Аманда Лили Роуз В объятиях тёмного короля

Девятнадцать лет назад…

Мои руки в крови. Её любимая белая блузка забрызгана кровью, словно застывший в ужасе холст, на котором написана самая страшная картина. Я крепко прижимаю ладонь к тому месту, откуда струится кровь, пытаюсь прикрыть эту глубокую рану в её теле, заштопать её, но у меня ничего не выходит, и всё, что я могу, — заворожённо смотреть на мои окровавленные руки, не в силах поверить, что это не мой очередной ночной кошмар и всё происходит наяву.

— Прошу тебя, нет… — тихо скулю я, словно брошенный на автомагистрали щенок, потерявший всё, что имел. — Прошу тебя…

Всё моё тело пронизывает боль, когда я подушечками пальцев касаюсь разорванной лёгкой ткани на её груди. В этот момент она издаёт свой последний всхлип, который больше напоминает стон, полный страха и отчаяния.

— Мой мальчик, — шепчет она свои последние слова, и я чувствую, как её тело обмякает в моих руках.

И я не могу сдержать своей улыбки. Я улыбаюсь! Улыбаюсь, потому что знаю, что ей уже больше не больно. Теперь ей спокойно и легко.

В этот момент мой маленький, уютный мир летит в бездну, и моё тело наполняется разрывающей болью, от которой всё внутри меня воспламеняется и я выгораю. Дотла. От меня остаётся лишь телесная оболочка, а внутри теперь правит пустота. И я знаю, что эту дырку уже никому и никогда не заштопать. Меня больше не собрать заново. И с каждым последующим прожитым мной годом она будет лишь увеличиваться. Чёрная дыра внутри меня будет разрастаться, а тьма заполонит всё вокруг себя — каждый миллиметр моей души…

Зарываюсь носом в её угольные волосы, стараясь запомнить её аромат — сладкий, нежный, с нотами жасмина и апельсина. Этот запах навсегда останется в моей памяти, как последний светлый дар, который она оставила после себя в этом мрачном мире.

С самого моего рождения меня учили одному — нельзя плакать. Ни при каких условиях. Слёзы — показатель слабости у мужчины.

Но в этот момент я забываю об этом дерьмовом правиле, и горячие слёзы неконтролируемым потоком катятся по моим щекам. Тоненькие струйки падают на её шею и смешиваются с кровью, а я не знаю, как дальше жить без неё. Вокруг меня всё исчезает, остаётся только её ещё пока тёплое тело и моя бездонная печаль.

— Ты что там плачешь, сопляк? — неожиданно раздаётся голос моего младшего брата из соседней комнаты. — Не нашёл своё любимое клубничное молоко в холодильнике?

Сердце ещё сильнее сжимается от страха и паники. Мне нужно остановить его, он не должен этого видеть, ведь ему всего семь. Но слова застревают в моём горле, и я не могу произнести ни единого звука, кроме тихого поскуливания.

— А это я его выпил! — слышу я детское самодовольное хмыканье у себя за спиной, и через секунду звонкий крик Микеле врезается в мои перепонки острой бритвой.

Словно в замедленной съёмке, я поворачиваю голову и вижу, как он падает на колени рядом со мной, его маленькие ручки крепко обхватывают её голову и начинают заботливо смахивать влажные пряди волос с женского лица, как будто пытаясь защитить её от всего, что произошло. В больших детских зелёных глазах пляшут ужас и недоумение.

— Почему она не встаёт? — сквозь слёзы спрашивает Микеле, глядя на меня с такой глубокой надеждой, что я готов взвыть. Я хочу солгать ему. Хочу сказать ему неправду, но слова застревают в моём горле, и я не могу найти ответа. — Ответь мне! Почему она не реагирует? Почему она молчит?

— Она спит, — произношу я, не в силах озвучить то, что произошло с нашей матерью. И даже эти слова разбивают все детские надежды моего маленького брата об реальность того мира, в котором мы были рождены.

— И долго она будет спать? — не сдаётся он.

— Всегда, — отвечаю я. — Теперь она всегда будет спать.

От моего ответа он вновь начинает кричать.

— Нет! Нет! Нет! Mamma…

Его детский, переполненный ужасом крик ещё долго будет преследовать меня ночами. Я буду до конца своих дней просыпаться от него в ледяном поту…

Моего младшего брата трясёт, и слёзы катятся по его ещё по-детски припухшим щекам. Я обнимаю его, стараясь отчаянно утешить.

