Amaury Shadow Искра для стаи

Глава 1

Мириэль.

Я не плакала на похоронах матери.

Не потому, что не было больно. Боль была такой плотной, что слёзы казались чем-то почти оскорбительным, неспособным вместить то, что происходило внутри. Тело будто понимало: если я сейчас позволю себе треснуть, собрать меня обратно уже не выйдет.

Ветер тянулся по кладбищу холодными пальцами, шевелил края чёрного пальто и нёс запах мокрой земли и металла. Лица людей под мемориальным куполом отражались в прозрачных панелях — бледные, смазанные, далёкие. Я смотрела, как по стеклу ползут капли дождя, и пыталась уловить хоть что-то, кроме глухого, выжженного чувства внутри. Не получалось.

Священник говорил — очень мягко, очень правильно, очень бесполезно. О том, что конец — это не конец. О памяти, которая остаётся. О душе.

Я сцепила пальцы так, что ногти впились в ладони, и думала только об одном: мама больше никогда не откроет мне дверь. Не скажет, что я слишком худая. Не заставит меня съесть суп. Не закатит глаза, когда я в третий раз за вечер налью себе кофе. Не посмотрит этим усталым, всё понимающим взглядом, от которого мне всегда становилось чуть легче.

Мама больше никогда не будет рядом.

Мир должен был треснуть по швам.

Он не треснул. Люди вокруг меня просто ждали, когда церемония закончится. Автоматические лампы мягко светились. Где-то за куполом, над мокрыми крышами города, с тихим свистом уходили вверх флаи.

— Мириэль. — Сбоку тронули за локоть.

Тётя Элис, которую я видела раз в несколько лет, заглядывала мне в лицо с сочувствием, от которого хотелось выть. Рядом уже переминался её муж, заранее готовый сказать что-нибудь ужасно неловкое.

— Ты должна поесть, — прошептала тётя. — Ты совсем белая.

Я почти рассмеялась.

— Позже, — выдавила я.

— Ты не одна, милая. Мы рядом.

Ложь. Привычная, вежливая, добрая ложь. Никто не был рядом. Все просто ждали, когда это официально закончится, чтобы уехать домой и вернуться к нормальной жизни. У меня такой жизни больше не существовало.

Я снова повернулась к капсуле прощания. Мамино лицо было спокойным, руки сложены, тонкая серебристая лента памяти обвивала запястье. Ей убрали волосы, разгладили морщинки в уголках глаз. Смерть и работа мемориальных косметологов сделали то, чего не могли дать годы отдыха. Она выглядела моложе. От этого становилось только хуже.

— Ты обещала мне не геройствовать, — сказала я едва слышно.

Она молчала. И это молчание было самым страшным звуком из всех, что я слышала.

В последние месяцы мама угасала почти деликатно. Словно старалась не мешать мне работать. Не жаловалась, только всё чаще уставала, всё чаще забывала мелочи, всё дольше сидела по вечерам у окна с чашкой остывшего чая. А я, гениальный хирург, женщина, способная удержать чужую жизнь по едва заметным показателям на сканере, слишком долго обманывала саму себя. Усталость. Возраст. Нагрузки.

Но я знала. Я видела болезнь изнутри, чувствовала её тень в маминых сосудах, в том, как нервные импульсы медленно сдают участок за участком.

И я могла её остановить. Могла. Но для этого мне пришлось бы использовать дар на такой глубине, которую мгновенно засекли бы все медицинские системы и государственные сканеры. Это была бы не хирургия. Это было бы чудо, за которым приходят люди в безупречных костюмах и навсегда закрывают за тобой дверь.

Мама поняла это раньше меня.

Она взяла с меня слово там, в палате, когда ещё могла говорить твёрдо: «Не смей. Ты обещаешь мне не геройствовать. Обещаешь не раскрывать себя. Ради меня — нет». И фраза, которую я прошептала сейчас у стекла, была эхом того разговора. Она обещала мне не сдаваться. А я обещала ей позволить ей уйти.

Я сдержала обещание. И теперь ненавидела себя за это.

— Проститься можно сейчас, — мягко напомнил сотрудник центра.

Я шагнула вперёд на негнущихся ногах и прижала ладонь к холодному стеклу капсулы. Мне казалось, я сейчас почувствую запах её духов — лёгкий, травяной, тёплый.

— Ты была единственным человеком, который знал меня всю, — прошептала я. — И всё равно любил.

