Андрей Бовздоренко Лýна

Глава 5

Их глаза превратились в колодцы слепящего сияния, из которых с сухим треском вырывались искры. В тот миг чувства четверых расширились до самого горизонта: они слышали шёпот ветра за многие мили и видели движение каждой песчинки в ночи. Кожа стала плотнее слоновой кости, а тела налились нечеловеческой мощью. На гранях древнего строения больше не было людей — там возвысились несокрушимые Хранители, чей единый разум стал самой смертью для любого врага. В их жилах появилась иная сила — и потому голод не имел над ними власти, жажда теряла смысл, а сон отступил, будто его никогда и не было, — пустые звуки, не имеющие к ним ни малейшего отношения; их новая природа не знала подобных слабостей. Время текло мимо стражей, не имея никакой власти: день сменялся днём, годы сливались в десятилетия. Их формы обрели холодную красоту белого мрамора: без лишних деталей, без дрожи — только совершенные, выверенные очертания, достойные лучших скульпторов эпохи. Но стоило вглядеться в глаза — сияние чистой энергии, дикое и неукротимое, выливалось из них, словно холодный туман: это не камень, а живая магия. В зрачках полыхало сияние молний. Сама вечность сочла их частью пирамиды.

Жители Зералиса всё ещё помнили о богине Лýне, но со временем перестали видеть её чудеса. В былые дни алтарь Богини был средоточием жизни Зералиса: к нему шли тысячами, несли дары — драгоценные камни, украшения, изделия искусных мастеров — и шептали мольбы, надеясь быть услышанными. Каждый камень, оставленный у подножия, был словом, обращённым к ней. Но постепенно эти голоса затихли. Люди приходили всё реже, пока вовсе не перестали приходить. Алтарь опустел и обрёл вид заброшенного места, где время стелет пыль поверх былой славы. Лишь немногие, чья вера не поддавалась годам, продолжали приносить скромные дары, храня убеждение, что Богиня всё ещё видит их — пусть даже она больше не отвечала на их просьбы. Столетия превратили живое божество в красивую легенду, а стражей на вершине — в фигуры, которые путники принимали за часть архитектуры. Хотя изнутри стражи оставались неизменными — холодными, собранными, полными сдерживаемой силы. Вечный покой казался незыблемым, пока тишина в сознании Кайроса не дала трещину.

Сначала это был лишь далёкий, едва уловимый звук, похожий на шелест сухой травы. Но с каждым рассветом голос становился отчётливее, глубже, приятнее, будто пробирался под кожу, находя самые уязвимые места. Кайрос начал различать в этом шуме женскую речь. Девушка звала его. Голос звучал прямо в его разуме, с каждым днём становясь всё громче, словно ктото настойчиво пытался достучаться до сердца, запертого в граните.

Кайрос заговорил с ней в чертогах своего разума. Голос, прежде нежный, теперь обволакивал его мысли, точно нейротоксин.

— Как твоё имя? — спросил он, и тишина веков содрогнулась.

— Зови меня Ноксия, — прошелестел ответ. — Ты нужен мне, Кайрос. Я сорву с тебя каменные оковы и вознесу выше облаков. Мы станем истинными богами и будем править этой землёй вечно… вместе. Её голос касался слуха с почти осязаемой нежностью, а следом за этим приходила лёгкая, но упрямая дымка, что заволакивала разум и оставляла в нём лишь эхо её слов.

Одурманенный обещаниями величия и лаской, которой он был лишён столетиями, Кайрос почти сдался.

— Нашему счастью мешает лишь она, — прошипела Ноксия, и её голос стал острым, как бритва. — Уничтожь Лýну. Пронзи её спящее сердце клинком, и ты обретёшь свободу.

Ужас ледяной волной захлестнул стража. Сама мысль об убийстве той, кому он дал клятву на крови, заставила его вечное сердце трепетать от страха. Но Ноксия не отступала. Её голос в голове Кайроса нарастал, превращаясь в невыносимый, оглушительный рёв, который проникал в самые глубокие тайники его души, порабощая разум часть за частью. Связанный с ней на невидимом энергетическом уровне, Кайрос медленно сходил с ума. Голос внутри черепа гремел так сильно, что ему хотелось расколоть себе голову, лишь бы наступила тишина. Доведённый до полного отчаяния, раздираемый между клятвой и безумием, страж совершил немыслимое.

