Алексей Котаев Чертог смерти

А школьные померли.

И лучший друг тоже. Помер.

Но он помер ещё до войны. Нам тогда по восемнадцать было. Его снёс беспилотный автомобиль на одной из оживлённых автострад. Уж что он, Женька, там делал — ума не приложу.

Я с тех самых пор за Юлю и держусь так. Будто, потеряй я её, и всё. Больше и нет у меня ничего. А Женьку я на всю жизнь запомню. До самого конца. И сколько бы памяти ни сожрали мои божественные воскрешения — Женьку не забуду. Этих троих, что бесятся с мячом перед моими глазами, забуду. А Женьку — нет.

Болезненное воспоминание, к которому я иногда возвращаюсь. Многое было бы иначе, будь он тут. Он думал, кажется, лучше меня. Посмышлёнее был. И шутки у него были куда умнее моих. А ещё я мог на него положиться. Если Женька что-то обещал — он это делал. Никто и никогда в моей жизни не имел столько гордости и чести, как он. Для него было табу соврать или подставить друга. Хотя, быть может, только друга. Мы с ним с самого начала. Поэтому я всегда был для него другом. Поэтому и мог ему доверять. А он мог доверять мне.

Какая глупая и несвоевременная смерть.

Хотя… он теперь точно знает, что там за гранью. Он из-за неё так и не вернулся. И врачи спасти не смогли. И я его не уговорил. Его мама отключила аппарат тогда, когда мозг перестал отражаться на энцефалограмме.

И я, как назло, был в этот момент рядом. Такой боли до этого я ещё не испытывал. Это потом её стало много. Но эта была, сука, первая. Настоящая. Как у взрослого.

Нет больше Женьки.

Только Юля из тех времен осталась.

— Мор, чё вздыхаешь, играй давай! — возмутился Никита. Время на игру отведено вполне себе ограниченное.

Пас. Прыжок. Три очка.

— Команда Мишамора побеждает! — взвыл Рыжий, от чего остальные невольно поморщились.

— Куда дальше идём, банда? — вытер пот со лба Серёга. — Аэрохоккей?

— Я пас, парни. Есть непреодолимое желание устроить себе экскурсию по станции. Я уже с немцем договорился, — отказался я. Играть — это, конечно, весело, но я пропустил рум-тур, так что надо наверстывать. Я правда очень сильно выбился из графика. Я и о зале этом только от Рыжего и узнал. Точнее, как залом этим пользоваться.

Михаэль встретил меня у столовой, как мы и договаривались. Он был выспавшимся и свежим. Его смена начиналась позже моей, так что его выходной только вступил в законные права.

— Артем, друг мой, что конкретно тебя интересует? — переводчик сглаживал слова Михаэля так, что казалось, будто его речь абсолютно стерильна. И заодно перевёл нас на «ты».

— Не знаю, простую экскурсию. Как всем. Просто хочу посмотреть, что тут есть, чтобы сориентироваться в случае чего…

— В случае чего?

— Не знаю. В случае ЧП или ещё чего-нибудь. Пожар, разгерметизация, диверсия… Мало ли.

— А ты был на войне, я полагаю? Мыслишь, как тот, кто хочет быть готов к непредвиденному.

— А, да… был. Ну так что? Мы идём?

— Да. Конечно. Идем, Артем.

Немец махнул рукой, и я побрёл за ним. Его костюм почти не отличался от моего. Сверху была жилетка с минимальным набором инструмента, а так, всё то же обычное трико для космических ползаний. Как гидрокостюм. Только я гидрокостюм вживую не видел ни разу.

Герметичная дверь скрылась в переборке, и мы оказались на простенькой стальной лестнице, края которой подсвечивались тусклыми ленивыми диодами. Вниз смотришь и видишь дно лестничного марша. Всё сделано из решётки с крупной ячейкой, видимо, для экономии средств. Иначе я не могу это объяснить, ведь вес в космосе совсем не играет роли.

— Начнём с верхнего этажа. Ходит лифт, но я не люблю им пользоваться. Потому что я единственный, кто его чинит. Тут, наверху, у нас смотровая площадка, рекреационная зона и кинотеатр. Кинотеатр, к слову, не работает. Не предусмотрено спецификой эксплуатационных задач станции.