В груди что-то дрогнуло — болезненно, глубоко.

— Я не знаю, что теперь делать, мам.

Это была правда, глупая и жалкая. Она была не просто матерью. Она была моей тайной, моим единственным безопасным местом в мире, где одарённых до сих пор предпочитали использовать, а не любить. Полезных держали рядом, опасных уничтожали, а уникальных — особенно уникальных — никогда не отпускали без надзора.

А я была опасной. Слишком умной. Слишком сильной. Визарь. Редкость, которой по документам не существовало уже много десятилетий.

Я выжила только потому, что мама умела молчать лучше, чем большинство людей умеет дышать.

Когда стекло потемнело, скрывая её лицо, я не сразу поняла, что церемония закончилась. Мир стал ещё тише.

Кто-то коснулся моего локтя.

— Мне очень жаль, доктор Валенс.

Я повернула голову. Представитель Министерства стратегической медицины. Безупречный костюм, капли дождя на плечах, корректное лицо человека, привыкшего сообщать плохие новости в дорогих кабинетах. Я сразу поняла, зачем он здесь. Смерть ближайшего родственника автоматически изменила мой психологический профиль в государственной системе. Где-то в Министерстве уже мигнул красный маркер: «Ценный специалист нестабилен. Требуется контакт». Это была не вежливость. Это был протокол.

— Надеюсь, вы не вербовать меня пришли, — сказала я ровно. — Прямо с кладбища.

Он моргнул, не уверенный, шучу я или оскорбляю его.

— Разумеется, нет. Я лишь напоминаю, что решение об иммунитете остаётся в силе. Учитывая вашу ценность для Земли, правительство подтверждает ваше освобождение от обязательного участия в программе генетического союза.

Я смотрела на него несколько секунд. Моя мать ещё не успела окончательно исчезнуть из этого мира, а государство уже проверяло, не передумала ли их драгоценная собственность быть полезной.

— Как трогательно, — тихо сказала я. — Спасибо за соболезнования и за подтверждение моей высокой рыночной стоимости.

Он поджал губы.

— Это не вопрос стоимости, доктор Валенс.

Я посмотрела ему в глаза.

— Это всегда вопрос стоимости.

Он не нашёлся с ответом. Коротко кивнул, пробормотал что-то о возможности связаться с ним в любое время и отошёл. Я осталась стоять под куполом, глядя на дождь. Иммунитет. Смешное слово. Слишком похожее на клеймо.

Коммуникатор завибрировал. Клиника. Конечно. Чьи-то органы по расписанию всё равно продолжали отказывать.

— Валенс, — ответила я.

— Мири, у нас тяжёлый экстренный. Авария на нижнем кольце. Разрыв грудной аорты, печень, множественные внутренние. Нужна ты.

Даже когда он нервничал, его русский язык всё равно умудрялся делать из меня абстрактный инструмент. Я бросила взгляд на мокрую площадь. Мама умерла. Мир не остановился.

— Буду через пятнадцать минут, — сказала я и сбросила вызов.

Плакать было некогда.

Клиника встретила меня стерильным светом, запахом антисептика и ровным гулом систем жизнеобеспечения. Отдельная реальность, в которой личной боли не давали права голоса. Мне это подходило.

Я застёгивала медицинский жакет поверх чёрной одежды с похорон уже на ходу. Волосы скрутила в узел в лифте, пальцы двигались сами. Встретившая меня у шлюза анестезиолог Лина скользнула взглядом по моему лицу.

— Ты всё-таки пришла.

— Люди продолжают глупо умирать, даже когда у меня траур. — Я натянула перчатки.

Она нахмурилась, но ничего не сказала. Жалость сейчас я бы не пережила.

На проекции висела картина повреждений. Мужчина, тридцать шесть лет, инженер транспортных платформ. Компрессионный удар превратил его внутренности в месиво: разрыв аорты, печень в клочья, схлопнувшееся лёгкое, внутреннее кровотечение. Давление падало.

Я встала у стола, и мир привычно сузился. Шум, свет, горе, пустота — всё отступило. Остались только мышцы, сосуды, ритм чужого сердца и цена ошибки.

— Скальпель.

Я сделала первый разрез и пустила под кожу дар. Тонко, почти незаметно. Тело пациента открылось мне, как светящаяся карта: тёмные полости, горячие русла крови, микроскопические разрывы, крошечный тромб, ещё не ставший смертельным. Я всегда чувствовала это слишком ясно.