Та часть его существа, что всё ещё помнила обет верности, одержала верх над тьмой единственным доступным способом — бегством. Кайрос сорвался со своего выступа и бросился прочь от пирамиды, скрываясь в непроглядной чаще лесов, лишь бы увести за собой это разрушительное присутствие и не поднять руку на богиню. Кайрос рванулся вперёд — и сорвался с выступа, будто сам воздух подтолкнул его в спину. Он рухнул на гладкую грань пирамиды, и по камню, словно по застывшему зеркалу, пронёсся короткий, стремительный скользок — будто мир на миг замер, не веря в эту дерзость. В следующее мгновение он резко оттолкнулся, и сила прыжка отозвалась в мышцах стальным напряжением.

Он перелетел над мостом, над разверзшимся ущельем, где внизу клубилась тень, будто сама пропасть тянула к нему когти. На долю секунды время растянулось: ветер свистел в ушах, каменные стены мелькали чёрнобелыми штрихами, а небо казалось далёким и чужим.

И вот — приземление. Он встал на ноги твёрдо, без пошатнувшейся неуверенности, и в тот же миг земля вздрогнула. Раздался глухой, тяжёлый хлопок, разошедшийся физической волной в стороны, сотрясая пространство. Даже воздух будто уплотнился, на миг став вязким.

Кайрос не дрогнул. Он лишь на секунду задержал дыхание, ощущая, как дрожь от удара прокатывается сквозь всё тело. Кайрос мчался сквозь лес, не жалея ни сил, ни ног, — будто сам воздух рвался в клочья за его спиной. Каждый шаг отдавался глухим эхом в груди, а в голове всё глубже прорастала тьма, оплетая разум тёмными корнями, словно ядовитая лоза. Ноксия набирала силу, тянула его в бездну, шептала, подталкивала, обещала лёгкость в обмен на покорность — и с каждым мгновением её голос звучал всё увереннее, будто она уже праздновала победу.

Он не знал, сколько времени пролетел сквозь мелькающие стволы и тени, пока наконец не осознал: он далеко. Достаточно далеко, чтобы не причинить вреда своей богине. Эта мысль ударила по сознанию, как холодный ветер, — и ноги сами собой замедлились, а потом и вовсе остановились. Грудь вздымалась, воздух рвался из лёгких, а тишина, навалившаяся следом за бешеным ритмом, казалась почти оглушающей.

Уже темнело. Сумерки стелились по земле, превращая деревья в чёрные силуэты, а тропы — в ловушки из теней. Кайрос огляделся, выискивая хоть какоето укрытие, и нашёл небольшую поляну, окружённую старыми дубами, будто они стояли на страже. Здесь можно было перевести дух. Он собрал сухие ветки, дрожащими руками развёл костёр — и пламя, вспыхнув, на миг отогнало тьму, выхватив из сумрака его напряжённое лицо и тень, что тянулась за ним, словно вторая кожа.

Но едва он опустился на землю, позволил себе короткую передышку, как Ноксия вновь оглушила его сознание. Её замысел был тёмным и коварным — она не собиралась отступать. Она подкрадывалась к самым уязвимым уголкам его мыслей, подстрекая, искушая, обещая силу в обмен на отказ от долга. Тьма снова начала плести свои сети, порабощая разум Кайроса, капля за каплей, шёпот за шёпотом, пока пламя костра трепетало, будто пытаясь удержать свет в этом сгущающемся мраке.

У костра, в самой глуши, даже божественный огонь, пылавший в его жилах, не мог согреть похолодевшее сердце. Его руки, когдато уверенно державшие тончайшие алхимические склянки, теперь мелко дрожали. Вокруг, в густых тенях вековых деревьев, затихли его верные слуги. Змеи не шипели, пауки не плели сетей — они замерли в тягостном ожидании, чувствуя, как их господин наполняется тьмой и она растёт.

