Полная версия:
Alex Kosh Тайна Монолита
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Дорога привела их к длинному бетонному забору, за которым тянулись ряды каких-то складов — не то бывшая база, не то заброшенная ферма. Кордон повёл их в узкий проход между двумя стенами, где земля была захламлена битым кирпичом и ржавой арматурой. Здесь было тесно, и гайку особо не размахнёшься — приходилось идти гуськом, след в след.
— Тут по одному, — бросил Кордон через плечо. — Строго за мной. Куда я ногу — туда и вы. Проход узкий, но чистый, я его знаю.
Он пошёл первым, Саша за ним, Семён замыкающим. И всё бы ничего, но на середине прохода Семён засмотрелся — в углу, за грудой хлама, что-то тускло блеснуло, круглое, металлическое, похожее на старую армейскую флягу. А Семён с утра думал только о еде и воде. Он машинально шагнул в сторону, к блестящей штуке, сойдя с тропы всего на полшага.
И Саша, обернувшись на звук, увидел то, чего Семён не видел: прямо перед его заносимой ногой воздух был не такой. Он не дрожал ярко, как «трамплин» на дороге, — он был просто чуть-чуть маслянистым, будто на невидимое стекло плеснули воды, и она стекала вниз тягучими, медленными струйками. Тихая. Незаметная. Именно поэтому — страшная.
Саша не успел ничего крикнуть. Он просто рванулся и что было сил дёрнул Семёна за лямку рюкзака назад, на себя. Оба повалились на кучу битого кирпича, больно ударившись, а фляга — теперь стало видно — висела над самой землёй чуть в стороне, приманкой, и вокруг неё воздух так же тягуче стекал вниз.
— Ты чего?! — начал было Семён, но осёкся, увидев Сашино лицо.
Кордон обернулся. Одним движением поднял с земли обломок кирпича и кинул туда, к фляге. Кирпич влетел в маслянистый воздух — и повис. Просто повис в пустоте, как муха в меду. А потом медленно, беззвучно начал сжиматься, будто невидимый кулак стискивал его со всех сторон, пока не хрустнул и не осыпался струйкой красноватой пыли. Фляга висела там же, целая и невредимая, поблёскивая.
— «Кисель», — сказал Кордон, и голос у него был жёстче обычного. — Он же «студень». Самая подлая из всех. Не гудит, не искрит, не дрожит толком. Стоит тихо и ждёт. А приманку видали? — Он кивнул на флягу. — Не Зона её туда повесила. Это чья-то шутка. Или ловушка. Кто-то нарочно кинул железку в «кисель» — на дурака, что позарится. И дурак чуть не нашёлся. — Он в упор посмотрел на Семёна. — Ещё раз сойдёшь с тропы за блестящей побрякушкой — брошу. Слышишь? Не потому что злой. Потому что мёртвого мне тащить не на чем.
Семён был белее мела. Он открыл рот, закрыл, потом тихо сказал:
— Спасибо, Саш.
— Гайку кидай, — вместо ответа буркнул Саша, сам ещё дрожа. Голос предательски сел. — Даже в узком месте. Даже за мной. Понял? Я мог не обернуться.
Кордон перевёл взгляд на Сашу — долгий, внимательный, тот самый оценивающий взгляд. И впервые в нём мелькнуло что-то похожее на уважение.
— А ты глазастый, малой, — сказал он негромко. — «Кисель» не всякий бывалый разглядит, а ты с полушага увидел. Это хорошо. Это, может, тебя тут и вытащит. — Он снова закинул ружьё за спину. — Или закопает. Глазастые в Зоне либо дольше всех живут, либо первыми лезут куда не надо. Ты, гляди, из первых будь.
Они выбрались из прохода, и Саша ещё долго чувствовал, как колотится сердце. Он спас друга. По-настоящему, не в игре, не понарошку. И одновременно понял с ледяной ясностью: в этом месте одна секунда невнимания — и человека нет. Не ранен, не потерялся. Нет. Как того кирпича.
