Alex Kosh Тайна Монолита

Глава 3. Человек у костра

По крышам они ушли далеко — дома в этой части Речного стояли вплотную, стена к стене, и мальчишки перебирались с одной плоской кровли на другую, стараясь не смотреть вниз, где в сгущающихся сумерках всё ещё мелькали серые тени слепых псов. Твари не отставали долго, трусили по земле следом, задрав безглазые морды, но в конце концов отвлеклись на что-то в переулках и растворились в темноте. К тому времени, когда небо из грязно-оранжевого стало пепельно-серым, Саша и Семён были уже в трёх кварталах от склада, на крыше двухэтажного дома с чердачным окном.

— Всё, — выдохнул Саша, опускаясь на корточки у тёплой ещё от дневного солнца трубы. — Дальше по крышам не пройти. Вон, разрыв. — Он кивнул на провал между домами, слишком широкий, чтобы перепрыгнуть. — Спускаемся через чердак. Только тихо.

Чердачное окно поддалось не сразу — рама разбухла, перекосилась, — но вдвоём они его выдавили и один за другим спустились в затхлую темноту чердака. Саша достал фонарик — тот самый, из четвёртого класса, — и узкий жёлтый луч выхватил из мрака стропила, паутину, гору старого хлама. Люк вниз, в квартиру, нашёлся в углу.

Квартира на втором этаже оказалась пустой и целой — стёкла выбиты, но стены держались, дверь была заперта изнутри на щеколду. Кто-то жил здесь до выброса: на стенах фотографии, на кухне посуда, в шкафу одежда. Хозяев не было. Ни живых, ни… других. Просто ушли и не вернулись.

Саша прошёлся по комнатам, светя фонариком. Обычная квартира — две комнаты, кухонька, узкий коридор. На стене в рамке — свадебная фотография: молодые мужчина и женщина, счастливые, в чужой, довыбросовой одежде. На холодильнике магнитики, детский рисунок, приклеенный скотчем, — кривое солнце и три фигурки, держащиеся за руки. В детской комнате — кроватка, игрушки, на подоконнике засохший цветок в горшке. Всё это когда-то было чьим-то домом, чьей-то жизнью, полной обычных мелочей. А потом за одну ночь всё кончилось.

— Не свети туда, — тихо сказал Семён, отворачиваясь от детской. — Не надо. Жутко.

Саша молча погасил фонарик в той комнате. Семён был прав. От этих следов чужой оборванной жизни было тяжелее, чем от воя за окном. Будто заглядываешь туда, куда не звали.

— Ночуем тут, — решил Саша, задвинув на место щеколду и для верности приперев дверь тяжёлым комодом. — Дверь крепкая, второй этаж, с улицы не залезешь. Окна занавесим — свет наружу не должен пробиваться.

— А поесть? — жалобно спросил Семён. — У меня со вчера маковой росинки не было. То есть с сегодня. С утра. — Он запутался и махнул рукой. — Короче, жрать хочу.

У Саши было два бутерброда. Он достал оба, отдал один Семёну целиком, а свой разломил и половину сунул обратно в рюкзак — на утро. Ели молча, в темноте, сидя на полу спиной к стене. Бутерброд с маминой котлетой показался Саше самым вкусным в жизни. Он старался не думать о маме. Получалось плохо.

— Как думаешь, — тихо спросил Семён, дожёвывая, — они там как? Наши. Мамка твоя, моя. Они ж, наверное, с ума сходят. Нас ищут.

— Не знаю, Сём. — Саша смотрел в темноту. — Я стараюсь про это не думать. А то совсем расклеюсь. Давай так: мы просто выберемся. И всё. Не будем гадать, что там. Будем идти и выбираться. Шаг за шагом.

— Ага. — Семён помолчал. — Слушай, а помнишь, мы в прошлом году в поход ходили, с классом, на речку? И ты ещё котелок в воду уронил, а Пётр Николаевич тебя гонял? Вот это было приключение так приключение. — Он невесело усмехнулся в темноте. — Я тогда думал — вот, экстрим. Дурак был. Знал бы, что такое настоящий экстрим…

Саша тихо фыркнул — почти смех. И от этого маленького общего воспоминания, глупого и тёплого, обоим стало чуть легче. Родной мир не исчез совсем, пока они помнили его вдвоём.