— Ты бросил свой пост, Кайрос… — голос Ноксии не прозвучал в ночном воздухе — он вонзился прямо в мозг, точно ледяная игла. — Твои «братья» там, на выступах пирамиды, медленно обращаются в камень. Они становятся бездушными статуями, жалкими декорациями для её бесконечного сна. Неужели ты тоже мечтаешь стать просто куском скалы?

— Я… я защищаю этот мир, — прошептал Кайрос, до боли сжимая в руке флакон с чёрным ядом. — Церон выбрал меня…

— Церон выбрал тебя, потому что ты был удобен! — голос Ноксии становился всё ядовитее, отравляя сами мысли стража. — Он назвал твой проклятый дар «исцелением», но мы оба знаем правду. Твои твари рождены, чтобы убивать. Яд в твоих ладонях — это единственная истинная власть над жизнью. Пока она видит свои сны, ты гниешь в этом лесу. Убей её — и ты перестанешь быть прислугой!

— Она — Богиня… — Кайрос с ужасом посмотрел на свой клинок, в лезвии которого отразился багровый отсвет костра.

— Она — воровка! — выкрикнула Ноксия с такой яростью, что её голос стал осязаемым настолько, что прошла ощутимая волна по воздуху, от которой листья на деревьях вокруг мгновенно почернели и осыпались на землю. — Я сделаю тебя тёмным властителем Земли. Все те люди, что прежде обходили тебя с презрением, склонятся к твоим ногам. Твои твари станут их господами. Тебе больше не придётся варить жалкие зелья. Ты сам будешь решать, кому дышать, а кому захлебнуться собственным безумием. Всего один удар, Кайрос… Один удар в сердце той, что украла мой мир!

Кайрос сидел неподвижно, будто вырезан из самой тишины, и в руках его тускло мерцал клинок. Он неторопливо перебирал пальцами холодную сталь — то ли ища в ней опору, то ли надеясь уловить в металле отголосок собственной воли.

Пламя бросало неровные блики на лезвие, и в какойто миг Кайрос замер, вглядевшись в собственное отражение. Глаза в зеркальной глади клинка сперва вспыхнули остатками прежнего огня, а затем медленно потускнели, словно ктото осторожно стёр с них свет. Их заволокла тонкая пелена — будто дым, поднявшийся от углей, вдруг проник внутрь взгляда. Эта завеса не была просто тенью: она наливалась тяжестью, становилась плотной, непроницаемой и с каждым мгновением всё увереннее брала верх.

Сознание Кайроса словно отдалилось, будто он смотрел на себя со стороны, из тёмного угла, куда уже не добирался свет костра. Его взгляд становился всё тяжелее, наливаясь холодом, в котором не оставалось ни боли, ни сомнений — лишь ледяное, беспристрастное знание. В этом взгляде не было ярости, не было отчаяния — только безмолвная покорность той силе, что наконецто сомкнула над ним свои крылья.

Кайрос ещё сжимал клинок, но пальцы уже не ощущали его веса. Лес вокруг застыл, будто тоже ждал, что произойдёт дальше, а в тишине его разума отчётливо прозвучало то, чего никто не произнёс вслух: — Теперь ты мой навеки вечные! В глубине его глаз больше не было божественного света — лишь мутная серая пелена, застилающая былое сияние глаз. Медленным, почти ритуальным движением он погрузил лезвие в сосуд с концентратом. Это был не просто яд: в нём кипела ярость всех тварей Острова Смерти, концентрат боли и ненависти, способный отравить саму суть бессмертного существа.

— Что прикажешь мне делать? — его голос звучал безжизненно, как шорох сухих листьев.

— Иди в город, — Ноксия ответила торжествующим смехом, от которого по лесу прокатилась волна холода. — Начни великую жатву. Пусть их крики станут музыкой для моего пробуждения.