Ближе к полудню мутное белое солнце поднялось в зенит, но теплее не стало. Они спустились в неглубокую ложбину между двумя пологими холмами — и здесь Кордон впервые за всё утро остановился надолго. Он присел на корточки за кустом сухого бурьяна, знаком велел мальчишкам сделать то же самое и долго молча смотрел вперёд.
Саша выглянул из-за его плеча — и не понял сначала, на что смотреть. Ложбина как ложбина. Ровное дно, кое-где чахлая трава, несколько поваленных стволов. А потом он присмотрелся и увидел.
Всё дно ложбины было усеяно телами.
Не человеческими — звериными и птичьими. Вороны, зайцы, одичавшие собаки, что-то ещё, покрупнее, — десятки, сотни тушек, лежащих в неестественных позах, будто их всех разом свалило на бегу, на лету, на полушаге. Некоторые совсем свежие. Некоторые — давно высохшие. И над всем этим воздух едва заметно подрагивал — не в одном месте, а везде, по всему дну, тонким мерцающим маревом.
— «Поле смерти», — тихо сказал Кордон. — Или «жаровня», кто как зовёт. Аномалий тут — как гороху насыпано. Одна на другой. Электра, жарка, кисель — всё вперемешку. Зверьё сюда забредает и не выходит. И людей тоже… — Он не договорил, но кивнул куда-то влево, и Саша, проследив за взглядом, увидел среди звериных тушек то, чего сначала не заметил. Человека. Точнее, то, что от него осталось, — тёмный скрюченный силуэт в истлевшей одежде, с рюкзаком, вросшим в землю рядом.
Семён шумно сглотнул и отвернулся.
— И… и что, там ничего не пройти? — прошептал он.
— Пройти можно, — сказал Кордон. — Всё можно, если знаешь как. Там, по кромке, есть тропа. Узкая. По ней аномалии обойти получается — если гайки не жалеть и башку не терять. Только мы туда не полезем. Нам не надо. Я вам это показал, чтоб вы запомнили, как оно выглядит. Такие места издалека видно — по зверью. Много дохлятины в одном месте, воздух дрожит, тихо, птицы не летают. Увидели — обходите за версту. Всегда.
Он уже собирался подниматься, когда Саша, всё это время шаривший глазами по краю страшной ложбины, вдруг схватил его за рукав.
— Стойте. Там. Смотрите.
У самой кромки «поля смерти», зацепившись за сухую корягу, трепыхалось на ветру что-то яркое, чужеродное среди всей этой серости и смерти. Кусок ткани. Сине-белый, в клетку. Саша узнал бы его из тысячи.
— Это рубашка Витьки, — выговорил он. — Скворцова. У него такая была. Точно такая. Он в ней вчера был.
Кордон медленно опустился обратно на корточки. Прищурился, разглядывая тряпку, потом землю вокруг.
— Тихо. Не дёргайся. — Он всматривался долго, читая землю так, как Саша не умел. — Следы тут. Свежие, вчерашние. Кроссовки, мелкие, детские. Несколько человек. Шли по кромке, вон оттуда. — Он показал. — И, похоже, прошли. Не легли тут. Дальше ушли, вон туда, на юг.
Сердце у Саши заколотилось.
— Значит, они живые? Кто-то из наших живой?
— Кто-то — был живой вчера, — жёстко поправил Кордон. — И был вон там. Это не одно и то же, что «живой сегодня и здесь». Запомни разницу, малой, крепко запомни, а то надежда — она в Зоне быстрее аномалии убивает. Понадеешься, кинешься сломя голову — и сам ляжешь рядом.
Он поднялся, отряхнул колени.
— Но след есть. И идёт он туда же, куда и нам, — на юг, к людям. Так что, может, и свидитесь ещё с дружками. Если и они с головой оказались, и мы. — Он закинул ружьё поудобнее. — Пошли. И теперь смотрите вдвое внимательнее. Раз тут ваши прошли — может, и ещё кто по этому следу идёт. А не все, кто по следам ходит, — добрые.