— Ага…

— С верхнего этажа, — немец ткнул пальцем в торчащий бугорок на корпусе Чертога. — я наблюдаю за вашей работой. Оттуда видно, кто чем занят, и нет ли у него проблем. Ты слышал меня, когда впервые оказался в космосе.

Надо же. Запомнил ведь.

— Артем, с этой стороны — Кербер, спутник Плутона. Ты вряд ли мог его видеть, так как на внешнюю сторону Чертога не выходят окна кают, и, для безопасности, работы проводятся только во внутреннем кольце.

Я обернулся и увидел тот самый Кербер. Огромный камень, болтающийся в воздухе. Чертог прятался за ним от космических течений, чтобы не дай бог ничего тяжёлого не пробило корпус станции. А камень и вправду большой. Однако… это просто камень. Я не смог испытать восторга. Даже отдалённо напоминающего тот, который испытал первооткрыватель этого булыжника. Космическое тело… Просто камень в космосе.

— Как тебе Плутон?

— Плутон? — удивился я. Я вижу только камень. Хотя нет. Погодите-ка… — Оу…

Он белый. Как Луна. Только немного иначе. Я не сразу вспомнил, что он не такой уж и большой, но когда смотришь на него так, выглядывая за угол торического Чертога, то кажется, что он съедает всё пространство космоса. Как я не мог увидеть его раньше? Он же такой большой! Он огромный! Это чудовищного размера белый шар висит посреди космоса. Крутится еле заметно. Движется. И мы движемся вместе с ним. Три сотни человеческих лет, и он крутанётся вокруг Солнца. Это — планета. Огромная, мать его, планета.

Покрытая вечным льдом. И даже Солнце не способно растопить эту безжизненную маленькую планету.

— Артем?

— Да, я… Почему его не видно со станции?

— Так выставлена станция. При нахождении Плутона в поле зрения работника немал риск, что у того начнётся головокружение, паника. Всё это связано с постоянным ощущением падения. К примеру… Что ты чувствуешь, когда делаешь шаг из шлюза?

— Будто прыгаю в пропасть.

— А если бы у пропасти была конечная точка, то ты бы переживал, что рано или поздно до нее дойдешь. Психология и физиология человека не были рассчитаны Богом на то, что он однажды окажется тут.

— Хм. Справедливо. Сюда открыт доступ?

— Да. Но кроме диванов ты ничего тут не найдёшь. Это место довольно пустое. И я обычно провожу тут время за чтением.

— Весь этаж такой?

— Да, все сто тысяч квадратных метров.

— Много.

— Если учесть технические помещения и кинотеатр, то не очень. Зато тут просторно.

— Михаль, друг мой, — передразнил я немца. — А кем ты был до этой работы?

— Космическим инженером. А что?

— Да нет. Просто спросил.

— Что значит «Да нет»? Мой модуль с трудом это переводит, и я плохо тебя понимаю.

— Зависит от контекста. Это либо «нет», либо игнорируй. Слово-паразит зачастую, — опешил я, отчего даже не сразу смог придумать нормальное объяснение.

Я ещё раз посмотрел на Плутон. Много мыслей в голове, но они в каше какой-то. Не могу распутать этот клубок, чтобы описать то, что чувствую. Тут и Юля замешана, и Женька, что такого не увидел, и я, и жизнь моя никчёмная. И Плутон, мать его. Девятая планета от Солнца.

Маленькая планета. Её даже ошибочно из планет когда-то вычёркивали. Но нет. Снова планета. Меньше Луны.

— Артем, жилой этаж ты уже видел, парни тебе показали и зал, и игровую комнату, и столовую. Больше там ничего и нет. Мы спустимся на нулевой этаж, там — технические помещения. Есть прачечная, баня, машинный зал и коммуникационный коллектор. Многого я не покажу, но в курс дела поставлю.

— О как. Это хорошо. В курс дела — это хорошо.