— Отсос. Быстрее. Лина, держи давление. Мне не нравится, как ведёт себя миокард.

— Мне тоже, — отозвалась она. — Пульс нестабилен.

Я работала руками и даром одновременно. Аорту нашла прежде, чем кто-либо увидел разрыв на проекции. Ввела пальцы глубже, чувствуя дрожание чужой жизни, и позволила дару просочиться сильнее. Тёплая волна прокатилась от груди к ладоням. Я не исцеляла — это было бы слишком заметно. Я лишь удерживала ткани, замедляла потерю, давала себе секунды.

— Потеря замедлилась, — выдохнул ассистент, глядя на экран.

— Я попросила организм вести себя прилично, — бросила я. — Сосредоточьтесь.

Печень пришлось вырывать у смерти зубами. Я сшивала разорванные участки, перестраивала кровоток, следя за трещинами, которые открывались под давлением. В какой-то момент дар начал жечь изнутри, по позвоночнику стекал холодный пот. Я машинально выровняла сбившийся ритм собственного сердца — привычка, которой не должно быть у нормального человека.

Лина посмотрела на меня поверх монитора. В её взгляде мелькнуло что-то, что появлялось у всех, кто работал со мной достаточно долго: не подозрение, нет, но тревожное узнавание. Так смотрят на того, кто слишком часто делает невозможное, не имея на это видимого права.

— Не анализируй, — тихо сказала я, не поднимая глаз. — Я просто хороший хирург. Не ищи других объяснений.

Она помолчала.

— Я просто рада, что ты здесь не умерла вместе с ним.

Я коротко выдохнула. Что-то похожее на благодарность.

Последний шов лёг на место. Мониторы выровнялись. Пациент жил. Я выпрямилась, чувствуя, как дрожит всё тело, и стянула окровавленные перчатки.

— Закрывайте. И сообщите этому идиоту, что второй раз за день я его вытаскивать не настроена.

В коридоре меня накрыла тишина — плоская, беспощадная. Я дошла до врачебной комнаты, закрыла дверь и прижалась спиной к стене. Мамы действительно больше нет. Я только что снова спасла чужую жизнь, чтобы вернуться в пустой дом, где никто не спросит, ела ли я.

Я опустилась на стул и посмотрела на свои руки. Чистые. Тонкие. Сильные. Руки, которые могли заштопать аорту и не смогли удержать самого родного человека.

Коммуникатор мигнул. Министерство. Подтверждение персонального иммунитета.

«Доктор Мириэль Валенс освобождена от обязательного прохождения генетической проверки… Особый статус. Приоритет национальной медицины».

Я перечитала это дважды. Они не отпускали меня не потому, что берегли. Они просто заперли клетку на другой замок и повесили новую табличку: не «Кандидатка», а «Стратегический медицинский ресурс». Разницы почти не было.

Я закрыла документ и несколько секунд сидела неподвижно. Потом открыла поиск. Центр генетической совместимости, добровольное тестирование. Свободный слот через сорок минут. Мама умерла. Дом опустел. Здесь меня больше ничто не держало. Ничего живого. Ничего тёплого. Ничего моего.

Я нажала «Подтвердить запись».

Центр генетической совместимости встретил меня бело-серой стерильностью и улыбкой администратора, слишком гладкой, чтобы быть настоящей. Она просмотрела мой запрос и вскинула брови, увидев отметку об иммунитете.

— Доктор Валенс, вы уверены?

Я не была уверена ни в чём, кроме того, что задыхаюсь в собственной жизни.

— Абсолютно, — сказала я.

Процедуры шли одна за другой: кровь, нейронное сканирование, гормональная карта, психологическая анкета. Дар приходилось глушить глубоко внутри, чтобы ни один аппарат не выдал лишнего. Когда капсула нейросканирования закрылась, в её прозрачной панели отразилось моё лицо — бледное, жёсткое, с тёмными тенями под глазами. Совсем не лицо женщины, готовой к новой жизни. Скорее лицо той, которой всё равно, в какой именно пропасти исчезнуть.

Я покинула центр уже глубокой ночью. Дома меня встретил запах. Ещё живой, ещё её. В прихожей стояли её туфли, на спинке стула висел лёгкий серый кардиган. Я замерла посреди кухни, глядя на эти глупые, невыносимые мелочи.

Я медленно подошла, взяла кардиган и прижала к лицу.