Но разве может утешить тот, кого собственная печаль испепелила изнутри?

— Найди Луизу, — пытаюсь я говорить спокойно, но внутри меня каждая клетка стонет от боли. — Она ни в коем случае не должна этого видеть. Ты слышишь меня, Микеле? Иди к Луизе!

Луиза… ей всего четыре.

— Нет! Я останусь с ней! — сопротивляется мой брат, пытаясь скинуть мою руку со своего плеча.

— Ты должен быть с Луизой, — пытаюсь я переубедить его. — Теперь никто не будет заботиться о нас в этом доме. Никто, кроме нас самих. Мы никому не нужны.

— Плевать!

— Нет! Мы нужны Луизе… Она бы не хотела, чтобы Луиза увидела её в таком состоянии!

Мои слова заставляют его задуматься. Микеле вытирает горячие слёзы со своих щёк, но не сдвигается с места и лишь крепче прижимает свою щёку к бледному лицу нашей матери. Его лицо запачкано её кровью. А ему всего семь! Семь…

Я отчаянно пытаюсь вытереть кровь нашей матери с его лица. Ей не место там! Но Микеле уже плевать на это. Он больше её не боится. И кажется, что смерти тоже. А ему всего семь…

— Всё будет хорошо, — шепчу я, хотя сам не понимаю, зачем говорю ему эту ложь. — Прошу тебя, иди к Луизе.

Этот упрямый ребёнок наконец-то сдаётся и положительно кивает мне. Я жду, пока он покинет гостиную нашего дома, и только после этого позволяю себе взвыть от боли, которая сжимает мою грудь изнутри.

Дрожащими руками снимаю кулон с её шеи и крепко сжимаю его в своей руке. Так крепко, что на моей ладони навсегда останется шрам в форме полумесяца.

Она была самым чистым существом в этом дерьмовом мире, чистым ангелом, которого судьба заточила в ад…

— Слабые всегда уходят первыми, — вздрагиваю я всем телом от спокойного мужского голоса за своей спиной.

Оборачиваюсь и удивляюсь, с каким спокойствием в глазах это чудовище смотрит на мёртвое лицо своей жены, которое изуродовала смерть. Сразу же за спиной моего отца появляется его помощник. И у меня сжимается сердце, когда Джорджо беззвучно шепчет имя моей матери. Даже сторонний человек испытывает скорбь. А этот ублюдок — нет.

— Это всё, что ты можешь сказать? — выкрикиваю я в ответ, не в силах сдержать свой гнев.

— Очень… жаль.

— И всё? — выкрикиваю я.

Но мой отец не отвечает мне.

— Кто это сделал? — рычу я, пытаясь хоть как-то достучаться до него.

— Люди Романо, — спокойным голосом отвечает он мне. — Кто же ещё?

Он закуривает и разворачивается к её портрету, который висит рядом с его портретом на стене.

— Снимите его, — быстро отдаёт он приказ одному из своих верных людей.

— Нет! — мой голос дрожит от ярости и отчаяния. — Нет! Это из-за тебя её убили! Ты в этом виноват! Ты не заключил с ними мир! Вот к чему привели твои дерьмовые игры!

А это чудовище лишь усмехается, и эта ухмылка вызывает у меня ещё большую ненависть к этому жестокому, бессердечному человеку. И я ещё крепче сжимаю её кулон в своей ладони, чувствуя, как по ладони начинает стекать моя кровь.

— Не читай мне морали, щенок! — рычит он, и в следующий миг замахивается, нанося мне удар по лицу. Но физическая боль не сравнится с той, что я ощущаю внутри.

Я хватаю окровавленный нож, который лежит рядом с мёртвым телом моей матери, и прижимаю острое лезвие к его горлу. Его зелёные глаза начинают метаться, и я всем своим телом чувствую, что он боится, по-настоящему боится, но вместо того, чтобы молить меня о снисхождении, он лишь снова улыбается мне в ответ.

Джорджо кидается в мою сторону, но он жестом приказывает ему остаться на своём месте, желая увидеть, на что всё-таки способен его сын.

— Ты — ублюдок, — произношу я, ещё сильнее надавливая на рукоять ножа.

— А ты — ублюдское порождение, — отвечает он с лёгким презрением и … гордостью. — И я знаю, что ты можешь сейчас перерезать мне глотку, но готов ли ты встать на моё место? Готов ли ты возложить на свою голову тёмную корону? Готов ли ты управлять тьмой? — его слова звучат как вызов, и я понимаю, что он не боится смерти, а лишь жаждет власти, даже если она обернётся для него адом.

