сорванец, только народился», но дед показывал лицом и каждым движением, что мучается от множества мыслей и забавляться не стоит.

Светь оглядел большую родню, покой, где уместилось бы четыре десятка людей, и подумал: «В последние годы редко подолгу бывал здесь, теперь же могу уехать на долгие месяцы. А летом, может, всей семье придётся бросить это жилище, уйти с Равнины да где-то далеко на Юге строить новое». Подумал, и всё вокруг стало восприниматься таким привычным, нужным, без чего будет трудно обойтись, что, ежели исчезнет из жизни, заберёт с собой часть жизни. В этом жилище он родился, рос, постепенно выходя под навесье, потом бегая с другими детьми по селению, выезжая со старшими в поля, наконец, с дядей Ярославом при оружии отправляясь к границе Леса. Мир расширялся всякий год. И вот, едва ему исполнилось два десятка лет, как он, единственный из Соколов, побывал в Подземелье. А теперь и вовсе — уйдёт глубоко в Лес, за сотни вёрст от Моря. Однако же мир родного жилища не стал с годами маленьким и незначительным. Каждая частица его свежа первым детским впечатлением, которое никогда не уйдёт из души, не прикроется чем-то большим, ибо — первое. Этот стол и его, Светиславово место за ним. Дымник напротив, под потолком, лучше всего видный с его места, отчего дед Будислав завсегда к ночи, поёжившись, спросит: «А что, Светя, дымник-то прикрыт у нас? Откуда свежесть вползает?» Большая глиняная печь в правой от двери стороне родни, кормилица и владычица всего жилища, в котором кроме общей родни — тела, где стряпались и ели, были ещё руки да ноги — припасники, клети да спаленки пяти маленьких семейств, уже без печей и огнищ, с одними лишь постелями. Эту печь прохладными вечерами облепляли дети, гадавшие по запаху, какой пирог пышнеет и набирает тепла внутри — репник, свекольник, луковник… У входа же на спицах висят утирники, и среди них один — с вышитыми по краям чудными золотыми Соколами — подарок Гориславы ему на десяток и восемь лет…

— Чем нас порадуете, сынку? — прервал Будислав тоскливые мысли внука.

Изуславу, к которому обратился старший, было уже шесть десятков и один год, потому обращение «сынку» рассмешило детей. Но дед не прибавил к своим словам ни улыбки, ни весёлости в голосе.

— Чем порадуем?.. А ежели стряпается с душой, то и естся с довольством. Вот мы с Велей, да Зарёй, да с внуком Путеславом, который помогал — дровины рубил да носил — порадуем вас тюрею, похлебкой-крапивницей, дарением весны-красны, да печёной рыбкой-карышем, да морковной паренкой и овсяным киселёчком.

— Что же, сынку, — повторил Будислав ласковое слово.- Ты и говоришь так усладливо, что без снеди станешь сыт. А кисель — то добре, пусть порадуется наш кисельник Ярь. В походе, небось, не дюже накисельничаешь.

— Что, тятя, — поднял Ярослав голову, — уже отпускаешь в Дружину?

— Отпускать или не отпускать тебя — то решать жене твоей да пятерым деткам. Их и спрашивай наперво, а мне сейчас скажи о том, что такое наши великие боги возвестили Ладимыслу о двух славных ратниках, под которыми все угадали вас со Светем? Почему я слышу это от других старших, когда мой сын — друг того седобородого Лебедя, что руководил утром обращением к богам? Ты поведай нам волю богов, а мы станем есть да внимать.

— Родич наш, смекаю, решил перед всеми возвестить лишь то, что вещуны сумели понятно объяснить, — возразил Яр и вместе с другими приступил к еде.- А чего не изъяснили, что неясно и зыбко, на том не стоит опираться в решениях. Да ещё касательных всего народа. Тайны же в этом нет никому. И Любомир, и Ладимысл о совете и гаданиях говорят с любым, кто спросит… Предки-навии сообщили, что после смерти человек всё равно покидает Родину. Важнее не забыть Правь. Если будем идти путём Праведи, боги дадут нам тёплые Земли на Юге, а через три месяца Сварога, через шесть с лишком тысяч лет, наш народ воротится на Острова. На летучей лодке на Север прилетит юный и красовитый бог, подует огненным дыханием-ветром на белую воду и растопит её.