Кайрос поднялся. Он больше не был тем мудрым целителем, которого когдато разыскал Церон. Его связь с миром тварей исказилась, став уродливой и тёмной: теперь тысячи змей и пауков использовались не на благо — они стали его невидимой армией, его многоглазыми шпионами. Разум Ядовара превратился в хаос, где единственным маяком оставался голос тени Ноксии.

Ослеплённый обещанием стать тёмным властителем, он верил, что, пролив кровь Лýны, сорвёт с себя клеймо «странного травника» и взойдёт на трон нового мира бок о бок с Ноксией. Идеальный убийца, знающий каждый потайной ход и каждую слабость Пирамиды, начал свой путь назад. Но сначала он должен был утопить в крови Зералис, чтобы напитать силой свою новую госпожу.

Ноксия буквально «выпивала» свет из его души. Чем сильнее становилась их ментальная связь, тем меньше в Кайросе оставалось человеческого: кожа побледнела, под глазами залегли тёмные круги, а глаза стали стеклянными и бездушными.

Прямиком из леса он пошёл в город, и на Зералис обрушилась волна безумия. Его атака стала гениальным и жестоким отвлекающим манёвром. Улицы Зералиса тонули во тьме, и даже редкие фонари, ещё горевшие на перекрёстках, казались бессильными против этой густой, живой черноты. Она не просто накрывала город — она пропитывала его, оседала в щелях между камнями, стекала по карнизам, словно смола. И из этой тьмы рождались они.

Пауки были мелкими, почти незаметными, если не вглядываться. Чёрные, будто вырезанные из самой ночи, они кишели в каждом переулке, шуршали в водостоках, висели на невидимых нитях над головами прохожих. Но страшнее всего были их глаза — крохотные, но пронзительные: они переливались холодным серебристым отблеском, будто в них отражалась чужая, безжалостная воля.

Кайрос стоял на краю площади, и тьма струилась вокруг него, как дым от погребального костра. Он больше не боролся с ней — он пил её, втягивал в себя, позволяя ей течь по жилам, заменяя кровь чемто иным, тяжёлым и древним. Это была магия Ноксии — не свет, не тепло, не жизнь, а сама суть пустоты, облечённая в силу. Он черпал её жадно, и с каждым глотком его взгляд становился холоднее, а тень за спиной — длиннее и плотнее.

Один укус такого паука почти не ощущался — лишь лёгкое, едва уловимое покалывание. Жертва порой даже не замечала его, отмахивалась: — Это просто назойливые насекомые. Но уже через мгновение место укуса начинало гореть. Воспаление расползалось по коже, сопровождаясь адским жжением, словно ктото капал на неё расплавленным металлом, — жжение пронизывало до костей, заставляя человека хвататься за поражённый участок, кричать, биться в судорогах от невыносимой боли.

С укусом паука приходила тьма. Она ползла по венам, чёрная, маслянистая, густая, как застывающая смола. Двигалась стремительно, быстрее любой болезни, быстрее самой гангрены, — за считаные минуты она добиралась до сердца, до разума, заполняя каждый сосуд, каждую мысль. На телах людей были видны вены чёрного цвета: они пульсировали, распространяя тьму по телу. Сознание жертвы мутнело, распадалось на осколки, а затем собиралось заново — но уже не её собственными руками. Теперь им управляли нити тьмы, натянутые волей того, кто повелевал пауками.

Человек становился марионеткой. Его глаза тускнели, а потом загорались тем же серебристым светом, что и у пауков. Он больше не помнил себя, не помнил родных, не помнил прошлого. Его пустой разум заполнял лишь один голос — тот, что шептал приказы, и он выполнял их беспрекословно, с пугающей точностью, становясь частью этой живой тьмы.

Кайрос смотрел, как по улицам растекается его сила, как люди один за другим теряют себя и обретают новую, жуткую цель. Он не улыбался. В этом не было торжества — лишь холодное осознание своей новой природы. Тьма Ноксии текла сквозь него, и теперь он был не просто её носителем — он был её проводником в этот мир, её голосом, её волей. И Зералис, некогда гордый и светлый город, тонул во тьме с оглушающими воплями корчащихся от боли людей. Этот поток страданий и боли создавал такой энергетический шум, что он ослеплял Эльхама, чьё пророческое зрение было слишком чувствительно к чужим мукам.