За окном окончательно стемнело. И темнота Зоны оказалась совсем не такой, как темнота их родного города. Там ночью всегда были огни — фонари, окна, фары машин. Здесь же была настоящая, первобытная тьма, в которой рождались звуки. Далёкий вой. Скрежет. Иногда — тихий, вкрадчивый шорох под окнами, от которого оба замирали и переставали дышать. А однажды где-то совсем близко раздался звук, которого Саша не забудет никогда: тонкий, почти человеческий плач, будто плакал ребёнок, — но что-то в нём было такое неправильное, такое ненастоящее, что волосы на голове шевелились.

— Не слушай, — прошептал Саша, когда Семён вздрогнул и подался к окну. — Не смотри туда. Что бы там ни плакало — это не ребёнок. Сядь на место.

Они не спали почти всю ночь. Дежурили по очереди, хотя какой из этого был толк — что бы они сделали, если бы в дверь полезло что-то из этой темноты? Но вдвоём в темноте не спать было всё же легче, чем одному. Под утро, когда небо за занавеской начало сереть, оба всё-таки задремали, привалившись друг к другу, — и тут Саша проснулся оттого, что Семён тряс его за плечо.

— Саш. Саш! Смотри. Там свет.

Саша подобрался к окну, осторожно отвёл край занавески. В сером предрассветном сумраке, через два двора, в окне полуразрушенного дома дрожал живой оранжевый огонёк. Костёр. Маленький, укрытый, но — настоящий костёр. А у костра сидел человек.

У костра сидел человек — первый живой за эти страшные сутки

Не тварь. Не тень. Человек — Саша видел силуэт: широкие плечи, капюшон, что-то вроде длинного плаща или брезентового балахона. Человек сидел неподвижно, спиной к ним, и грел руки над огнём. Рядом, прислонённое к стене, стояло что-то длинное. Саша не сразу понял что, а когда понял, сердце заколотилось. Ружьё.

— Пойдём к нему! — зашептал Семён, дёргая друга за рукав. — Это же человек! Живой! Он поможет, он тут, наверное, знает всё, он…

— Тихо. — Саша не отрывал глаз от фигуры. — Тихо, дай подумать.

Он думал. С одной стороны — первый живой человек за эти жуткие сутки. Взрослый, с оружием, с огнём, явно знающий, как здесь выживать, — иначе как бы он тут оказался? С другой… Саша вспомнил четырёхпалый след поверх следов класса. Вспомнил бандитов из дядиных баек Семёна — про то, что в закрытой зоне полно всякого лихого люда. Человек с ружьём в мёртвом городе — это спасение. Или это конец. И заранее не угадаешь.

— Слушай меня, — сказал он наконец. — Пойдём. Но осторожно. Не выскакиваем, не орём. Подойдём тихо, посмотрим издали. Если нормальный — заговорим. Если что не так — уходим, и он нас даже не заметит. Понял?

— Да когда ты уже перестанешь всего бояться, — проворчал Семён, но по глазам было видно: он и сам боится, просто голод и надежда пересиливали страх.

Они выбрались из квартиры тем же путём — через чердак, потом по пожарной лестнице во двор. Утренний воздух был сырой и холодный, пах гарью и той самой сладковатой металлической ноткой, что появилась после выброса. Двор за двором, вдоль стен, пригибаясь, они подобрались к дому с костром. Саша заглянул в пустой оконный проём.

Вблизи человек выглядел ещё внушительнее. Немолодой — из-под капюшона выбивались седые волосы, лицо обветренное, заросшее короткой седой щетиной, с глубокими морщинами. Брезентовый плащ, под ним что-то вроде потёртой брони, на поясе — подсумки, фляга, нож. Ружьё он теперь держал на коленях. И, не оборачиваясь, не поднимая головы от огня, вдруг сказал спокойным, хрипловатым голосом:

— Ну хватит там сопеть в окне. Замёрзли, поди. Заходите, раз пришли. Только медленно. И руки чтоб видел.

Саша похолодел. Он был уверен, что они подобрались бесшумно. А этот человек слышал их, наверное, ещё от соседнего двора.

Отступать было поздно. Саша выпрямился, положил руку Семёну на плечо — «за мной, тихо» — и они вошли через дверной проём внутрь, держа руки на виду. Человек наконец повернул голову, и они увидели его глаза — светлые, выцветшие, очень внимательные. Такими глазами отец Саши смотрел на технику, прежде чем решить, чинить её или выбрасывать. Оценивающими.