Я не готов… И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать таким же чудовищем, как и он.

Нож со звуком выпадает из моих рук, и я ненавижу себя за эту слабость. Я слабый, и в моём мире слабость приравнивается к слову «ничтожество».

— Король должен уметь убивать. А ты слабак! Ты никогда не поймёшь, что значит быть сильным, — говорит он, и от его ледяного тона по спине пробегают мурашки. — Сила — это не только физическая мощь, но и умение делать трудные выборы.

— Трудные выборы? — повторяю я, смеясь, но в моём смехе нет радости. — Тогда я выбираю месть!

— Ни одна женщина не стоит кровной мести, — ухмыляется мой отец в ответ.

Целую свою мёртвую мать в ледяной, покрытый холодной испариной лоб и снова беру в руки нож.

— Кровь. Честь. Месть, — шиплю я ему сквозь крепко сжатые зубы девиз нашего дома. — Сальваторе Монтальто всегда выбирает месть…

Глава 6. АНГЕЛ

В комнате тепло, но моё тело сотрясается от мелкой дрожи. Я забиваюсь в угол, прижимаю колени к груди и уставляюсь в пустоту перед собой, пытаясь не думать о том, что меня окружает. Стены… Меня окружают стены, и я не могу освободиться от мысли, что они сжимаются, а каждый звук вокруг становится громче, резче, словно они пытаются запереть меня в этом аду.

Паника растёт, и каждый новый вдох даётся с трудом. Я закрываю глаза и пытаюсь сосчитать до десяти.

Один… Два… Три…

Но ком в горле становится только больше от этого.

А раньше это работало!

Я задыхаюсь.

Я схожу с ума...

Теперь я пленница не только этого психа, но ещё и моего же тела.

Клаустрофобия — боязнь замкнутых, закрытых помещений, и если Сальваторе знает о моей фобии, то он действительно порождение самого дьявола!

«Один… Два… Три…» — снова пытаюсь я помочь сама себе, но становится лишь хуже. Этот счёт кажется бесконечным, и с каждой цифрой паника нарастает только сильнее.

Я мечтаю о свежем воздухе, всего об одном его глотке, который мог бы развеять этот удушающий страх!

Моё сознание находится всего на сантиметр от того, чтобы отключиться.

Чёртова безысходность… И если я раньше думала, что знаю всё о похищениях, то я ошибалась! Теперь я готова признать, что все авторы тёмных женских романов лгут! Быть похищенной — это не классно! Это не возбуждает! Здесь нет места высоким чувствам! Здесь не правят страсть и любовь! Здесь всё держит в своих руках темнота и страх.

Он победил, мать его! Он победил!

И как только я хочу признать вслух то, что я проиграла в этой тёмной игре, зеркальная дверь неожиданно распахивается, и я слышу неуверенные шаги за спиной.

Я не оборачиваюсь, но через пару секунд перед собой вижу две пары чёрных женских туфель с закруглённым носом. Моя любознательность берёт верх над желанием, и я поднимаю голову, оторвав свой глаза от пустоты. Напротив меня стоят две женщины средних лет, одетые в строгие чёрные униформы. Волосы у обеих убраны в аккуратный, строгий пучок. В руках одной из них — поднос со стопкой белой бумаги, на которой аккуратно лежит перьевая ручка, точно такая же, как и та, что Сальваторе протянул мне на автограф-сессии. В руках другой — тоже поднос, но на нём стоит тарелка с едой. Всего пара ломтиков поджаренного хлеба и стакан воды. И я не удивляюсь этому, потому что уже знаю, что в этом доме никто не будет обращаться со мной, как с принцессой.

Они ничего не говорят мне и… стараются не смотреть на меня. А я даже благодарна им за это, ведь я не хочу видеть ни жалости, ни презрения по отношению к себе.

Словно по щелчку пальцев, они одновременно ставят подносы на пол прямо передо мной и начинают суматошно собирать разбросанную одежду с пола, стараясь ни в коем случае не пересекаться со мной взглядами.

У него в доме явно высококвалифицированный персонал. Но… они женщины, а значит, я не могу не воспользоваться этим шансом.