Они обошли «поле смерти» широкой дугой, как учил Кордон, — по верху холма, по твёрдой, каменистой земле, где ничего не росло и не дрожало. Саша перед каждым десятком шагов бросал гайку, как ему было велено, и с замиранием сердца следил, как она падает — живая, обычная, звонко цокая о камни. Живая гайка — живой ты. Он повторял это про себя, как заклинание.
А сине-белая тряпка ещё долго виднелась позади, трепыхаясь на ветру над полем мёртвых, — как флажок, как метка, как первое доказательство того, что где-то там, впереди, в глубине огромной новой Зоны, кто-то из класса всё-таки уцелел. И Саша дал себе слово, шагая по каменистой тропе за широкой спиной Кордона: он их найдёт. Кого сможет — найдёт. Чего бы это ни стоило.
Он ещё не знал, чего это будет стоить.
Глава 5. Хутор на болотах
К вечеру они вышли к воде.
Саша сначала услышал её — тихий, чавкающий плеск, совсем не похожий на говор чистой реки, — а потом и увидел: перед ними, до самого горизонта, лежало болото. Огромное, серо-бурое, поросшее рыжей осокой и мёртвыми, торчащими из воды деревьями, чёрными и голыми, как обугленные пальцы. Над ним стелился низкий туман, и в этом тумане то тут, то там вспыхивали и гасли болотные огоньки — зеленоватые, холодные, манящие.
— Пришли, — сказал Кордон, останавливаясь на краю. — Дальше — Гнилые топи. Через них тропа на юг, к людям. Но по темноте туда лезть — самоубийство. Заночуем на хуторе. Тут неподалёку есть один. Живёт там старик, дед Матвей. Свой человек. Если пустит.
— А если не пустит? — спросил Семён.
— Тогда под открытым небом. И молись, чтоб к нам ночью в гости никто не пришёл. — Кордон уже шагал вдоль кромки болота, ловко выбирая твёрдые кочки. — На болотах ночью такое ходит, что тебе и в страшном сне не приснится.
Хутор оказался кучкой покосившихся построек на небольшом бугре, островом суши посреди топи. Бревенчатая изба с провалившейся местами крышей, сарай, остатки забора, колодец с журавлём. В единственном целом окне избы горел слабый жёлтый огонёк — свеча или лучина. Значит, старик и правда был жив.
Кордон остановился шагах в тридцати и, сложив ладони, крикнул — негромко, но так, что звук долетел:
— Матвей! Матвей, старый чёрт, не пали! Это Кордон! Один я, со своими! Пусти на ночь!
Ответом была тишина. Потом скрипнула дверь, и на крыльцо, держа перед собой старое двуствольное ружьё, вышел дед — маленький, сухой, сгорбленный, с длинной седой бородой и в накинутом на плечи тулупе. Он долго вглядывался в сумерки подслеповатыми глазами, потом опустил ружьё.
— Кордон? Ты, что ли? Живой, бродяга… А это кого притащил? — Он прищурился. — Никак дети? Кордон, ты сдурел на старости лет? Откуда в Зоне дети?
— Долгая история, дед. Пусти в тепло — расскажу. Замёрзли, голодные. Не бросать же было.
Дед Матвей поворчал, но посторонился, впуская их в избу.
Внутри было тесно, дымно и тепло — по-настоящему тепло, впервые за эти сутки. В углу гудела маленькая печка-буржуйка, на стенах висели пучки сушёных трав, связки каких-то кореньев, старые капканы. Пахло дымом, травами и чем-то съедобным — и от этого запаха у Саши закружилась голова, а в животе громко, требовательно заурчало.
— Садитесь к печке, грейтесь, — буркнул старик, гремя чугунками. — Уху будете. Не побрезгуете болотной рыбой — она тут чистая, я места знаю, где ловить, где не фонит. Не то что городские ваши консервы.
Пока варилась уха, Кордон коротко, без прикрас рассказал деду, как нашёл мальчишек в Речном. Дед Матвей слушал молча, кивал, время от времени бросая на ребят острые, совсем не старческие взгляды. Когда Кордон закончил, старик долго молчал, потом сказал:
— Под автобусом, значит. В большой выброс. — Он покачал головой. — Знаешь, что это значит, Кордон? Не просто повезло им. Так не везёт. Тут другое.