Немец спустился на два этажа ниже и вышел в коридор, в котором так же, как и в жилой части станции, не было ни единого окна. И коридор был намного уже.

— Тут у нас шлюпка, что ездит до плавилен. Они стоят особняком и не являются частью Чертога. Однако обслуживать их необходимо. Иногда мне придётся глушить их, чтобы они работали исправно. Собранный металл оттуда отправляется беспилотными челноками к Земле. Задерживается на орбите, а потом осаживается в установленном месте.

— Это в каком?

— В том, которое больше заплатило за ценный груз. Аукцион, Артем. Мы даём пробу на металл, и люди его покупают в рамках конкурса. Всё честно.

— Хм. Понял.

— Так, тут баня. Сауна. Называй как хочешь. Горячий пар и холодная вода. Многие игнорируют такие места, но ты, русский, возможно, будешь рад такому.

— А ушанки выдают?

— Нет. Ушанки не выдают, — немец шутку не понял. Совсем. Ответил чересчур серьёзно.

— Сюда доступ открыт?

— Верно. Доступ сюда открыт. Ты можешь приходить сюда в любое время, однако технические помещения открываются только моим НПК, если я не укажу прочих условий. Так… — блондин открыл дверь. — Прачечная.

Роботы, что шуршали между стиральными машинами огромной ёмкости, технично попрятались по углам, освободив дорогу. Тут можно и самому разобраться. Хотя, как я понял, брошенные на пол вещи, эти стальные бедолаги и сами сюда унесут. Постирают и вернут в шкаф с запасными комбезами.

— Заходить будем?

— А это необходимо? — поднял бровь немец.

— Не думаю.

— Славно. Артем, а кем ты был на войне? — он снова махнул мне, чтобы я шёл следом.

— Связист. РЭБ. Прикомандированный к штурмовикам.

— Чем ты занимался там?

— Сложный вопрос, — в основном я там умирал. — В основном ловили дроны, беспилотники, отводили курсы управляемых ракет. Тестировали новые технологии в охоте на наземную автомаскируемую технику типа «червь-подрывник». Много чего. Связь устанавливали. А потом её же и глушили.

— Ты должен быть довольно умным.

— Ерунда. Я довольно туп, что касается реально полезных вещей. Да и с войны я не сильно много вынес. Работать приходилось в стрессовых ситуациях, поэтому много толку от знаний не вышло.

— Война — это страшно. Не представляю, каким крепким надо быть, чтобы остаться человеком после всего того, что было там.

— Тоже ерунда. Война кончилась — страница перевернута. Что было, то было. Я вернулся. Всё. Точка. Впереди ещё целая жизнь, и мучать себя переживаниями я не хочу.

— Но ведь мучаешь?

— Немного. Но это уже мое личное дело.

— Узел связи, — немец открыл дверь. — Ты в этом разбираешься?

Да.

— Нет.

— Жаль. Я думал, что будешь моим помощником…

Боже… Зачем я соврал? Всё, что я увидел, было настолько знакомым, что я и вслепую с этой хренью управлюсь. Модули связи, пеленгации, радио и лазерные антенны, накопители, дешифровщики, тут даже, мать его, частотный круиз-контроль есть.

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— Да говорю же, я мало что запомнил с тех времён. Но такого там точно не было. Так, пара старых раций, у которых ещё ручку крутить надо, да и всё…

— Я думал, что ваша армия была самой оснащённой.

— Ну… так себе. Средне.

Мда. И я продолжаю врать. Но почему? Почему я ему соврал? Я ему не доверяю? Или он не доверяет мне? При чём тут связь? Ну помогал бы я ему раз в месяц что-нибудь подкрутить. Неее. Всё работает. Он и сам всё крутит неплохо.

— Остался машинный зал. Туда мы не заходим, посмотришь через дверь.

Немец подвёл меня к смотровому окну. Да. Тусклое свечение ионизированного воздуха. Пока реактор не заглушен и пока компилируется гравитационное излучение на гравитроне-генераторе, туда лучше не соваться. Это я почитать успел, когда задался вопросом, почему тут вообще есть гравитация. А с ней, как с магнитным полем. Под полом трубки и клапаны, и чем быстрее движется по ним специальный состав без трения, тем выше его масса. А тут гравитационный компрессор. Толкает её со скоростью, близкой к скорости света. Умно, мать его.