И вот тогда меня наконец сломало. Без красивых слёз. Я просто сползла по стене на пол, сжимая в руках эту ткань, и долго, почти беззвучно, задыхалась от боли, которая наконец нашла дорогу наружу.

Утром я пошла на работу. Потому что иначе пришлось бы сидеть дома и слушать, как там больше никто не ходит.

Результаты пришли ближе к вечеру. Я отошла к панорамному окну в конце коридора, открыла защищённое сообщение и увидела цифры.

Генетическая совместимость с эларийской расой: 98%. Показатель признан уникально высоким. Рекомендовано немедленное прохождение второго этапа в Посольстве.

Я смотрела на экран, и внутри разливалась ледяная ясность. Девяносто восемь процентов. Самый высокий показатель из всех, о которых я слышала.

Следующее сообщение пришло почти мгновенно. Чёрный фон, серебряный герб, резкие линии эларийского письма.

«Доктор Мириэль Валенс. Вам надлежит прибыть в Посольство. Дата и время визита зафиксированы. Подтвердите получение».

А ниже — строчка, от которой воздух в лёгких стал колким:

«Статус: кандидатка приоритетного уровня. Отказ после подтверждения невозможен без решения межправительственной комиссии».

Я подняла глаза к стеклу. Город жил, как вчера, как всегда. Потоки флаев, огни, спешащие люди. Всё было тем же. Всё было другим.

Я нажала «Подтвердить». Коммуникатор мягко мигнул, будто я согласилась на очередной приём. Только на этот раз пациентом была моя собственная жизнь.

И прогноз, честно говоря, был отвратительный.

Глава 2

Мириэль

Утро началось с того, что я минут десять стояла перед гардеробом и смотрела на одежду так, будто она лично виновата во всех моих жизненных решениях.

На кресле лежало официальное приглашение из посольства Эларийцев. Тонкая пластина тёмного металла с серебристым гербом — от него веяло чем-то слишком древним и слишком уверенным в собственной власти. Вчера вечером я ещё пыталась убедить себя, что всё это можно отложить на потом. Сегодня откладывать уже не получалось.

— Итак, — пробормотала я себе под нос, перебирая вешалки, — что надевают женщины, когда едут решать, стоит ли им отправляться в другую звёздную систему к огромным хищным мужчинам с хвостами?

Ответа не было. Даже мама в этой ситуации вряд ли смогла бы дать практический совет. Хотя, если честно, она бы сначала смерила меня терпеливым взглядом, а через пять минут помогла бы выбрать именно то, что я выбрала сама. Потому что знала: спорить со мной бесполезно.

Мысль о ней резанула привычно и тупо. Я почти не дёрнулась. Боль не ушла — она просто стала жить во мне постоянно, как скрытая трещина в кости.

Я заставила себя сосредоточиться.

Мой стиль всегда был смесью того, что нормальные люди обычно не смешивают. Элегантность, лёгкая готика, немного желания выглядеть так, чтобы ко мне не лезли с идиотскими советами. Сегодня был плохой день — а значит, чёрного больше обычного.

Я вытащила строгую юбку до колена, тёмно-зелёную шёлковую блузку с мягким блеском, почти чёрную в тени. Сверху — узкий корсетный пояс из матовой кожи, не ради утяжки, а ради ощущения собранности. Он обхватил талию плотно, как напоминание: спина прямая, подбородок выше, никто не увидит, что внутри всё давно рассыпалось в пыль. К этому — короткая кожаная куртка, высокие ботильоны, серебристые кольца, тонкая цепочка и браслет с жёсткими металлическими звеньями.

Последним я взяла кольцо матери. Тонкое, старое, почти простое. Ни камня, ни статуса — только гладкий металл, хранящий тепло стольких лет. Я надела его на средний палец и на секунду прикрыла глаза.

Из зеркала на меня смотрела женщина с длинными рыже-медными волосами, ярко-зелёными глазами на фоне светлой кожи, тонкими чертами лица и упрямым подбородком. Тени под глазами не смог скрыть даже хороший консилер. Миниатюрная фигура, подтянутое тело, привычное к долгим сменам и нехватке сна.

— Выглядишь так, будто можешь либо провести сложнейшую операцию, либо послать к чёрту посольство инопланетной империи, — тихо сказала я отражению. — Уже неплохо.

Коммуникатор мигнул, напоминая о времени. Я схватила пальто, документы и вышла.