— Ты про своё опять, дед?
— Про своё. — Матвей разлил уху по мискам, протянул мальчишкам. — Ешьте, потом поговорим.
Уха была божественная. Саша ел, обжигаясь, и чувствовал, как тепло разливается по телу, как отступает страх, как впервые за сутки можно просто сидеть и не ждать смерти из-за каждого угла. Семён уплетал за обе щеки и уже через минуту снова стал похож на себя прежнего — даже причмокивал от удовольствия.
— Вкусно, дед, — сказал он с набитым ртом. — Спасибо. Правда очень.
Старик усмехнулся в бороду, и его суровое лицо на миг подобрело.
— Ешь, ешь. Тощий больно.
Пока мальчишки доскребали миски, Саша разглядывал избу. Теперь, отогревшись, он замечал детали, которых не увидел сразу. На стене, под связками трав, висела старая, выцветшая фотография в самодельной рамке: молодой военный в форме, с серьёзным лицом, а рядом — женщина и маленькая девочка, все трое улыбаются, на фоне обычного городского двора с качелями. На гвозде рядом — потемневший от времени иконостас в углу, лампадка. А на полке над печкой Саша разглядел то, от чего у него ёкнуло сердце: рядок игрушек. Деревянная лошадка, облезлый плюшевый мишка, пластмассовая кукла без руки. Детские игрушки. В избе, где тридцать лет жил один старик.
Матвей поймал его взгляд. Лицо старика на миг застыло.
— Внучка была, — сказал он глухо, отвернувшись к печке. — Настенька. И дочь. И зять, вон, на карточке, военный. Тут жили, в этих краях, ещё до второй Зоны, когда граница дальше проходила. — Он замолчал, пошевелил кочергой в топке. — В выброс попали. Давно. Я на охоте был, на дальних озёрах, задержался. Вернулся — а хутора соседнего, где они гостили, и нету. Как языком слизнуло. И их нету. Всех троих. — Он выпрямился, и глаза у него были сухие, но какие-то мёртвые. — С тех пор тут и сижу. На отшибе. Игрушки вон храню. Дурь стариковская, а выбросить рука не подымается.
В избе повисло молчание. Семён перестал жевать. Саша не знал, что сказать, — да и что тут скажешь.
— Ты это к чему, Матвей? — тихо спросил Кордон.
— А к тому, — старик повернулся к ним, и голос его окреп, — что я этих детей, — он кивнул на Сашу с Семёном, — просто так в топь не пущу. Насмотрелся я, как Зона детей жрёт. Хватит с меня. — Он пристукнул ладонью по столу. — Ночуете тут. Отсыпаетесь. А утром я вам такую тропу через топи покажу, какую ни один вольный не знает. Свою. Тридцать лет хожена. Понял, Кордон?
— Понял, — кивнул тот. — Спасибо, дед.
— «Спасибо»… — проворчал Матвей, но уже мягче. Он налил всем ещё по половине миски, хоть его и не просили, и, дождавшись, пока мальчишки снова возьмутся за ложки, заговорил о другом — о том, ради чего, видно, и затеял весь разговор. — А теперь слушайте, что старый Матвей вам скажет. Я тут, на топях, тридцать лет живу. Ещё с той, первой Зоны. Всякого навидался. И вот что я вам скажу про этот выброс. Он неправильный был.
— Все выбросы неправильные, — хмыкнул Кордон.
— Не перебивай старших. — Матвей поднял узловатый палец. — Обычный выброс идёт из центра, от станции, волной. Раз в несколько дней, по погоде, по приметам — я их наперёд чую, вот тут ломит. — Он постучал по колену. — А этот… этот шёл не только из центра. Он шёл отовсюду. Будто вся Зона разом вздохнула. И расширилась. Я такого за тридцать лет ни разу не видел и не слышал, чтоб старики рассказывали. Что-то в центре сломалось. Или, наоборот, проснулось.
