Аманда Проуз Любить и быть любимой

Серия «Зарубежный романтический бестселлер. Романы Аманды Проуз»

Amanda Prowse

TO LOVE AND BE LOVED

Copyright © 2022 by Lionhead Media Ltd

All rights reserved.

This edition is made possible under a license arrangement originating

with Amazon Publishing,

www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

Перевод с английского Анастасии Олейник

© Олейник А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Майский вечер выдался не по сезону теплым. Девятнадцатилетняя Меррин, в тех же шортах и футболке, в которых провела весь день, бежала вверх по прибрежной тропинке к Реюньон-Пойнт – высокому мысу, окаймленному песчаной косой, где на отвесной скале гнездились чайки, а внизу с грохотом разбивались волны. Она бежала, глубоко вдыхая солоноватый ветерок этого дикого уголка корнуэльского побережья, и вдруг остановилась.

Один только взгляд на него заставил Меррин замереть. Широкая спина под темно-синей льняной рубашкой… веснушчатые руки, обхватившие колени… Он сидел на краю утеса, глядя на воду в обрамлении кряжистых деревьев, грубых обломков скальной породы, округлой гальки, бутылочно-зеленых водорослей и россыпи ракушек. Солнце все еще припекало, несмотря на закат; последние две недели оно каждый день поднимало свою прекрасную золотую голову, чтобы согреть кости людей, живущих здесь, у худо-бедно примостившейся на скалах гавани и в рыбацкой деревушке Порт-Чарльз, где паб, магазин, начальная школа и церковь уже больше двухсот лет прочно и гордо стояли лицом к морю, на одних и тех же местах (плюс-минус несколько дюймов).

Меррин стянула кроссовки и, подцепив их пальцами, погрузила ступни в упругую траву под ногами.

– Привет, – нежно прошептал он, когда она, скрестив ноги, опустилась рядом. Ее ступня уютно прижалась к его бедру, их руки встретились, пальцы переплелись. И так они сидели, чувствуя, как их сердца начинают биться в одинаково радостном ритме, и молча глядели на водный простор, где на горизонте красовались широкие паруса рыбацких лодок.

– Так-то лучше.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал. Что бы ни происходило с ней днем, предвкушение того, что через считаные часы они увидятся, делало сносным что угодно. Даже нелегкую работу уборщицы.

– Мы же виделись утром.

Она прижалась щекой к его плечу. Он слегка развернулся, пристроив подбородок у нее на макушке. Их тела всегда настолько ладно вписывались друг в друга!

– Знаю. Самому смешно. – Он поцеловал ее в висок. – Я хочу видеть тебя каждую минуту каждого дня. Когда тебя нет рядом, я все время думаю о тебе.

– Правда? – Она сморщила носик, бесстыдно напрашиваясь на комплименты. – Ты не боишься, что я сведу тебя с ума?

– Любовь – безумье мудрое[2]. Так сказал Уильям Шекспир.

– Так и сказал? – она рассмеялась. – Придется поверить тебе на слово.

– Так что, боюсь, у меня запущенный случай, и тут уже ничего не поделать.

В ее семье не рассуждали о Шекспире за обеденным столом. А он рассуждал, и с ним она становилась другой, становилась лучше. В этом был весь Дигби: в свои двадцать два он был не только красив – а он был прекрасен, с короткими каштановыми волосами, длинными ресницами, идеальными зубами и широкими, как у кошки, глазами, – но и умен. Знакомые ей парни обладали природной смекалкой, присущей деревенским жителям, но Дигби был начитанным, мог цитировать Томаса Харди и Шекспира. Его образованность впечатляла Меррин: сама она ненавидела каждую секунду, проведенную в школе; теснота классной комнаты давила на нее, и она предпочитала скакать по лужам, остававшимся на берегу после прилива, а не сидеть с книгой в руках. Порой, всматриваясь в его лицо, она не могла понять, почему этот потрясающий парень вообще интересуется такой девушкой, как она.

Это было их любимое место: если позволяла погода, они встречались здесь на закате, и океан был их телевизором, вершина утеса – игровой площадкой, а громкоголосые чайки – единственной компанией, в которой они нуждались. Здесь они бесстрашно стояли у самого края утеса, наблюдая, как последние лучи заходящего солнца покрывают мир огненной глазурью, а волны внизу разбиваются о зубчатые скалы.