— А с таким работал когда-нибудь?

— Нет. Но про это я недавно читал.

— Тяга к знаниям — это хорошо, Артем. Быть может, мы с тобой сработаемся.

— Кстати. А инженерам платят больше?

— Хм… Да. Но вакансий нет. Уж прости.

Не нравится мне этот его ответ. Вообще нет? Или сейчас нет? Или в перспективе им и инженеры будут не нужны? А если я обучусь, то всё равно нет?

Чёрт с ним. Я увидел всё, что хотел.

— И ты водил тут целую толпу, Михаэль?

— Да, за исключением тебя и Мартина, который погиб сразу после твоей скоропостижной кончины.

— Эй, я жив, вообще-то.

— Однако Мартина с нами больше нет. Выявленный дефект его кровеносной системы не позволит ему продолжить работу в открытом космосе. Было решено отправить его домой.

— Как отправить?

И вот вопрос у меня тупой до ужаса. А через переводчик, так вообще непонятный. Русский бы ответил сразу на несколько вопросов, если бы услышал такое.

«Как это — «отправить»»?

«Каким образом отправить?»

«Почему?»

Да, многие умелые пользователи языка предположили бы, что «какой кверху», как издавна повелось, но немец на то и был немцем. Ответил просто. Как понял.

— Удаленно.

— Почтой? — покосился я на собеседника.

— Нет. Дистанционно. Лазерная передача данных.

— То есть… очнется он уже дома? На Земле?

Охренеть.

— Да. Верно. Так намного проще, чем высылать за ним корабль. Не дай бог, его случайно утилизируют, — пошутил немец и сам посмеялся. А я в ступоре стою и понять не могу. Так можно было и всех нас так же переправить сюда. Или стоп. Это, получается…

— Станцию восстановления я тебе не покажу. К ней у меня нет доступа. Там всё отлажено ещё при запуске и опломбировано. Да и при всём желании мы туда не попадём. Технология запатентована и имеет строгие ограничения, вплоть до системы самоуничтожения при нарушении периметра.

— Да это я и так знаю, — отмахнулся я от немца, который сбил меня с какой-то очень важной мысли. Мысли… Бляха, какой мысли-то?

— Артем? Идём обратно? У меня сегодня выходной, так что я планировал посвятить его себе, если ты не против.

— А, не против. Пойдем обратно.

Немец оставил меня в коридоре жилого этажа и куда-то ушёл. А я встал как вкопанный, пытаясь сообразить ту мудрую и чудовищную мысль, которая меня настигла, ударила по затылку и свалила в закат.

— Блядь…

***

Если привыкнуть к унынию Чертога, то всё оказывается довольно простым. Подъём, потом работа. Обед, если не лень снимать скафандр. Небольшая беседа с коллегами за завтраком. Ужас от осознания, что кого-то отправили домой по почте.

За ужином цепляешься взглядом за бледного европейца. Француза. Он неестественно бледный. Такой, будто в принтере закончились чернила. Ты пристально смотришь на него, пока не приходит осознание: завтра ты его тут не увидишь.

Француз, как сказал немец, оказался последователем культа. Он систематически умирал за прошедшие две недели. И пусть чётких доказательств тому не было, но его, как культиста, жаловать больше не будут. Это его последнее тело. Испытательный срок. Оно слабое, бледное, некачественное. Волосы седые, глаза почти красные, как у альбиносов, а брови и ресницы жидкие, словно в аэрографе забилась дюза.

Француз, какой-нибудь Жан Поль, умер уже одиннадцать раз. Из двадцати с мелочью дней. Он начал сразу после меня и Джона, когда осознал, что восстанавливать нас будут по первому же требованию. Вот только мне повезло, я не больной на голову фанатик, что ищет какую-то истину. Я простой парень, что бежит от своего военного прошлого, в котором и нет ничего страшного, и который мечтает о мирной жизни. Этот Жан Поль, или как его там зовут, не учёл одну простую вещь. Ты тут как на ладони. Я к ним, европейцам, не подхожу. Но мне и с позиции нашего обеденного столика видно, кто и чем занимается. Я тоже на виду. И мне, в общем-то, скрывать нечего.