По спине у Саши пробежал холодок. Он вспомнил дрожащее марево над горизонтом ещё до выброса, вспомнил стрелку музейного дозиметра, которая ползла к красному, когда прибор был выключен.
— Дед, — сказал он тихо, — а можно спросить? Я в музее видел. Дозиметр. Он выключенный был, в витрине. А стрелка двигалась. Ещё до того, как всё началось. Как будто он что-то чувствовал заранее. Так бывает?
Матвей замер с ложкой в руке. Медленно повернулся к Саше и уставился на него так пристально, что мальчику стало неуютно.
— Заранее, говоришь, — проговорил он. — Выключенный прибор. И стрелка ползла. — Он переглянулся с Кордоном, и в этом взгляде было что-то, чего Саша не понял, но что ему очень не понравилось. — Вот что, паренёк. Приборы иногда чуют выброс за минуту-две. Наводка, поле, всякое такое. Но чтоб выключенный, музейный, ржавый — да за час до того, как рвануло… Такое чуют не приборы. — Он помолчал. — Такое чуют люди. Особенные люди. Которых Зона метит.
— Матвей, — предостерегающе сказал Кордон. — Не грузи пацана.
— А чего не грузить? — окрысился старик. — Ему теперь тут жить, коли выжить хочет. Пусть знает. — Он снова повернулся к Саше. — Есть такие, малец, кого Зона… чувствует. И кого они чувствуют её. Редко-редко родится такой. Кто выброс заранее слышит, кто через аномалию пройдёт и не заметит, кому артефакт сам в руку идёт. Их по-разному звали. Меченые. Проводники. — Он понизил голос до шёпота. — А в центре, у самого Монолита, про таких особый разговор был. Их туда… звали.
В избе повисла тишина. Только потрескивала печка да где-то далеко, на болотах, ухнуло что-то тяжёлое и мокрое.
Изба деда Матвея на болотах — первый тёплый угол в новой Зоне
— Ерунда всё это, — сказал наконец Кордон, но как-то без уверенности. — Совпадение. Прибор старый, стрелку замкнуло, вот и ползла. Не забивай себе голову, малой. Тебе сейчас об одном думать надо — как ноги отсюда унести живым.
Но Саша видел: сам Кордон в это не очень-то верит. И видел, как смотрит на него дед Матвей — с тревогой и любопытством одновременно, будто на редкую птицу, которую и жалко, и боязно.
Спать легли на полу, на брошенных тулупах и старых одеялах, у тёплого бока печки. Семён уснул мгновенно, едва коснувшись головой свёрнутой куртки, — сказались страх, усталость и сытость. А Саше не спалось. Он лежал, смотрел на пляшущие по потолку отсветы огня и думал.
Меченый. Проводник. Тот, кого Зона чувствует.
Он не хотел быть никем таким. Он хотел домой. Хотел, чтобы всё это оказалось страшным сном, хотел проснуться в своей кровати под мамино ворчание про незастёгнутую куртку. Но где-то в глубине, там, куда он старался не заглядывать, шевелилось нехорошее, холодное понимание: дед прав. Он и правда почувствовал выброс. Ещё в автобусе, когда увидел дрожащий воздух над горизонтом и промолчал. Что-то в нём отозвалось на Зону раньше, чем она ударила.
Он повернулся на бок и вдруг заметил, что дед Матвей не спит — сидит у печки, набивает трубку и смотрит на него.
— Не спится, меченый? — тихо, чтоб не разбудить остальных, спросил старик.
— Не зовите меня так, — так же тихо ответил Саша. — Пожалуйста. Я обычный.
— Может, и обычный. — Матвей раскурил трубку, пыхнул дымом. — А может, и нет. Тут, малец, вот какое дело. Зона — она ведь не просто отраву да аномалии. Она… живая, по-своему. И у неё есть сердце. Там, в центре. Монолит. Кто до него доходил — не возвращался. А кто возвращался — лучше б не возвращался. — Он помолчал. — Но я так думаю: коли она тебя пометила да под автобусом уберегла, когда весь твой класс размело, — значит, ты ей зачем-то нужен. А раз нужен — рано или поздно она тебя к себе потянет. К сердцу. Хочешь ты или нет.