Ярослав, заметив, что дети удивлённо внимают ему и перестали есть, напомнил им, для чего они за столом. И сам он подвинул ближе рыбу и продолжил с перерывами.

— …Тогда за верность Светлым богам потомки аркаидов получат в пользование силу огня, равную самому Солнцу, и Белобоги вместе с людьми выйдут на последнюю битву со слугами Дыя и Вия… Свет и тепло одолеют темень и Студу, наступит время вечного Солнца… Но надобно будет по справедливости разделить богатства, которые откроет людям раскованная от холодного колонтаря Земля. Иначе дух чёрных богов возродится, и всё станет напрасным.

— Неясно, — промолвил Светислав.- Наш народ и в старину уходил на Юг, когда одолевали чёрные боги, возвращался на Север, когда Белые, собравшись с силами, одолевали и вновь заселяли Острова…

— Я понял тебя, — покачал Яр головой.- Видно, наши боги не желают более смиряться с тем, что каждый год Сварога их вместе с людьми, ослабевшими и изнежившими в обильных садах Островов, изгоняют с Севера неутомимые в злобстве потомки Чёрного Змея. И потому они дадут им последний бой и навечно загонят в Подземелье. Чтобы сотворить такое, Сварожичи возьмут себе в помощники тех из людей, кто сохранит верность Прави…

— Ты сам так думаешь или это сказал мудрый Лебедь? — спросил Будислав.

— Навии-предки молвили через наших вещунов, что чёрные боги не удовольствуются Севером, будут посылать на Юг рати своих слуг, и нам придётся биться с ними, ведя за собою все народы, не желающие отступаться от веры отцов. И всякий раз противиться злой силе будет всё труднее, потому что сила та станет возрастать от темноты в наших душах. Гостомысл понимал под этим переход людей на сторону врагов.

— Как такое возможно? — удивлённо спросили сразу все взрослые, оторвавшись от своих чаш.

— А последний бой наш народ будет вести только с одними отступниками из своих, — невозмутимо продолжал Яр, который, видно, уже осмыслил все пророчества.- И будет она длиться одни сутки Сварога…

— Сутки Сварога… семь десятков и два года. Так долго будут ратиться? — не поверил Светь.

— Потому, что со своими. И многие свои перейдут на сторону зла… А одолеют их лишь когда вернутся к древней Праведи, к светлому Закону жизни, и вместо восхваления людей восславят Творца мира.

— И когда же в первый раз явятся слуги чёрных богов? — спросила Зареслава.- Ещё в нашу бытность?

— Провещано, что они станут приходить всякий раз, когда наш народ будет отступаться от Закона предков, от их веры.

Некоторое время ели молча, и только старушка Градислава не ушла в свои мысли, чтобы обдумать сказанное, но укоряла детей, если начинали озорничать, а когда маленький Путеслав попытался сам остудить горячий кисель и дунул так, что брызги упали на стол, что-то утешливо зашептала готовому расплакаться от обиды правнуку.

«Старые люди мудрее, — подумалось Светиславу.- Наша бабуня живёт насущными заботами, а Яр уже в эту пору готов приготовляться к будущему, к великим ратям, до которых, может, тысячи лет. Нам бы сыскать равнину вёрст на сто в длину да хотя бы на два десятка вширь, чтобы не сечь деревья осенью, когда все силы потребуются на устроение новых жилищ. На Юге, верно, всем племенам придётся жить теснее. И Лебеди, и Соколы станут ближе…»

— Что же, — заговорил вновь Будислав, — то, что ты молвил, я слышал не раз на Вещеньях. Верность Праведи мы прививаем детям сызмальства, потому пока опасаться отступничества не следует. А переселение да трудности его не разобщат народ, а сплотят. Думаю так, ибо помню наш уход с Островов. Здесь, у Пояса Рода, злотворцы асилки быстро вынудили нас и помогать племя племени, и ратному делу, и придумкам вроде городьбы. Ты же мне, сынку, скажи, что такое в Нави удумали о вас со Светем? Почему все старшие да матери берёжи мне твердят одно: пусти сына с внуком, им сами боги дают силу вести Дружину.