– Я люблю тебя, Меррин.

Он провел пальцами по нежной коже ее запястья.

Дигби уже тысячу раз говорил ей эти слова, но ей все равно нравилось их слышать: они одновременно и будоражили, и дарили столь необходимую ей уверенность.

– Я тоже тебя люблю, – искренне ответила Меррин, и внутри у нее расцвели крошечные фейерверки радости.

– Я говорил буквально: я хочу быть с тобой все время.

Он поцеловал ее, а затем обнял так, что она почувствовала его желание, почувствовала мощное биение сердца; он крепко прижал ее к себе, и жаждущий рот приник к ее шее.

– Я тоже.

– Я тут подумал… – он сделал паузу и отстранился. – Не знаю, как бы это сказать.

– Ты же знаешь, что мне можно говорить все как есть.

– Ладно. Я хочу… – замялся он. – Я хочу, чтобы мы поженились.

Меррин громко и безудержно рассмеялась, откинув назад густые рыжие волосы, и смогла остановиться, только когда у нее в легких кончился воздух.

– Ты шутишь?

Вопрос сам собой сорвался с ее губ: его заявление застало ее врасплох. Конечно, по ночам она не раз представляла, какой может быть жизнь, если они навсегда свяжут свои судьбы друг с другом. Она не мечтала о том, чтобы сделать карьеру, она мечтала, что выйдет замуж за свою вторую половинку, представляла, как будет вести хозяйство и растить детей. Но она не забывала, что это всего лишь мечты: во-первых, ей еще рано замуж, а во-вторых, они с Дигби происходят из совершенно разных семей и ведут совершенно разный образ жизни. Но эти мечты были такими сладкими! Выйти замуж за любимого и жить долго и счастливо – так же, как ее собственные родители. Однако мысль, что их с Дигби любовь настолько глубока, что дело действительно может закончиться браком, казалась ей авантюрной.

– Нет, я не шучу.

Вывернувшись из его объятий, Меррин села прямо и только тогда заметила боль в его глазах. Дигби смотрел на нее по-новому: пронзительным взглядом, обжигающим своей искренностью. В этот момент она поняла, что Дигби, который ждет ответа, сейчас во сто крат уязвимее и беззащитнее ее самой. Она легонько погладила его по щеке. Его предложение было самым невероятным событием в ее жизни. Оно пьянило и возбуждало как ничто другое. Кто-то хотел провести с ней всю оставшуюся жизнь – и не просто кто-то, а Дигби Мортимер, парень, с которым всего лишь двенадцать месяцев назад они разве что здоровались! Все сомнения улетучились, как утренний туман под теплыми лучами солнца.

Ее жизнь только начиналась, но простая истина заключалась в том, что в таком маленьком местечке, как Порт-Чарльз, шанс найти молодого неженатого парня был весьма невелик. Она всегда считала, что в поисках спутника жизни ей придется покинуть деревню и потом уже силой затащить жениха или мужа в свой любимый Корнуолл. Вариант жить в другом месте, а не в своем родном доме, она не рассматривала, даже если это означало, что в конце концов она окажется на полке рядом со старым чайником, семейной Библией и пожелтевшей черно-белой фотографией со свадьбы дедушки Артура и бабушки Элен (выглядели они не очень счастливо).

– Правда в том, Меррин, – Дигби сел и потянулся к ее руке, – что я счастлив, только когда я с тобой. Счастлив так, как никогда не был. Впервые в жизни я могу быть самим собой. Я словно стряхнул с себя старую кожу. Мне не нужно производить на тебя впечатление, как на своих друзей, или притворяться, что все тип-топ, когда это не так. И тебе плевать на вещи, о которых постоянно разглагольствует моя мать: деньги, место в обществе, как себя вести, где тебя должны видеть, как надо одеваться. – Тяжело вздохнув, будто даже мысль о том, чтобы снова надеть эти маски, была утомительной, он закрыл глаза. – Сидя здесь, на траве, любуясь на море, я счастливее, чем когда-либо в жизни. Каждый раз, когда мы прощаемся, я считаю минуты, когда снова смогу оказаться рядом с тобой. Ты делаешь меня счастливым, потому что любишь меня, несмотря ни на что.