Посольство Эларийцев располагалось в дипломатическом квартале, но на обычное посольство было похоже примерно так же, как боевой крейсер на прогулочную яхту.

Оно поднималось над остальными зданиями как нечто чужое, слишком цельное и слишком красивое, чтобы быть созданным на Земле. Огромные гладкие поверхности из тёмного материала с золотистым отливом, вертикальные линии света, прозрачные мосты, словно вытянутые из стекла и солнечных лучей. Архитектура была хищной и изящной одновременно.

Флай мягко опустился у внешнего кольца досмотра. Я выбралась наружу, подняла взгляд и невольно присвистнула.

Охрана у входа была не земная. Двое мужчин ростом под два с половиной метра, широкоплечие, с идеальной осанкой, в тёмных форменных костюмах с серебряными линиями. И у них были уши. И хвосты. Настоящие, живые, подвижные — не импланты, не модификации.

У меня ушло примерно три секунды, чтобы справиться с первым шоком.

Господи, у них действительно есть хвосты. И уши. Мириэль, не смотри на хвосты. Ты взрослая женщина, гениальный хирург, а не ребёнок в зоопарке.

Разумеется, именно после этой мысли мне стало почти невозможно не смотреть на хвосты.

Охранник открыл проход после сканирования приглашения. Его взгляд скользнул по мне профессионально, почти безэмоционально — только уши чуть заметно дрогнули. Значит, они и правда реагируют на эмоции.

Внутри посольства оказалось ещё хуже для моего самоконтроля. Слишком много эларийцев. Высоких, крупных, невероятно красивых той опасной, почти нечеловеческой красотой, которая в любой другой ситуации показалась бы чрезмерной. Тёплая бронзовая и золотистая кожа, сильные тела, хищная пластика, острые внимательные взгляды, хвосты, гладко скользящие за ними при каждом шаге. На их фоне я чувствовала себя одновременно очень маленькой и очень раздражённой этим фактом.

Меня встретил высокий светлокожий мужчина с пепельно-русыми волосами, собранными в низкий хвост, и холодными серыми глазами. Форма — безупречно строгая. Уши серебристо-пепельные, хвост того же оттенка, с тёмной кисточкой. Держался он так, будто лично отвечал за порядок Вселенной и уже заранее недоволен тем, что я этот порядок нарушу.

— Доктор Мириэль Валенс, — произнёс он низким ровным голосом. — Меня зовут Иаран Тель. Я назначен сопровождать вас во время сегодняшнего визита.

— Как мило. У меня будет персональный надзиратель.

Его уши едва заметно качнулись назад.

— Сопровождающий.

— А, прошу прощения. Это, конечно, принципиально разные должности.

Он выдержал паузу.

— Прошу следовать за мной.

— Уже иду. Не переживайте, я сегодня никого не кусаю. У меня не тот комплект.

На этот раз дрогнул хвост. Совсем слегка. Но я заметила.

Мы шли по коридору, где стены были будто вылиты из тёмного стекла и металла. Свет струился изнутри самих поверхностей — мягкий, золотистый, без видимых ламп.

— У вас всё здесь выглядит так, будто архитекторы были слегка влюблены в храмы, дворцы и военные объекты одновременно, — заметила я.

— Это комплимент? — сухо спросил Иаран, не оборачиваясь.

— Пока не решила.

— Мы сочтём это комплиментом.

— Какая самоуверенность.

— Какая щедрость с вашей стороны.

Я подняла бровь ему в спину. Ладно. Сопровождающий оказался чуть живее, чем я думала.

Мы прошли через зал ожидания, где уже сидели несколько землянок с браслетами центра тестирования. Их присутствие ударило по мне сильнее, чем я ожидала. Я была не одна. Это не делало происходящее менее странным — но делало его более реальным.

— Вы входите в число приоритетных кандидаток, — сказал Иаран, когда мы миновали зал и свернули в закрытый сектор. — Поэтому ваше обследование организовано отдельно.

— Всегда мечтала стать исключительным набором генетических показателей.

Он снова промолчал. Очень дисциплинированный мужчина.

Дверь бесшумно разошлась в стороны. Медицинский блок. Холодная чистота, диагностические капсулы, воздух с оттенком стерильности — сразу стало легче. Аппаратура была честнее любых дипломатических речей. Она либо работала, либо нет. Без двойного дна.

В центре зала стоял мужчина в светлой медицинской форме. Я поняла, что он врач, ещё до того, как он заговорил — по взгляду. Есть особый тип людей, которые много лет работают рядом с болью. У них спокойные лица, выверенные движения и странная усталость, спрятанная глубоко под кожей.