Пока город тонул в безумии, Кайрос мог беспрепятственно подойти к пирамиде, оставаясь незамеченным. Во мраке едва угадывались его губы — они беззвучно, почти невесомо шептали приказ, и слова эти вонзались в сознание толпы. Он был кукловодом, что дёргает за невидимые нити, и марионетки, покорные и слепые, ловили каждый оттенок его воли.

Он внушил им простую, но искажённую ложью истину: стражи — виновники всех ваших страданий, и пока они живые стоят на выступах пирамиды, боль не утихнет, тьма не отступит, надежда не вернётся. Эта мысль вспыхнула в их глазах, как сухая солома от искры, — дикая, обжигающая, требующая немедленного действия.

И толпа рванулась вперёд. Единым порывом, будто сама тьма подталкивала их. Тысячи ног ударили по земле, сливаясь в тяжёлый, нарастающий гул, похожий на рокот приближающейся бури. Они неслись к пирамиде, ведомые чужой волей, и в их глазах, горящих зеркальным отсветом, не осталось ни сомнений, ни страха — только холодная, беспощадная решимость исполнить то, что было вложено в их разум. Тьма над Зералисом сгустилась до такой степени, что даже звёзды казались приглушёнными, будто ктото накинул на небо плотную вуаль. И в этой непроглядной тьме вдруг вспыхивали тысячи крошечных огоньков — они не горели, не мерцали, а именно отсвечивали, как полированный металл, поймавший случайный луч.

Это были глаза.

Тысячи глаз, выстроенных в ровные, пугающие своей массивностью ряды.

Отблеск их глаз был похож на тот свет, что видишь у хищника в темноте: не тепло живого взгляда, а холодный рефлекс, голая функция. Словно внутри этих людей больше не было души, способной удерживать свет, а осталась лишь механика — ловить и убивать, чтобы пугать, чтобы предупреждать: «Я здесь. Мы здесь. Нас много».

От этого отблеска силуэты становились зловещими не изза черт лица, а изза этой неестественной, хищной подсветки. Лица оставались в тени, размытые, почти стёртые, а глаза — чёткие, резкие.

Кайрос слышал шум бегущей толпы и чувствовал, как внутри него чтото отзывается на этот ритм — не сердце, нет, скорее сама тьма в его груди подстраивалась под этот холодный пульс. Теперь они были не людьми — они стали оружием, и каждый отблеск в их зрачках был подтверждением: тьма нашла себе руки, ноги, голоса… и глаза хищника, чтобы с их помощью создать свой собственный мир, в котором они с Ноксией станут властителями.

Кайрос уже находился возле пирамиды в предвкушении: когда обезумевшая толпа пробудит оставшихся стражей, он будет готов. Он держал в руках клинок, окроплённый ядом, который несёт смерть их богине.

Нумены, служившие богине, первыми почуяли неладное. Сама пирамида издала несколько мощных энергетических импульсов, пробуждая стражей.

С кожи Астры, Торака и Эльхама с тихим шелестом ссыпался слой, веками нараставший на их величественных телах. Их глаза вспыхнули более мощным сиянием, чем в состоянии покоя, и в этот миг каждый из них понял: надвигается угроза, богине нужна защита. Они действовали как единый механизм, синхронно выполняя каждое движение. Воспарив в воздухе над своими выступами и подняв руки к небу, они начали читать заклинание, которое поможет им создать неприступный барьер вокруг пирамиды. Из ладоней стражей прорастала энергия голубоватого цвета, сплетаясь в сферический купол над пирамидой.

Но, не успев окончательно сформироваться, купол с громовым раскатом разлетелся вдребезги. Стражи зависли в воздухе, резко переглянувшись. В этом мгновении не нужно было слов — они все одновременно осознали страшную правду: ментальная связь оборвана, их больше не четверо. Поэтому заклинание защиты не сработало: нужны все четверо.

Астра, Торак и Эльхам стремительно спустились к основанию пирамиды и встали плечом к плечу. Перед ними виднелся пустой восточный выступ — место Кайроса.