– Люблю. – Она скрестила ноги и подалась ему навстречу, уткнувшись локтями в его колени и вложив свои ладони в его. – Я люблю тебя, несмотря ни на что.

– Так давай же! Давай поженимся! Почему нет?

– Правда?

– Да. Пожалуйста, не заставляй меня это повторять.

Он улыбнулся.

– Еще разочек было бы неплохо.

Она наклонилась и поцеловала его манящие губы, ощущая, как глубоко внутри разливается волна любви к этому прекрасному мужчине.

– Меррин, ты выйдешь за меня? Пожалуйста.

– О боже мой! Да! Да! Я с радостью выйду за тебя, Дигби!

Прыгнув вперед, она повалила его и принялась целовать, а он провел ладонью по ее плоскому животу к лифчику, и они отпраздновали это событие единственным известным им способом.

Глава 1

Меррин

Меррин стояла босиком на неровных булыжниках, с удовольствием ощущая, как они вписываются в высокий свод ее стопы, когда она обхватывает их пальцами ног, – словно становятся якорем. Где бы она ни находилась, ей всегда было гораздо уютнее без обуви и носков. Ступая босыми ногами по земле, траве, морю, камням или мокрому песку, она чувствовала связь с миром: это ощущение успокаивало как ничто другое. Особенно сегодня, когда, проснувшись ранним утром, она выбралась из кровати и, выйдя на узкую деревянную лестницу, ощутила, будто парит, будто между ней и землей лежит тонкая воздушная подушка. Конечно, Меррин была рада, что этот день наконец-то настал, но одновременно казалось, что ее выбили из колеи. Хотя вряд ли это было заметно со стороны. Вот Руби, ее сестра, никогда не упускала возможность продемонстрировать свои эмоции, могла вспыхнуть на пустом месте, и, несмотря на предсказуемость, это слегка утомляло; отчасти поэтому Меррин пришлось научиться держать себя в руках, даже если корабль жизни сбивался с курса. Так она уравновешивала сестру.

– Мерри, дедушка Артур упал в обморок, он не дышит! Только что, в саду! Он лежит на тропинке!

– Руби, посмотри на меня! Посмотри на меня! Беги за доктором Левингтоном, а потом найди папу, он в пабе, а я посижу с дедушкой. Все будет в порядке.

Меррин казалось, что ее сердце вот-вот разорвется от боли, но она улыбнулась, не поддалась панике и взяла дело в свои руки. Неплохо для девятилетнего ребенка. Конечно, все было далеко не в порядке – дедушка умер, – но она понимала достаточно, чтобы притворяться столько, сколько нужно. Меррин до сих пор скучала по дедушке, но урок был усвоен: когда все летит в тартарары, рядом может не оказаться никого, кто бы встал у штурвала; порой самый ответственный человек поблизости – ты сам.

Взгляд зацепился за фигуру Лиззи Лизун: она собирала на берегу ракушки, засовывая их в карманы плаща; на Меррин тут же накатило знакомое чувство тревоги, и она поскорее отвела глаза от этой женщины, которую почти все в округе считали ненормальной. Но затем все же глянула на нее украдкой еще раз: Лиззи, как обычно, что-то бормотала себе под нос – она явно пребывала в каком-то своем мире.

Сделав глубокий, медленный вдох, Меррин на минутку прикрыла глаза, мгновенно почувствовав себя лучше и спокойнее. Отсюда открывался идеальный, самый широкий обзор на побережье; она могла сидеть здесь и смотреть на волны часами. Отец однажды сказал ей, что это головы белых лошадей со взмыленными боками; лошади мчатся галопом, с грохотом обрушиваясь на берег, а затем резко разворачиваются и на обратном пути бесследно растворяются в море. Теперь в набегающих волнах ей всегда виделись лошади. Глядя на набухшие фиолетовые тучи, низко нависшие над океаном, Меррин молча взмолилась: «Пожалуйста, не надо дождя! Только не сегодня, не в день моей свадьбы…»

Ответом был грохот волн, разбивающихся о мол. Келлоу жили в одном из четырех небольших крепких коттеджей у самой гавани, правда два крайних давно продали: теперь это были чьи-то загородные дома. Коттеджи собственноручно построили мужчины Келлоу более двух столетий назад; камни и куски скал добывали в каменоломне вверх по побережью, а затем один за другим спускали их к гавани. Дед Меррин, как и пять поколений Келлоу до него, зарабатывал на жизнь ловлей рыбы. Меррин родилась в коттедже Келлоу номер один, и он был ее единственным домом.