— Скажите мне, прошу вас, где я нахожусь? — решаюсь я, повернувшись к одной из женщин, но она делает вид, что не слышит моего вопроса. — Прошу вас, скажите мне… — Я ловлю её за запястье, и она отпрыгивает от меня, как от пламени огня, выдёргивает свою руку из моих пальцев и отрицательно мотает головой.

— Non so niente, — отвечает она мне с нахмуренным видом.

(ит. Я ничего не знаю)

Я знаю, что это итальянский, но о чём именно она мне говорит, мне не понять.

А Сальваторе Монтальто — высококвалифицированный психопат! Он продумал каждую деталь моего похищения с холодным расчётом! Чёртов шизофреник…

— А вы понимаете меня? — обращаюсь я к женщине, у которой тревожно забегали глаза. Она аккуратно кивает, и в этот момент в моей груди поднимается волна облегчения.

Я ещё никогда ранее так не радовалась тому, что незнакомый мне человек просто одобрительно кивнул мне.

— Где я нахожусь? — шёпотом спрашиваю я её, когда из комнаты выходит другая женщина, держа в руках одежду, купленную для меня.

Я внимательно наблюдаю за её реакцией, надеясь увидеть хоть искорку сочувствия в её глазах. И я увижу её!

— Ты в доме семьи Монтальто, — полушепотом отвечает она мне, тревожно оглянувшись назад. — В пригороде Нью-Йорка.

— Вашего хозяина и впрямь зовут Сальваторе Монтальто? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. Женщина кивает в ответ, и в этот момент меня охватывает ужас.

Вот чёрт, как же меня так угораздило! В этот момент я готова отдать всё, чтобы отмотать время на несколько месяцев назад и никогда не браться за ту злополучную книжонку!

— Кто он такой? — тихо спрашиваю я, протолкнув ком слёз в горле.

— Он Дон, король, новый глава семьи… Имён у него много, — отвечает мне женщина, и в её голосе слышится уважение, смешанное со страхом.

— Он держит меня здесь против моей воли! — выпаливаю я чуть громче, чем следовало бы.

— Извини, но я…

— Помогите мне. Я прошу вас, помогите… — умоляю я, чувствуя, как сердце болезненно начинает стучать в груди.

— Нет, я не могу, — отвечает она мне с искренней печалью на лице.

Появившееся отчаяние на моём лице уже не скрыть, и, заметив его, женщина подходит ближе. Её рука ложится мне на голову, и от этого прикосновения я вздрагиваю всем телом.

И я даже не успеваю понять, когда я так стала бояться любых прикосновений к себе.

Женская ладонь начинает аккуратно гладить меня по волосам. Она возраста моей матери, и от осознания этого мне становится лишь больнее…

— Ох, ты ещё такая юная, — шепчет она мне и берёт мою руку в свою, крепко сжимает мои худощавые пальцы.

— Вы давно работаете в этом доме? — спрашиваю я, протолкнув ком слёз в своём горле. — Давно знаете его?

Женщина быстро кивает, её каштановые глаза наполняются тревогой. Она боится его не меньше меня.

— Скажите, если я сделаю то, что он хочет, он отпустит меня? — настаиваю я, надеясь на хоть какую-то ясность.

— Мне жаль, но…

Она не успевает договорить, и в комнату снова входит её помощница. Быстро что-то шепчет ей на ухо. А я вся сжимаюсь от напряжения.

— Ты должна это съесть и начать писать книгу, — говорит она мне. — Это его желание.

Я отрицательно мотаю головой. Я никогда не буду исполнять его желания!

— Поверь мне, его лучше не злить.

— Я не буду это есть! Нет! — гневно возмущаюсь я. — Засуньте это в глотку тому психопату!

Тонкая женская бровь взлетает вверх, и она не успевает ничего сказать мне, как я слышу неодобрительное цоканье языком за своей спиной.

— Почему я слышу этот противный голосок в каждом углу дома? — спрашивает уже знакомый мужской голос. — А, Мартина?

— Она отказывается есть, — быстро отвечает ему та самая женщина, которая проявила ко мне сострадание. И сразу же переходит на итальянский.

Я ни единого слова не понимаю и лишь растерянно хлопаю ресницами, переводя свой взгляд с лица Мартины на лицо Луки и обратно.

— Почему? Почему ты отказываешься от еды? Не слишком изысканно для такой, как ты? — неожиданно обращается ко мне Лука. — Может, ты хотела рапанов или запечённого на углях лобстера?

Идиот! Я хочу свободы!