Высокий — около двух двадцати, не меньше. Стройный, гибкий, с тёмно-русыми волосами до плеч и зелёными глазами. Черты лица мягкие, почти доброжелательные, но взгляд выдавал другое: он видел слишком много потерь, чтобы оставаться по-настоящему мягким. Уши чуть повернулись ко мне, хвост с светло-коричневой кисточкой лежал почти неподвижно. Сосредоточенный хвост.

— Доктор Валенс, — сказал он спокойным голосом с едва уловимой усталой хрипотцой. — Я Сейлар Таррин. Военный врач высшей категории. Сегодня я курирую ваше обследование.

Имя показалось знакомым. Через секунду я поняла почему.

— Таррин. Биорегенеративные матрицы для восстановления боевых повреждений периферических нервов?

На его лице мелькнуло настоящее удивление.

— Вы читали мои работы?

— Я спорила с одной из них в три часа ночи после сорокачасовой смены. Это считается?

Уголок его рта дрогнул.

— Смотря кто победил в споре.

— Пока ничья. У вас были сильные аргументы.

— Я тоже знаком с вашими публикациями, доктор Валенс. С теми, где вы ломаете старые протоколы.

Впервые за всё утро я почувствовала, как по-настоящему расслабляются плечи. Он говорил со мной как врач с врачом. Не как чиновник с ценным ресурсом. Не как представитель расы с перспективной кандидаткой. Просто коллега.

Это было опасно приятно.

— Уже за одно это обследование начинает звучать менее отвратительно, — сказала я.

— Я бы не обещал слишком многого. Некоторые процедуры всё равно отвратительны.

— Прекрасно. Мы точно коллеги.

Иаран, кажется, был озадачен. Он стоял чуть поодаль с видом мужчины, которого забыли предупредить, что испытуемая не обязана выглядеть испуганной.

— Благодарю, Иаран, — спокойно произнёс Сейлар. — Дальше я возьму на себя сопровождение.

Тот едва кивнул.

— Доктор Валенс.

— Господин надзиратель, — вежливо ответила я.

Его хвост качнулся с такой сдержанной угрозой, что я едва не расхохоталась. Когда дверь за ним закрылась, Сейлар посмотрел на меня с врачебной невозмутимостью.

— Вы всегда так общаетесь с дипломатическим персоналом?

— Только если они слишком хорошо держат лицо. Это вызывает у меня нездоровое желание проверить пределы их терпения.

— Понимаю. У меня похожее чувство к военному командованию.

— Уже люблю вас как коллегу.

— Не торопитесь. Сначала вас ждёт полное обследование.

Я тяжело вздохнула.

— Всё хорошее в этом мире всегда оказывается с подвохом.

Диагностическое оборудование Эларийцев было красивым до неприличия. Полупрозрачные дуги света, тонкие сканирующие поля, живые голограммы, которые не мерцали, а словно текли в воздухе. Ни громоздкости, ни грубых креплений. Всё работало почти бесшумно.

Сканер не просто строил модель органов. Он показывал вероятные реакции тканей на изменение гравитации, уровень кислородного обмена в атмосфере Эларии и даже прогнозировал, какие системы организма начнут перестраиваться первыми. Я наблюдала за данными почти с профессиональным восторгом.

— Ваша система умеет просчитывать регенерационный ответ до вмешательства? — спросила я, наклоняясь к голограмме.

— С высокой вероятностью.

— Ненавижу вас.

Сейлар поднял бровь.

— Обычно эту фразу говорят моим пациентам после катетеров.

— Я говорю её как земной хирург, которой только что показали игрушку мечты.

Он тихо усмехнулся.

Сканирование заняло почти час. Кровь, клеточные профили, нейронная карта, реакция на энергополя, устойчивость к изменённой гравитации — всё, что я и сама бы назначила, только на их уровне глубины анализа.

Потом началась самая неприятная часть. Интимно-медицинская. Сейлар вёл себя безупречно — ни лишнего взгляда, ни неловкой интонации, ни тени того любопытства, которое я так часто видела у врачей, столкнувшихся с «уникальным случаем». Само обследование было профессиональным, выверенным, безупречным. И именно поэтому я злилась ещё сильнее: у меня не было повода возненавидеть его, хотя очень хотелось перенести злость хоть на кого-то конкретного.