— А если я не пойду?
Старик долго смотрел на огонь.
— Все так говорят, — сказал он наконец. — Все поначалу не хотят. — Он выбил трубку. — Спи, паренёк. Утро вечера мудренее. И вот что: держись Кордона. Он ворчун и сухарь, но человек честный, каких в Зоне по пальцам пересчитать. С ним у тебя есть шанс. Один. Не потеряй его.
Саша закрыл глаза. За окном, в тумане над Гнилыми топями, всю ночь вспыхивали и гасли холодные зелёные огни — будто сама Зона не спала и смотрела на хутор. Смотрела на него.
И где-то очень далеко, в самом её сердце, что-то медленно, ровно пульсировало. Как гигантское каменное сердце. Тук. Тук. Тук.
Глава 6. Гнилые топи
Утро на болотах было серым и промозглым. Туман не рассеялся с рассветом — наоборот, будто загустел, лёг на воду плотным одеялом, из которого торчали только чёрные верхушки мёртвых деревьев. Саша проснулся от холода, пробравшегося даже сквозь тулуп, и не сразу понял, где он. Потом вспомнил всё разом — выброс, город, псов, Кордона, деда с его страшными словами, — и на душе стало тяжело.
Дед Матвей уже возился у печки. На столе стояли три миски с горячей кашей и лежала краюха тёмного хлеба.
— Ешьте плотно, — сказал он, не оборачиваясь. — По топям натощак не ходят. Силы понадобятся. И это. — Он поставил перед Кордоном небольшой холщовый мешочек. — Тут сухарей, соли, спички в вощёнке. Больше дать не могу, самому зимовать.
— Спасибо, дед. — Кордон убрал мешочек. — Век не забуду.
— Забудешь, — беззлобно проворчал старик. — Все забывают. Зона память отшибает. — Он повернулся к мальчишкам, и взгляд его смягчился. — Ну, глядите у меня. Слушайтесь Кордона. И… — он замялся, потом сунул Саше в руку что-то маленькое, твёрдое, тёплое, — держи. От меня. На удачу.
Саша разжал ладонь. На ней лежал странный предмет — гладкий, обкатанный, похожий на кусок мутного зеленоватого стекла, но тёплый, будто живой, и внутри него что-то едва заметно переливалось, как масляное пятно на воде.
— Что это? — прошептал он.
— Артефакт. Слабенький, «капля» называется. Пустышка почти, дорого не продашь. Но кровь останавливает и раны затягивает быстрее, ежели к телу приложить. И… — старик понизил голос, — тебя, меченого, он маленько прикроет. Как поводок. Чтоб Зона тебя не так громко чуяла. Носи на шее, не снимай. Понял?
— Понял. Спасибо, дед.
— Иди уже. И живой будь. Слышишь? Живой.
Кордон посмотрел на артефакт в Сашиной руке, потом на деда, и что-то хотел сказать, но промолчал. Только нахмурился сильнее обычного.
Они вышли на крыльцо. Туман стоял стеной. Хутор, тёплый и живой ещё минуту назад, тут же растворился за спиной, будто его и не было. Впереди была только серая муть, чёрные деревья и предательская, чавкающая под ногами топь.
— Так, — Кордон обернулся к ребятам, и лицо у него было такое серьёзное, каким они его ещё не видели. — Теперь слушать в оба, как никогда раньше. Топи — самое поганое место на всём нашем пути. Тут аномалий меньше, чем на большой земле, но тут другая беда. Трясина. Шаг влево, шаг вправо мимо тропы — и засосёт, не выберешься, я и вытащить не успею. Поэтому идём цепочкой. Я первый, гайки кидаю и тропу щупаю. Саша за мной, след в след. Семён замыкающий. Ступаешь только туда, куда ступил передний. Не левее, не правее. Понятно?