— Плохо забавляешься, — упрекнула мужа Градислава.- Белые боги никогда не сообщают чьего-либо имени, они только предлагают путь…

— Так какой же он — этот путь? Почему наша небольшая семья должна, когда Соколов целый десяток тысяч, отдавать в поход сразу двух мужей? Не ты ли, жена, говорила Луну назад с Горей, какая красовитая внучка у Острослава?

— Не смущай Светя. Не смущай. Полюбится Тихослава или какая другая, женится хотя бы осенью. Вон наш Яр не в два десятка лет семейственным стал…

— Помню, помню, как ты его корила: найди себе Соколицу. А он слетал к

Котугдани, поохотился да принёс в когтях Утку.

Все засмеялись: и беззлобному препирательству стариков, и повторению семейной шутки о том, как Ярослав искал себе невесту.

— Бабуня права: не обо мне со Светиславом сообщалось, — вмешался Яр, которого — Светь приметил — порадовало, что опечаленная Венцеслава наконец улыбнулась.- Сказано было, что две поганые головы будут думать о том, как лишить потомков аркаидов Земли, а одолеют их два мужчины-родственника да две жены, глядящие а одну сторону…

— …Это, тятя, — слово в слово от Гостомысла, — прибавил Яр не сразу, — вот, объясняй себе как желаешь.

— А что тут объяснять? Вы со Светем уйдёте на Юг, а Венца да Горя станут месяцами с печалью глядеть в сторону Леса да умолять богов да духов, чтобы хранили вас.

— Понимай так. А только осилить Лес можем лишь я и Светислав. И к походу этому я приготовляюсь уже два года, как заговорили о нём впервые и как ясно стало, что Холод не остановится захватом одних лишь Блаженных островов. Я даже поднимался на Березань, вершину, едва видную отсюда, и знаю, куда вести людей.

— Твои приготовления, сынку, я и сам примечаю, да только до Березани два десятка вёрст, а Дружине выпадет пройти, может, много сотен. И чем более вы будете отрываться от своей Земли и своего народа, тем более влиять на вас будет чужая природа. Влиять да изменять. Теперь ты имеешь обиду на семью, что не пустила тебя в поход на Вещенье, а через два месяца пути, может, заимеешь обиду на весь народ.

— Отчего же? — удивлённо и немного растерянно спросил Ярослав.

— А вот отчего… За то, что любим тебя и не желаем твоей гибели! — Будислав возвысил голос, добро, что дети, кончив застольничать, уже вышли из-за стола.- Ведь и другие, Яр, видят в тебе душевное затемнение, и о том говорилось на Вещенье. Праведь — проста, и следовать ей труда нет. Вот тут-то и вползает змеёю в душу смутная мысль: «А не мудрее ли я Праведи? Особенно когда моему мечу под силу решить все трудности и испытания?..» Не сомневаюсь, сын, что ты проведёшь Дружину на Юг. Но не выгорит ли в тебе на жарком южном Солнце что-то такое, за что тебя уважает весь Любомиров род? Слишком яркое тоже коварно, как и темнота. Хорошо — когда всего в меру.

— Нет, — твёрдо ответил Яр, хотя все заметили, что слова старшего семьи заставили его задуматься.- Нет, я никогда ещё не отступил от Закона даже на полшага. И не отступлю. А если проявится на моей душе хотя бы маленькое чёрное пятнышко, вот моё слово: пускай Светь пустит стрелу прямо мне в сердце, чтобы не позорил свои род и племя.