Несколько секунд он молча их разглядывал. Двух пацанов — грязных, ободранных, в школьных куртках, с одним детским рюкзачком на двоих. И что-то в его лице дрогнуло — не то удивление, не то злость, не то жалость.

— Твою ж мать, — сказал он тихо. — Дети. Откуда вы тут взялись, а? Тут детей быть не должно. Тут вообще никого быть не должно.

— Мы… на экскурсию приехали, — выдавил Семён. — Классом. В музей. А потом это… рвануло. И все пропали, а мы под автобусом спрятались, и…

— Под автобусом, — повторил человек. Он смотрел на них уже иначе — с каким-то мрачным пониманием. — Под автобусом, значит. Во время выброса. — Он покачал головой и вдруг коротко, невесело усмехнулся. — Знаете, пацаны, сколько народу я видел, которые в бетонных бункерах от выброса прятались — и не выжили? А вы под автобусом. Повезло вам так, что и не расскажешь никому — не поверят.

Он подвинулся, освобождая место у костра, кивнул:

— Садитесь. Грейтесь. И рассказывайте — только толком, по порядку. А я подумаю, что с вами, горе луковое, теперь делать.

Они сели. Тепло костра после ледяной ночи было таким блаженным, что Семён чуть не застонал. Человек порылся в своём мешке, достал две банки тушёнки, вскрыл ножом, протянул мальчишкам вместе с помятой ложкой — одной на двоих.

— Ешьте. По очереди. И медленно, а то с голодухи скрутит.

Пока они по очереди ели тёплую, невыразимо вкусную тушёнку, человек молчал, подкидывал в огонь щепки и посматривал то на них, то на сереющий за проёмом двор. Саша украдкой разглядывал его. Всё в этом человеке говорило о том, что он тут давно и всерьёз: как ловко у него всё было пригнано и подвязано, чтоб не бренчало; как он сидел — вроде расслабленно, а на самом деле в любой миг готов вскочить; как, не глядя, чувствовал темноту за спиной. Отец Саши так же собранно работал с опасными станками. Только тут станком была вся Зона.

А когда банки опустели, человек заговорил:

— Ну. Меня Кордоном кличут. Погоняло такое, кличка. Настоящее имя тут ни к чему, забудете за неделю. Я — сталкер. Слово знаете?

Мальчишки помотали головами.

— Сталкер — это тот, кто по Зоне ходит. По этой вот, — он повёл рукой вокруг, обводя мёртвый город, туман, жёлтое небо. — Зона. Так это всё называется. Была она раньше — там, — он махнул на север, — за колючкой, вокруг станции. Небольшая. Погано, конечно, но жить можно было, кто с головой. А вчера… — Он помрачнел. — Вчера её будто с цепи спустили. Такого выброса я за пятнадцать лет не видел. Она разом раздалась во все стороны. Речной ваш, что на самом краешке стоял, — теперь в глубине. И города, что за ним, тоже, поди, накрыло. Далеко достало. Очень далеко.

— Пятнадцать лет? — не удержался Саша. — Вы тут пятнадцать лет живёте? Как?

Кордон посмотрел на него, и в выцветших глазах что-то мелькнуло — не то усмешка, не то давняя боль.

— Как-как. Живу. — Он пожал плечами. — Была у меня прежняя жизнь, там, снаружи. Была, да сплыла. Долгая история и невесёлая. — По тому, как он это сказал, Саша понял: расспрашивать не надо. — С тех пор Зона мне дом. Тут хоть понятно, кто враг. А снаружи было… — Он не договорил. Махнул рукой. — Неважно. Не про то речь.

— А как вы выживаете? — спросил Семён, у которого от сытости и тепла развязался язык. — Тут же всё убить хочет. Мы за один день чуть три раза не померли.

— Головой выживаю, — коротко ответил Кордон. — В Зоне живёт не самый сильный и не самый смелый. В Зоне живёт самый осторожный. Тот, кто сто раз проверит, прежде чем шаг ступить. Кто не жадничает, не геройствует, не лезет, куда не звали. Смелых да жадных Зона первыми прибирает. — Он подкинул в огонь щепку. — Вот вы сегодня живы почему? Потому что ты, — он кивнул на Сашу, — сообразил под автобус нырнуть, а не бежать сломя голову. И на псов не полез, а на крышу ушёл. Голова у тебя работает, пацан. Это хорошо. Это в Зоне дороже любого ружья.