— А почему я замыкающий? — насупился Семён.
— Потому что ты тяжелее, — отрезал Кордон. — Если под кем тропа и провалится, так пусть под последним, когда мы уже знать будем, что тут гнилое место. Не обижайся, малой. Тут не до обид. Тут выжить бы.
Они пошли. Кордон двигался медленно, прощупывая перед собой землю длинной палкой, которую подобрал у хутора, бросая гайки в подозрительные места. Тропа была едва различима — чуть более твёрдая полоса среди чёрной жижи, петляющая между кочек и мёртвых стволов. Идти приходилось порой по колено в холодной вонючей воде, и каждый шаг давался с трудом: ноги вязли, засасывались, и вытаскивать их было тяжело.
Туман глушил звуки. Саша слышал только собственное хриплое дыхание, чавканье грязи да редкое цоканье гаек. Иногда где-то в стороне что-то всплёскивало — тяжело, будто в воду опускалось большое тело, — и тогда Кордон замирал, вслушивался, и они стояли по несколько минут неподвижно, пока он не решал, что можно идти дальше.
— Что это плещет? — не выдержал Семён после очередной остановки. Голос у него дрожал.
— Не знаю, — тихо ответил Кордон. — И знать не хочу. Что бы это ни было — оно большое. И оно в воде. А мы по краю воды идём. Так что тихо. Очень тихо.
Они шли уже несколько часов. Мутное солнце ползло где-то за туманом, не в силах пробиться, и понять, сколько прошло времени, было невозможно. Саша устал так, что перестал бояться, — на страх просто не осталось сил. Он тупо переставлял ноги, глядя в спину Кордона, повторяя его шаги, как заведённый.
И всё-таки топь их едва не забрала.
Семён, шедший последним, на миг отвлёкся — оступился, ушёл с твёрдой полосы на полшага в сторону. И тут же провалился — по колено, по пояс, — а чёрная жижа с жадным чавканьем потащила его вниз. Он забился, задёргался — и от этого стал уходить только быстрее.
— Не дёргайся! — рявкнул Кордон, разворачиваясь. — Замри! Чем больше барахтаешься, тем глубже! Руки в стороны, ложись на спину, не суетись!
Семён, побелев от ужаса, замер. Трясина держала его мёртвой хваткой, засосав уже почти до груди. Кордон в один миг оценил обстановку.
— Палку! — крикнул он Саше. — Ту, длинную, я обронил, у кочки! Живо, только по тропе, след в след!
Саша метнулся назад, схватил Кордонову палку-щуп, вернулся. Кордон лёг на живот на твёрдую полосу, распределяя вес, и протянул палку Семёну:
— Хватай! Обеими! И не тяни — просто держись! Мы тебя вытянем!
Семён вцепился в палку побелевшими пальцами. Кордон потянул — осторожно, ровно, без рывков, — а Саша ухватился за пояс наставника и тянул его. Трясина не отдавала, чавкала, сосала, будто живая. Семён хрипел, по лицу текли слёзы пополам с грязью. Медленно, страшно медленно чёрная жижа поддавалась — по сантиметру, по чуть-чуть. Наконец с отвратительным всхлипом болото выпустило добычу, и Семён выполз на тропу — мокрый до нитки, воняющий тиной, дрожащий, но живой.
— Живой, — выдохнул он, лёжа щекой на холодной земле. — Опять живой. Сашка, сколько ж можно-то…
— Пока не привыкнешь, — мрачно сказал Кордон, поднимаясь и отряхиваясь. — Топь, малой, она тихая. Не рычит, не кидается. Просто ждёт, когда оступишься. И это, считай, самое честное, что в Зоне есть: сам оплошал — сам и тони. — Он помог Семёну встать. — След в след. Я ж говорил. Теперь понял, почему?
— Понял, — стуча зубами, выдавил Семён. — На всю жизнь понял.
Они шли ещё долго.
А потом Кордон остановился. Резко. Вскинул руку — «замри».
Саша замер. Сзади ткнулся в него Семён и тоже застыл.