— Это добрые слова, — покачал головой старый Будислав.- Видно, потому и посылают вас боги в паре. Чтобы присматривали один за другим и не позволили отступничества. Со стороны-то виднее, и свой не постесняется указать на зло в глаза. О себе же всегда заблуждаешься… А отпускать тебя или нет — пусть решают Венца да твои дети. Ты прежде всего им опора. Им и сказать от всей семьи. Ты же, Светь, спрашивай свою мать Гориславу. С тобою-то проще: детей не бросаешь. Но если вы, — старший посмотрел на обеих жён, — скажете мужу и сыну «да», знайте и то, что семь племён будут глядеть на них глазами своих дружинников. И семья наша может получить как великое уважение, так и великую срамоту. За всё в ответе семья, родители. И если выпустили они в жизнь человека, отошёл он от родного порога и сотворил где-то зло, вернётся это зло не только на его голову, но и на всё семейство да в нескольких поколениях. Самый важный труд — не в поле, не с животиною, а с детьми. И наибольшее прославление тем из людей, чьи дети прошли по жизни с добром и совестью…

Повесть 5. Ратный смотр

— …И кто же у нас такой ранний?.. Кто же такой ретивый?.. Кто спать не желает, а желает тятю провожать да вслед за тятей поспешать?..

Светислав под мягкое, ласковое воркование женского голоса входил в Явь, и казалось ему, будто это мать его, Горислава, забавляет его, маленького, бойкого Светя, пробуждавшегося утром от самого небольшого шума, особенно когда отец подымался на заре идти в поле или обихоживать животину. От детского воспоминания защемило в сердце, состояние счастливой беззаботности и всегдашней восторженной радости жизни нахлынуло, как тёплая волна на реке, когда лежишь в жаркий летний день у бережка и прикрытые глаза обостряют другие чувствования — слухом, телом…

Но студёным мокротным туманом вторгается в светлый мир детских ощущений знание о жуткой гибели отца, знание, воспринятое недавно и совсем иным, взрослым, разумом, и сладостный Ирийский сад утра жизни рассыпается, тает, а вместе с тем приходит совершенно явственная мысль о том, что Яр уже ушёл приготовляться к ратному смотру, что проснулась растревоженная родительскими перешёптываниями маленькая Воислава…

— А ну-ка, потягунюшки-порасту-унюшки… — продолжала Венцеслава свои приговорки.- Как берёзка белотелая, наша Воя поднимается. К ясну Солнцу, в светло Небо устремляется… А вот наши руки-хвату-ууу-унюшки… А вот наши ноги-то-ходю-ууу-унюшки… А и носик-тянулка, а и ушки-внималки, а и глазки-гляделки…

Светь не пожелал и далее втайне слушать слова и щекотку матери и смех дитя из соседней спаленки и встал с постели. Тут же убедился, что не только маленьким пришло время пробуждаться, но и взрослым: Горислава уже ушла куда-то на двор, видно, доить коров. Венцу же, горевавшую все дни после Вещенья, в семье жалели, и старики, подымавшиеся раньше других, даже перестали утрами будить её для обычных дел. Она и сама в свои три десятка и четыре года осунулась так, что гляделась одногодкой с Гориславой. А мужу она сказала так: «Если идёшь ради народа да можешь сохранить жизни юным — иди. Общее дело важнее семейного. Но когда сотворишь задуманное, вспомни: мне с детьми нужны не твои свершения, а ты сам, простой и любящий…»

Светислав надел грубую рубаху, натянул порты, следом кожаную обутку, опоясался, поправил перевязь на голове — купавную, буярову — и приладил обратно вытянутые на ночь соколиные перья. Накидку пока взял в руки. Вся остальная одежда — ратная — хранилась в отдельной клети, потому что Будислав не терпел оружия на видном месте.

В родне, куда, одевшись, вышел Светь из своей спаленки, уже занимались делами Градислава, дядя Изуслав с женой Велей, их сын Мил. Вышла одновременно с племянником и Венца с маленькой Воей, шлёпавшей по глиняному полу босыми ногами.

— Здравствуйте! Белые боги с вами! Разоспался я, и никто не потревожит. На смотр пора.