Саша невольно порозовел от этой скупой похвалы. А Кордон уже повернулся к Семёну:

— А ты, толстый, чем силён?

— Я? — растерялся Семён. — Ну… я это… я не бросаю. — Он глянул на Сашу. — Я Сашку никогда не брошу. Мы с первого класса.

Кордон посмотрел на него долгим взглядом, и суровое лицо чуть смягчилось.

— Знаешь что, — сказал он неожиданно серьёзно. — Это, может, поважнее головы будет. В Зоне поодиночке — верная смерть. А кто спину друг другу прикрывает да не бросает — те выживают. Держись этого, малой. Не бросать своих — это, считай, главный закон. Единственный, который тут ещё чего-то стоит.

— А наши? — не выдержал Семён, будто эти слова напомнили ему. — Класс наш? Родители? Они за туманом. Там же… там нормально ещё, да?

Кордон посмотрел на него долгим взглядом и не стал врать.

— Не знаю, малой. Врать не буду — не знаю. Может, отсиделись где. Может, эвакуировали кого военные — они по краю мечутся, вертолёты гоняют. А может… — Он не договорил. — Тут, в Зоне, кто быстро учится правде в глаза смотреть — тот дольше живёт. Так что запоминай главное правило: сначала выживи. Потом ищи. Мёртвый ты никому не поможешь — ни себе, ни матери.

Он поднялся, закинул ружьё за спину, затоптал костёр.

— А теперь слушайте меня в оба уха. Я вас тут не брошу — не по-людски это, детей одних в Зоне бросать. Но и нянькой вашей быть не нанимался. Поэтому уговор такой: я довожу вас до места, где люди. Настоящие люди, не такие, как эти. — Он снова кивнул куда-то в туман. — Там есть кому вами заняться, там торговцы, там связь какая-никакая, там про эвакуацию узнаете. А по дороге вы делаете ровно то, что я говорю. Сказал «стой» — встал. Сказал «замри» — врос в землю. Сказал «беги» — бежишь и не думаешь. От этого зависит, доживёте вы до вечера или нет. Всё ясно?

— Ясно, — в один голос сказали мальчишки.

— Ну и славно. — Кордон впервые за всё время чуть заметно улыбнулся уголком рта. — Как звать-то вас, спасённые?

— Саша.

— Семён.

— Саша да Семён. — Он хмыкнул. — Ладно. Держитесь за мной, Саша да Семён. И запоминайте всё, что покажу. В Зоне глупых не бывает. В Зоне бывают только живые и мёртвые. А между ними — те, кто ещё учится.

Он шагнул в дверной проём, в серый рассветный туман, и, не оборачиваясь, махнул рукой — за мной. И мальчишки пошли. За чужим, суровым человеком по кличке Кордон, в неизвестность, в глубину новой, огромной, страшной Зоны — но впервые за эти сутки они шли не одни. И это меняло всё.

Глава 4. Первый урок Зоны

Они шли уже второй час, и за это время Саша понял одну простую вещь: он совсем ничего не знал о том, как ходить по земле.

Раньше это казалось само собой разумеющимся — ставишь одну ногу, потом другую, смотришь, куда идёшь, вот и вся наука. Но Кордон ходил иначе. Он не шёл — он читал землю. Каждый его шаг был выверен, каждый следующий ставился только туда, куда он смотрел, и никогда — вслепую. Он огибал открытые, ровные, удобные места и жался к развалинам, к остовам заборов, к ржавым скелетам машин. Там, где нормальный человек пошёл бы напрямик через чистое поле, Кордон делал крюк.

— Почему мы не идём вон там? — не выдержал Семён, кивая на широкую заасфальтированную дорогу, гладкую и пустую. — Там же ровно. Быстрее было бы.

— Ровно, — не оборачиваясь, повторил Кордон. — Красиво, гладко, удобно. Знаешь, малой, в Зоне есть правило: если место выглядит хорошим и лёгким, а никто по нему не ходит — значит, оно тебя убьёт. Смотри.

Он остановился, порылся в подсумке и достал горсть металлических гаек — обычных, ржавых, каких полно в любом гараже. Одну зажал в пальцах, примерился и щелчком бросил вперёд, на ту самую гладкую дорогу.