Глава 6

Разрыв Контура

— Где Кайрос? Куда он пропал?! — выкрикнула Астра, её голос дрожал от недоброго предчувствия. — Эльхам, найди его!Провидец вытянул руку, пытаясь нащупать знакомую энергетическую нить, но реальность ускользала. Кайрос вспыхивал в пространстве и тут же гас, появляясь в десятках мест одновременно — он мастерски путал следы, используя магию Ноксии как дымовую завесу. Наконец, Эльхаму удалось прорваться сквозь морок. То, что он увидел, заставило его содрогнуться: Кайрос был окутан удушливой тьмой, по его телу копошились тысячи мерзких пауков, а лицо стража превратилось в измученную, истощенную маску безумия.— Тьма поглотила его... — прошептал Эльхам, пересказывая видение друзьям. — Он сам не свой, он во власти чего-то древнего! И темного…Но времени на скорбь не осталось. Легион безумцев уже достиг подножия моста. Их пустые глаза и звериный оскал не оставляли сомнений: переговоров не будет.— Я их остановлю! — прорычал Торак.Великан двинулся по мосту навстречу толпе. Каждый его шаг заставлял древние плиты содрогаться. Он встал у самого начала моста — живая скала, непреодолимая преграда, о которую должна была разбиться волна безумцев.Астра молниеносно взлетела на вершину каменной арки, венчавшей конец моста. Натянув тетиву, она замерла, став олицетворением смертоносной точности.Эльхам снова попытался заглянуть в будущее, но перед взором стояла лишь непроницаемая черная стена. Страх, которого он не знал веками, сковал его сердце.— Иди в пирамиду! — крикнула ему Астра сверху. — Стереги вход в покои богини! Один справишься?— Справлюсь, — ответил Эльхам, хотя в его голосе не было уверенности, и бросился вглубь коридоров, к рубиновому глазу на дверях покоев богини.Кайрос наблюдал за бойней издалека, растворившись в тени беснующейся толпы. На мосту, подобно нерушимой скале, замер Торак. Великан нахмурился и коротко кивнул Астре — та ответила едва заметным жестом, проверяя тетиву.Сознание тысяч людей, отравленное ядом пауков Кайроса, билось в тисках внушения Ноксии. В их ушах набатом гремело: «Хранители — это ваша смерть!». Обезумевшая орава хлынула на Торака, впиваясь в него зубами и ногтями, нанося удары всем, что попадалось под руку. Но хранитель, способный сокрушать горы, лишь взмахивал исполинской рукой, скашивая людей, словно сухую траву. Головы летели в стороны, кровь густо заливала камни моста, но толпа не отступала, напористо толкая задние ряды на верную гибель. Десятки тел срывались в бездонное ущелье после каждого удара титана, а стрелы Астры методично прореживали ряды на подступах.У входа в покои богини Эльхам тщетно пытался пронзить взглядом грядущее. Тьма, густая и липкая, ослепила его внутренний взор. Пророчества молчали.Кайрос видел, что численного превосходства недостаточно. Его губы тронула змеиная улыбка, и он зашептал «яд». Его слова предназначались лишь одному существу — крошечному желтому скорпиону. Это маленькое воплощение смерти, подчиняясь воле хозяина, юрко скользнуло в гущу тел, пробираясь к цели, пока великаны были заняты кровавой жатвой.Эта живая игла пробила брешь, которую не смогли пробить тысячи тел. Скорпион вонзил жало в лодыжку титана. Торак, ослепленный багровой пеленой собственной и чужой крови, даже не заметил укола. Он продолжал механически метать тела в бездну, пока в груди не вспыхнуло давящее жжение.Сила, способная двигать горы, начала вытекать из него, как вода сквозь пальцы. Пульсация в висках превратила мир в расфокусированные пятна. Когда великан рухнул на колени, парализованный токсином, остервенелая толпа накрыла его, словно саранча.