— И ещё бы спал, — ответила за всех Велислава после приветствий.- Куда поспешаешь? Ярь умчался с первым светом, ты торопишься, Мечислав и тот матери не жалеет, просился в Дружину.

— Меч?! — удивился Светислав, умывшись.

Венцеслава в ответ только махнула рукой:

— Хорошо, что шестое дитя пока не родилось, а то и оно поползло бы следом за таким разудалым отцом.

Светь понял, что, хотя семья и отпустила их с Яром в поход, да недовольство осталось.

— Ты не ожидай нас, ратник, — ласково прервала молчание Градислава.- Застольничай. Вот квасок медовый, каша не остыла со вчерашнего, овсяничник свежий… Тебе, внучек, в этот день сила очень будет нужна. Я и сама на смотрины те приду, порадуюсь на вас…

— Чему же радоваться? — Венцеслава присела рядом кормить дочку.-Уходят, неведомо куда и неведомо зачем…

— А ты неправа, дочка. Нет. Ты, как муж твой, своему разуму больше внимаешь. А вещуны-то недаром путём мудрости идут. Им лучше нашего ведомо, что и зачем. И изволение божие лишь они могут прознать и донести народу… Я тоже мать, и у меня в груди щемит тревога за сына, да только кто в этот день угадает, что лучше: идти на Юг или оставаться здесь? Может, им, ратникам, надо за нас тревожиться, а не тебе о своём Яре…

— Это только утешение, — покачала Венцеслава головой.- Чего нам опасаться? Неурожая разве. Так охотой-рыболовством проживём. Летом не только поле родит, а и лес, и луг. Проживём…

Она повернулась к Светиславу.

— Я прошу тебя, сдерживай Яра, сколько можешь. Он чересчур на свою умелость полагается и пожелает всю Дружину скрывать за своей спиной. Да ведь вас там, к Югу, не только асилки станут донимать, про которых вы всё знаете. И другие опасности будут.

— Обещаю, — кивнул Светь.- Однако ж он у нас старший. Не Ярослав уже, а Яромир. Так что противиться не стану, если велит что. Я простой ратник.

— Ты племянник ему, и давно уже как друг. Твои слова он не прервёт. Будь же мудрее. Ему — повелевать всеми и помышлять за всех. Да снизу вверх, от простоты-то, бывает лучше видно. Вот когда на взгорье заезжаешь, совсем по-иному вокруг смотришь на вольном ветре да средь простора бескрайнего. И в голове кружение, и радость родится в душе. Думаешь что ты — выше всего. А мысли здравые будто в том просторе растворяются, не хватает их на такие пространства. Снизу же видишь меньше, да точнее. Особенно когда все мысли обращены к вершине.

Светислава покоробило то, что Венца ставит своего мужа так высоко над остальными дружинниками. Их всего-то семь десятков. Здесь, на Равнине, под началом Яра было, если взять сменяющих друг друга берёжей да ещё буяров, — до ста человек, а и то он держал себя как старший друг, лишь более опытный да сноровистый. Однако — Светь приметил — в последние дни все в их семье да и в селении тоже, сделились настоящими мудрецами. С трудом умещаются в его памяти бесчисленные советы, даваемые сородичами, в то время как мысли его — о том, что ожидает впереди, как изготовиться к дальнему пути, что взять с собой. Да ещё постоянно гложет тоска по оставляемым вскоре семье, жилищу, родному селению и привычной жизни. Яр — тот умаялся уже так, что осунулся лицом. Подбор лошадей, изготовление оружия, а главное — выбор десятка ратников из Соколов. Точнее, восьмерых — без него самого и племянника…

Пока Светь ел, Милослав уже принёс ему из клети обязь с гмуровым мечом, лук с тулом, колонтарь и прочую боевую утварь. Надо было облачаться к смотру.

— Вчера ты спрашивал пеньковые нитки, — вспомнила Зареслава, вносившая в жилище свежее молоко. — Вон на спице… У нас не оказалось таких, так твоя мать утром сходила к Острославовым, взяла у них… Сказала, сама Тиха ей вручила нити. Мол, для такого славного ратника ничего не жаль.