Она сказала Дигби, что, даже когда они поженятся, она не мыслит жизни вне Порт-Чарльза, и Дигби согласился с ее доводами. Ей совершенно не хотелось обустраивать свою жизнь в городе – среди шумных улиц, запруженных незнакомыми людьми. Ее дом – эта деревня. Здания вдоль береговой линии служили ориентирами, средствами навигации, столпами, вокруг которых вырастали дома. Здесь жили рыбаки и добытчики олова. Почти все дома были небольшие и покосившиеся, но выбеленные и симпатичные. Бо́льшая часть рыбаков и добытчиков олова давно покинули эти места, и сейчас двери и ставни были выкрашены в пастельные тона, а летом в ящиках под окнами теснились алые герани, трепеща на теплом ветру, и туристам, которые ползли на автомобилях по тесным улочкам, непременно хотелось запечатлеть эту красоту на фото – на каждом повороте и всякий раз, когда бы они ни выглянули в окно. Но когда-то эти улочки создавались для лошадей, а не для машин, и для мужчин, несущих пешком рыболовные сети, а не для приезжих с тяжелыми чемоданами, набитыми нарядами (хотя в этих нарядах здесь некуда было пойти и никому не было дела до их стоимости). Да, здесь был ее дом, здесь они могли бы остаться и создать семью.

Что ей сказал Дигби? «С тобой я готов жить где угодно – где угодно. Потому что мой дом – там, где ты». От этого воспоминания сердце Меррин забилось сильнее.

– Меррин! Ради бога, сделай милость и зайди уже в дом! – раздался взволнованный мамин голос; она звала ее из окна прямоугольной комнаты со скошенным потолком, которая простиралась на всю глубину дома.

Меррин бросила последний взгляд на бухту.

– Уже иду!

Хезер Келлоу, все еще в ночной рубашке, отошла от плиты. В любую погоду плита дышала жаром, и поэтому обе двери – и передняя, и задняя – практически всегда были открыты, что давало возможность случайной собаке, нескольким местным котам и порой даже курице-другой беспрепятственно проникать из небольшого заднего дворика в привлекательное тепло.

Эта комната и пахла по-особенному: здесь уютно сочетались ароматы древесного дыма и выпечки и резко-пшеничный запах животных. Эта кухня-гостиная была сердцем дома, и хотя ее нельзя было назвать слишком просторной, все же это была самая большая комната, и именно здесь они собирались всей семьей, чтобы вместе порадоваться или погоревать.

– Щипцы для завивки готовы, так что пока твой отец в ванной, я могу сделать тебе прическу, но времени у нас совсем мало. Опаздывать нельзя!

Правду сказать, мама волновалась за этот день гораздо больше самой Меррин: о том, как все успеть, о деталях… Меррин не стала бы говорить об этом вслух, но она была бы так же счастлива сбежать и выйти замуж по-тихому, хоть на пляже, хоть в обычном загсе, хоть даже в пластиковой церквушке, где их поженил бы двойник Элвиса[3]. Ей было все равно, как они с Дигби станут мужем и женой; действительно важным было одно: чтобы они соединили свои судьбы навеки, в болезни и в здравии. Она до безумия любила Дигби Мортимера, буквально все в нем: как он выглядел, как говорил, все его бессознательные жесты, как он откидывал волосы со лба, квадратик гладкой кожи у самого запястья… Одной мысли о кусочках пазла, из которых складывался он весь, хватало, чтобы желание увидеть своего жениха пронзало ее до глубины души. Это чувство пьянило похлеще любого алкоголя.

Меррин решила провести этот день без суеты и нервов. Истинное счастье, пришедшее к ней с помолвкой, сделало ее уверенной и неспешной. Правда заключалась в том, что, несмотря на огромные ожидания, возлагаемые на этот, такой особенный для нее, день, он представлялся ей последним препятствием, которое они с Дигби, конечно, преодолеют. После всех твердых «ни за что», расспросов, крайне неодобрительных взглядов и вполне рациональных возражений от родителей с обеих сторон – «Вы еще только начинаете жить!», «Вы из совершенно разных миров» – разве трудно надеть самое шикарное платье в своей жизни и, взяв под руку отца, провальсировать к алтарю?