Да, я обессилена, и мой живот спазмирует от чувства постоянной тошноты и голода, но даже если бы мне в тарелку положили мои любимые корн-доги с сырным соусом, я бы всё равно не прикоснулась к еде, ведь она была приготовлена в доме, который носил фамилию Монтальто!

Я крепче сжимаю челюсти, так крепко, что слышу, как хрустит лицевая кость.

— Если она съест это, то через полчаса её голова распухнет и станет похожа на большой воздушный шар! И я не думаю, что это понравится нашему Дону, Лука! — неожиданно вместо меня отвечает Мартина.

Лука приподнимает бровь вверх, и в следующий момент его рука хватает меня за горло. Он невысокий, но по неизвестной мне причине я внезапно теряю ощущение пола под своими ногами. И мы оба чувствуем, как дрожит венка на моей шее под его крепкими пальцами.

Только вот у него это вызывает самодовольную улыбку, а у меня внутри всё переворачивается.

— Что это за хрень, ангелочек? О чём она говорит? — шипит он мне в лицо, и от его горячего дыхания меня начинает лишь сильнее тошнить.

— У меня… — тихо выдыхаю я, стараясь собраться с мыслями, но слова предательски застревают в горле. Моё обнажённое тело дрожит, ведь в голове проносятся мрачные мысли о том, что может произойти дальше. — У меня аллергия на глютен! — наконец выкрикиваю я, словно это единственное, что может спасти меня.

Конечно, у меня нет аллергии на глютен, и страх ещё сильнее сжимает мою грудь, когда в голове проносятся мысли о том, что может произойти, если он не поверит мне.

— Я не шучу, — стараюсь я быть убедительной, в упор смотря в его тёмные глаза.

Если ты лжёшь, никогда нельзя отводить взгляд. Каждое слово должно быть произнесено с твердостью, а каждое движение — с уверенностью, иначе ты рискуешь потерять всё.

Лука громко вскрикивает, и его пальцы разжимаются на моей шее. Он хватается за чёрные волосы на своей голове и начинает что-то кричать на итальянском, и, хотя я всегда раньше наслаждалась музыкой этого прекрасного языка, в данную минуту меня пронизывает холодок. И я зажмуриваюсь каждый раз, когда тон его голоса поднимается. Его гнев наполняет воздух, и я чувствую его запах.

Резкий, электрический, от которого практически невозможно дышать.

Он выходит из комнаты, и хотя я абсолютно не понимаю, о чём он говорит, но я знаю, что он кипит от злости. Его громкие возмущения разносятся эхом по идеальной тишине этого дома.

— Налево, вниз по лестнице, на задний двор, — неожиданно слышу я тихий женский голос возле своего уха.

Оборачиваюсь, но в комнате никого уже нет. Только зеркальная дверь осталась не закрытой, всего на несколько сантиметров.

Вот он — мой шанс…

Невидимые руки сжимают моё горло, и сердце начинает стучать так, что, кажется, его слышно за пределами этой тишины.

Несложно догадаться, что на этой двери самозахлопывающийся замок. Стоит двери закрыться, и её уже не открыть со стороны комнаты. Я аккуратно встаю и дрожащими ногами дохожу до двери, подставляю свой указательный палец и начинаю ждать.

Ожидание становится невыносимым. Но я жду, пока голоса стихнут и в доме наступит полная тишина. И, наконец, собравшись с силами, выскальзываю из этой грёбаной комнаты.

Каждый шаг даётся с трудом. Мои босые ноги шлёпают по мраморной лестнице, и я тихо молюсь о том, чтобы никто, кроме меня, этого не услышал. А в этом огромном доме царит идеальная тишина. Как будто в нём никого и нет, кроме меня.

Да, я знаю, что это выглядит странно, но я, ведомая свободой, стараюсь не думать о том, что может произойти, если меня всё-таки поймают.

Всё, что теперь важно для меня, — не упустить момент. Мне нужно выбраться!

Сворачиваю налево и сбегаю вниз по лестнице. Дверь на задний двор дома оказывается открытой, и я, полностью обнажённая, выскакиваю в ночной воздух. Свежесть, наполненная ароматом дождя и трав, обдаёт моё тело.

И я теперь знаю, как на самом деле пахнет свобода.

Глава 7. КОРОЛЬ

Серые клубы дыма медленно поднимаются в воздух, и я делаю очередную глубокую затяжку, ощущая, как никотин приятно проникает в каждую клетку моего тела, отравляя его.