Гайка пролетела метра три — и вдруг застыла в воздухе. На долю секунды повисла, будто натолкнулась на невидимую стену. А потом воздух вокруг неё с гудением скрутился в воронку, гайку рвануло вверх и в сторону, закружило — и с силой швырнуло об асфальт так, что она отскочила и раскалилась докрасна. По ровному, гладкому месту прошла рябь, как по воде, и снова всё стихло.

— «Трамплин», — сказал Кордон буднично, будто называл погоду. — Гравитационная. Ловит на открытом. Человека вот так же подбросит и приложит — костей потом не соберёшь. А ты говоришь — быстрее.

Саша смотрел на дымящуюся гайку и чувствовал, как внутри всё холодеет. Они бы пошли там. Обязательно пошли бы. Прямо, удобно, по дорожке.

Кордон учит бросать гайку — так в Зоне находят невидимую смерть

— Вот поэтому, — продолжил Кордон, снова трогаясь с места, — в Зоне ходят с гайками. Или с болтами, кто как привык. Идёшь — кидаешь перед собой. Гайка живая — воздух чистый, топай. Гайка чудит — стой, думай, обходи. Это первое, что вы обязаны запомнить, если хотите дожить хотя бы до завтра. Кидай перед собой. Всегда. Даже там, где сто раз ходил. Зона меняется. Вчера чисто было — сегодня смерть стоит.

Он отсыпал каждому по горсти гаек. Саша ссыпал их в карман куртки, и они приятно оттягивали ткань — первый инструмент выживания, первое настоящее знание. Семён свои чуть не рассыпал, засовывая, и Кордон молча подождал, пока тот соберёт всё до последней.

— Теряешь железку — теряешь жизнь, — сказал он. — Ничего тут просто так на землю не роняй.

Они пошли дальше. Теперь Саша смотрел на мир другими глазами. Гладкое поле было уже не полем, а ловушкой. Тихая заводь у дороги — не заводью, а неизвестно чем. Красивая полянка с яркой, сочной, единственной зелёной травой посреди серого мёртвого пейзажа — Кордон обошёл её так далеко, что Саша даже спросил.

— А трава? Трава-то чем плоха? Красивая.

— Вот именно что красивая. — Кордон сплюнул. — Одна такая зелёная на всю дохлую округу. Ты подумай башкой: почему тут всё серое, а там — цветёт? Потому что она этим и живёт. Химией из земли, которую больше никто не тянет. Такая трава — это «жгучий пух» рядом или ещё какая пакость. Красота в Зоне — это приманка, малой. Как у той рыбы глубоководной, что фонариком светит. Подплыл на огонёк — и нету тебя.

Семён поёжился.

— Тут вообще есть что-нибудь безопасное? Или всё убить хочет?

— Всё, — просто ответил Кордон. — Абсолютно всё. Земля, вода, воздух, звери, люди. Особенно люди. Зона не злая, пойми. Ей на тебя плевать. Она как… как станок без кожуха. Сунешь руку — оторвёт. Не потому что ненавидит. Потому что так устроена. А кто это понял и принял — тот и ходит по ней помаленьку.

Из кармана его плаща время от времени раздавался звук — негромкое потрескивание, будто кто-то ломал сухие ветки. Саша не сразу понял, что это, а потом сообразил: прибор. Кордон достал его — плоскую чёрную коробочку с потёртым экранчиком и решёткой динамика. Дозиметр. Только не музейный, а живой, работающий.

— Считает, сколько в тебя дряни всякой сыплется, — пояснил Кордон, поймав Сашин взгляд. — Трещит спокойно — терпимо, идём. Зашёлся, как пулемёт, — беги оттуда, там «фонит» так, что за час схватишь дозу на всю оставшуюся короткую жизнь. Слушай его. Он вперёд глаз предупреждает.

— А у нас такого нет, — сказал Саша.

— У вас вообще ничего нет, — хмыкнул Кордон. — Один фонарик да пустой рюкзак. Богатые сталкеры, ничего не скажешь. Ладно. Дойдём до места — разживётесь. Если доживём.

Он всё время говорил это буднично — «если доживём», «если до вечера», — и от этой будничности было страшнее, чем от любых криков. Он не пугал. Он просто говорил как есть.