– Не переживай, ма. Я не собираюсь опаздывать.

Меррин потянулась за кружкой с горячим чаем, стоящей на «Рэйберне»[4]. Было неважно, чья она. Чай, как и бо́льшая часть вещей в этом тесном коттедже, был общим. «Господи! Вы отапливаете весь чертов Корнуолл!» – кричала ее бабушка, Эллен Келлоу, всякий раз, когда забегала к ним из соседнего коттеджа Келлоу номер два, стуча тростью по дверной коробке и толкая дверь широким бедром, чтобы та закрылась.

Завернувшись в банный халат, Меррин обняла ладонями кружку и устроилась за шатким сосновым столом, который, сколько она себя помнила, стоял на тряпичном ковре посреди комнаты. Ванная комната, откуда сейчас доносилось папино посвистывание, находилась в задней части коттеджа: когда-то она была снаружи, а ныне – внутри, благодаря пристройке, которую в шестидесятых годах соорудил дедушка Артур. Крутая деревянная лестница вела наверх, где располагались две спальни.

Порт-Чарльз постоянно менялся. Рестораны, бары, мелкие магазинчики, меняющие ассортимент от сезона к сезону, торговые палатки и солидные магазины с дорогими интерьерами и широко улыбающимися торговцами появлялись и исчезали вслед за сменой времен года. Чаще всего те самые торговцы, которые приезжали в рай, к концу лета – всего несколькими месяцами позднее – оставались без гроша и проклинали все на свете за то, что так вложились – и финансово, и эмоционально. Улыбки сменялись горькими слезами, когда им приходилось упаковывать вещи, а вместе с этим и свои мечты, и выставлять в окне большую табличку «Продается» в надежде привлечь другого мечтателя с дерзкими чаяниями и большим кошельком. А затем они швыряли ключ на стол риелтора и отчаливали обратно вглубь страны, туда, откуда так хотели сбежать. Меррин никак не могла взять в толк, как они могут оставить этот маленький островок рая на земле.

Мощеная дорожка у дома, широкий подоконник в спальне, которую Меррин делила с Руби, потускневшие латунные таблички на дверях, ржавые кованые ворота со скрипучими петлями, даже древний «Рэйберн» – все эти вещи приносили ее душе мир. В них было постоянство и неизменность, которые привязывали ее к этой земле столь же прочно, как если бы из ног проросли корни – вглубь до самого последнего куска олова. Многие вещи она помнила с самого детства, и ей нравилось знать, что по этим деревянным полам ступали ноги ее предков, а бабушкины кончики пальцев касались мягких вязаных пледов на подлокотниках кресел.

Ее ждала великолепная жизнь: ведь теперь она поселится в самом большом доме Порт-Чарльза, но Меррин опасалась говорить об этом вслух, помня о чувствах близких и переживая, что Руби будет насмешничать: «О, вот и ее высочество Меррин». Руби никогда не упускала возможности подразнить ее. Меррин собиралась навещать родных каждый день: она не мыслила свою жизнь без дружеской перепалки за чашечкой чая. Она представляла своих детей в этой самой комнате и снаружи дома – где вместо игровой площадки в ее распоряжении был целый пляж, а в качестве нянек – все, кто жил поблизости: и родственники, и просто соседи…

Но факт оставался фактом: она уже не могла дождаться, когда наконец поднимется в квартиру в построенном возле Старой ректории домике с гаражом на первом этаже; она надеялась, что там найдется местечко для ее любимого «Фольксвагена-Жука», окрещенного Верой Вильмой Браун.

Зимой родители Дигби жили в Бристоле, она была там только дважды. Ее отец отзывался о городе презрительно: «Меня туда не заманишь. Повсюду люди! Те самые городские, которые сводят нас с ума летом, – а там они везде и все время! Они не уезжают домой, потому что они и так дома! Дорогие рестораны, машин слишком много, и дышать нечем. Такое место, моя девочка, точно не для таких, как ты…» Но, к собственному удивлению, ей понравился Бристоль, с его шумом, плотным движением, магазинами, толпами на улицах и весьма оживленной гаванью, в которой было достаточно воды и лодок, чтобы почувствовать что-то родное, и Меррин даже не имела ничего против городских жителей и их кофеен. Она точно знала, что не станет возражать, если придется навещать Бристоль почаще, – несмотря на то что была слегка ошеломлена роскошью огромного и прекрасного особняка Мортимеров в Клифтоне[5], выстроенного в палладианском стиле – с высокими каменными колоннами и широкими лестницами.