Последние слова жена двоюродного брата сказала, забавляясь и, явно, с выдумкой, однако все бывшие в родне кто засмеялся, кто улыбнулся. Как-то проведала семья, а, может, и сама девушка не сдержалась да высказала свою тайну, проведала о метке Лады, и теперь Светь, хотя и уходил на многие месяцы из родных мест, сделался для всех женихом.

— Так и есть, — лукаво притворяясь непонятливым, ответил Светислав.- Всё селение снаряжает нас в поход. Ты вон новые сумы нам с Яром сшила…

С того дня, как Вещенье решило отправить на разведывание южных Земель семь десятков бессемейных соплеменников, прошло пол-Луны. Уже на третий день вместо ответа от Кречетов прибыл десяток ратников — семь юношей и три девушки, все из порубежной берёжи. Следом родичи других племён привели свои части общей Дружины. К назначенному для второго совета дню уже было ясно, что все семь племён пришли к согласию о переселении: если юный отряд обнаруживает на Юге подходящие и пустующие Земли, то во вторую половину лета весь народ, собрав что можно из урожая, уходит в тёплые места тем же путём, вдоль Пояса Рода, не покушаясь ни на гмурьи горы, ни на Лес асилков. А это особенно понравилось тем, кто поначалу был против ухода с Севера, говоря, что хотя асилки и много зла сотворили людям, да не годится походить на них в злотворстве и вступать в чужой Лес без согласия его обитателей. Спрашиваться же косматых было пустым делом: они жили разрозненно и даже бились селение с селением за лесные угодья.

Потому и был Яромир от зари до первой поры ночи в заботах. Всех иноплемённых дружинников он направлял в четыре соколиные городьбы — для обучения от более знатких. Свои же готовили снаряжение для похода.

В десяток от Соколов вошли сам Яр, старший всей Дружины, его племянникСветислав, которому надлежало идти дозорным впереди всех, да ещё восемь человек: берёжа Ладослав из селения Вышемира, друг и однолеток Светя; Болеслава и Верослав из буяров; Живослава, Рудослав, Красислав и Хватислав, все из берёжи, из разных селений. Болеславу, хотя и не старшую по возрасту, Яр поставил десятницей.

Так что в день поминовения предков, восьмого цветеня первого года Лады, когда родичи племён и некоторые из вещунов вновь собрились у Святилища Соколов, оставалось разрешить мелкие затруднения. О главном же — идти или не идти и Дружиной ли, всем ли — уже и не спорили. Старшие селений подтвердили место Яромира в походе, передав добрые слова семейству Будислава; решили дать каждому из дружинников по две лошади: вторую — в запас да для перевозки снеди и всякой утвари; велели старшему взять с собой вестийных голубей, которые и так переносили письма из городьбы в селения и обратно, да ещё велели нацарапывать на кусках берёсты наметки пройденного пути, беря за вершок рисунка одно поприще — то, что осилят за день. А на новом месте, если отыщут такое, наказили родичи Дружине разделиться: одним строить городьбу для обороны от возможных врагов, остальным воротиться на Север, чтобы вести к новой Родине весь народ. Племенам с этого дня надлежало всячески приготовляться к переселению — делать повозки, ковать оружие, для чего дать помощников кузнецам своих селений да ещё отрядить людей на старые, заброшенные рудокопни для добычи меди. Вышемир объявил, что отныне Каменное взгорье отдано гмурам, а те уже передали весть своим соседним родам об обмене с людьми, чтобы не препятствовили походу Дружины. Также гмуры доставили два десятка мешков с медью, которые тут же и поделили меж семи племён, да три десятка медных же мечей и два мешка наконечников для стрел. От самого Правителя Северных гор Вербора была передана холстина в две пяди длиной, на которой зелёными, красными да синими нитями было вышито что-то неведомое даже для вещунов, но что должно было стать знаком для южных гмуров: мол, владеющие этим холстом не враги.