Это было уже не сражение, а пиршество безумцев. Клинки, копья и голые руки впивались в его плоть. Астра с ужасом видела, как оболочки людей, потерявших всякое подобие человечности, буквально рвут Торака на части, пожирая куски его тела. Его голова, отделенная от могучих плеч, исчезла в массе окровавленных тел, которые теперь, не встречая преграды, хлынули по мосту прямо к ней. Сквозь стену слез Астра видела лишь приближающийся шторм из безумия и стали.Пока Астра отчаянно выпускала стрелу за стрелой, пытаясь сдержать живой вал, Кайрос тенью скользнул внутрь Пирамиды. Тяжелые засовы отсекли безумную толпу — теперь они были лишь шумом за стеной.Внутри, в покоях богини, Эльхам сжимал голову руками. Видения чужих страданий прошивали его сознание раскаленными иглами. Тьма Ноксии пыталась ослепить его, но правда всё равно просачивалась сквозь заслоны.— Открой врата добровольно, Эльхам, — донесся из-за массивных дверей вкрадчивый голос Кайроса. — И я позволю тебе дожить до заката.Эльхам вскочил. Гнев на мгновение вытеснил боль.— Как ты смеешь осквернять эти покои своим присутствием?! — его крик сорвался на хрип. — Ты, клявшийся ей в верности! Убирайся, предатель! Ты больше не хранитель, ты лишь падаль в золотых одеждах!Кайрос лишь ухмыльнулся. Силы Ноксии едва хватало, чтобы поддерживать в нем жизнь, но для того, что он задумал, мышцы не требовались. Его глаза закатились, обнажая белки, а с губ сорвался едва слышный, леденящий шепот. Он призывал ту, кто не знала жалости.Из лесной чащи, дробя подлесок, выскользнула тень, заставившая сердце Астры пропустить удар. Двадцатиметровая древняя как мир анаконда, чей след на земле напоминал русло высохшей реки, неумолимо приближалась к Пирамиде. Проползая по мосту, она с легкостью смяла каменную арку, вынудив Астру в последнюю секунду прыгнуть на отвесную стену.Змея ползла на зов. Ворвавшись в коридоры, она склонила массивную голову перед Кайросом, огласив своды глухим, утробным шипением. Предатель лишь указал пальцем на запертые покои. Один удар чудовищного хвоста — и массивные двери, веками хранившие покой богини, вылетели с петель.— Одумайся! Тьма еще не сожрала твой разум до конца! — выдохнул Эльхам, отступая к парящему символу Луны.— Тебе не понять, глупец, — оскалился Кайрос, проходя внутрь вслед за чешуйчатым монстром. — Уходи, или сдохнешь здесь самой страшной смертью.Эльхам не шелохнулся. Собрав остатки воли, он впился взглядом в зеленые, стеклянные глаза анаконды. Воздух между ними задрожал — гипноз начал сковывать волю зверя, заставляя его медленно разворачивать кольца в сторону Кайроса. Еще секунда, и чудовище поглотило бы своего господина... но холодная сталь оказалась быстрее. Кинжал, метко брошенный предателем, вошел точно в грудь Эльхама, обрывая ментальную связь и погружая мир в багровую тишину.Клинок Кайроса был прост, но его сталь поставила точку в истории провидца. Повинуясь новому приказу, анаконда сомкнула кольца вокруг Эльхама. Хруст костей слился с последним хрипом хранителя; давление было так велико, что капилляры в его глазах лопнули, заливая взор багрянцем. Когда бледные губы тронула фиолетовая тень смерти, змея равнодушно заглотила еще теплое тело.Путь к цели был свободен. По жесту предателя хладнокровная тварь обвила хвостом парящую Лýну, бросив к ногам хозяина её тело.Кайрос не медлил. Из-за пазухи он извлек кинжал, черное лезвие которого лоснилось от яда Ноксии. Удар в сердце был точным. Богиня содрогнулась, издав судорожный, полный муки вдох. Сияние её кристалла начало гаснуть, точно умирающая звезда, а золотые руны на её теле стали наполняться вязкой, удушливой тьмой. Свет Зералиса начал гаснуть.В ту секунду, когда отравленная сталь коснулась плоти богини.