Дигби и его отец управляли империей печенья, благодаря которой Мортимеры сделали свое состояние. Семья Меррин традиционно занималась рыболовством, а пять поколений Мортимеров пекли печенье. Но, в отличие от рыболовства, бизнес Мортимеров был более предсказуем и приносил гораздо больше прибыли, чем ловля и потрошение рыбы, ведь если улов был скудным, на столе у Келлоу было не то чтобы густо.

Пока Меррин вытирала влажные ноги сухой тряпкой, мама приобняла ее и поцеловала в макушку.

– Моя маленькая девочка выходит замуж! Честно говоря, до сих пор не могу в это поверить.

– Больше никаких слез, – скомандовала Меррин. Ей было непросто оттого, что мама так эмоционально реагировала на это событие, и еще ей хотелось, чтобы все сегодня выглядели на все сто, а опухшие веки и натертый нос не входили в число лучших образов Хезер Келлоу.

– Хорошо. – Хезер хлюпнула носом и покачала головой. – Я просто не могу поверить.

– Ты уже говорила. Уточни, ты не можешь поверить, что кто-то вообще хочет на мне жениться или что это произойдет сегодня?

Скорее первое – Меррин была самой обычной девушкой, а вот Дигби… он был невероятный. Мама собрала часть ее волос в узел, взяла щипцы для завивки, весомо подтолкнула ее затылок, и Меррин послушно наклонила голову, прижав подбородок к груди. У Хезер и ее дочерей было так заведено: с самого детства Меррин и Руби садились на каменный заборчик лицом к морю с полотенцем на плечах, а мама медленно и кропотливо подравнивала кончики их длинных волос, а однажды попыталась сделать им челку, и все в школьном автобусе смеялись и показывали на них пальцем. Меррин заплакала, а Руби разбила губу Джарвису Карди – главному зачинщику веселья.

Обычно Меррин заплетала свои густые длинные волосы в свободную косу, обвивающую голову и падающую через плечо. Но не сегодня. Было решено, что в день свадьбы у нее будут локоны. Дигби обожал ее волосы. Он любил пропускать их сквозь пальцы, любил, когда они рассыпались по его широкой груди, пока Меррин млела в его объятиях, глядя в огромное корнуольское небо, любуясь звездами, что усеивали чернильную ночь. В эти моменты Меррин была как никогда счастлива.

Мама отвлекла ее от воспоминаний.

– Я могу поверить, что кто-то хочет взять тебя замуж, конечно, могу, но тебе всего девятнадцать… ты же совсем малышка.

Ну вот опять…

– Мама, когда вы с папой поженились, тебе было восемнадцать. И ты была всего на год старше, чем я сейчас, когда ты родила Руби! А бабушка вышла замуж за дедушку Артура в двадцать два, и довольно скоро появился папа.

– Да-да, я знаю. Просто… раньше все было по-другому. Думаю…

Но мама не успела договорить, поскольку комнату заполнил запах паленых волос.

– Мама, ты сожгла мне волосы! – Меррин выдернула сожженные пряди из маминых рук и гневно уставилась на нее.

– Ну сгорела пара волосинок! У тебя густые волосы. Я спрячу подгоревшие прядки, никто и не заметит. Не переживай.

И мама поплевала ей на волосы, словно таким ничтожным количеством влаги можно было затушить потенциальное пламя. Это действие нисколько не помогло ни избавиться от вони, ни вернуть веру Меррин в мамины парикмахерские способности.

– Не переживай о чем? – спросила Руби, спускаясь из спальни. – Господи, что за вонь? Мерзость какая!

Она замахала обеими руками в сторону открытой задней двери, прогоняя запах. Меррин обменялась взглядом с мамой: Руби так накрасилась, что ее было почти не узнать. На месте симпатичной розовощекой девушки… Меррин, конечно, попыталась ничем не выдать свое впечатление, потому что знала, что сестренка старалась, но Руби выглядела то ли как персонаж в пантомиме, то ли как ребенок, дорвавшийся до маминой помады.