Странно, что Никита, последователь клуба убийц себя, до сих пор держит в руках своё чрезмерное любопытство. Или он решил, что любоваться смертью тут не интересно? Ясное дело, что принимать удары судьбы лучше под градом взрывчатки и с целым коктейлем из веществ в крови. Тут нет ни того, ни другого, а довольствоваться скучным космосом — уныло.

Нет. Никита успел умереть один раз. Но по его лицу было видно, что это не то, чего он ожидал. Будто не хватало чего-то в его смерти. На войне он умирал, как герой. А тут подох, как неуклюжий работяга.

Я вот думаю, а вдруг он каждый раз представляет, что он жертвенный агнец на мирском пиру. Что он умирает как некий символ. Как человек. Как человеческая слабость в его божественном проявлении. И каждый раз это сопровождалось салютами и запахом пороха. Будто жертва войны. Будто герой и защитник. Спаситель бренных душ и телес, что своей парамедицинской дланью несет свет на поле боя, и умирает за… грехи…

Что-то меня понесло. Никитос не сорвался и ладно. И я не сорвался. Я вообще бодрячком. Делаю кувырок и отталкиваюсь от сопла ракетного двигателя, аккуратно срезанного секунду назад. Сопло летит в печь, а я наверх. Лассо цепляется за ферму, и я филигранно проскакиваю в небольшой треугольник. Как цирковой лев через горящий обруч.

— Слышно меня? — я смахиваю тлеющие капли стали, стоя на очередном туристическом шаттле, который потрошит Рыжий. — Рыжий!

— Слышу. Погодь.

Струя плазмы затухает и прячется в стволе резака.

— Долго тебе ещё? — я разглядываю технику, что пару лет назад считалась совсем новой. Видимо, эксплуатационные условия оказались серьёзнее. Куча отверстий от космического мусора на фюзеляже, пятна крови на пластике внутри… отпуск у кого-то выдался паршивым.

— Хочу раскидать всю обшивку, чтобы завтра перейти к другим частям.

— Помочь?

— Шутишь? Не надо. Кстати… А разве резак можно активировать в чужом доке?

Под стальным визором я усмехнулся. — Нет.

— Придуриваешься опять. Вали давай, а то я тебя порежу тут! Это мой док!

— Напугал. Аккуратнее давай, а то ты всё прохождение себе запорешь.

— Отвали, Мор. Дуй переодеваться, я ещё минут тридцать и тоже пойду.

Я подлетел к ящику с инструментами Рыжего и подсоединил газовый шланг к своему приводу маневрирования. Шипение сменило тональность и затихло. Баллон полон. Теперь шланг с кислородом. Костюм чуть надулся, но вскоре сам выровнял давление внутри. Индикация перед глазами указала, что все параметры в норме. Заряд на инструменте почти кончился, но кончилась и смена, а значит, это всё не имеет значения.

Я вновь оттолкнулся от стены и направился в сторону своего рабочего места. Зацепился рукой за стальную ферму, крутанул себя так, что Чертог начал суетливо бегать вокруг моей головы, и направился к своей двери в шлюз.

Визор сдвинулся, и звёзды вокруг меня начали лениво слепить мой взор, перед которым всё ещё кружилось пространство. Шипение замедлило вращение скафандра, и в шлюз я забрался так, как надо. Не вверх ногами, не боком. Я приземлился на правый ботинок и сделал шаг внутрь. Почувствовал, как вернулась гравитация и слегка прогнулся под тяжестью своих костей и своего скафандра.

Я много дней занимаюсь резкой техники. Я много дней нахожусь в космосе. А когда делаешь что-то много дней — привыкаешь. А когда привыкаешь, то хочешь-не хочешь, а становится скучно. А когда скучно…

Сальто назад, сальто вперёд. Имитация свободного падения парашютиста. Прыжки через фермы и бег по окнам чужих кают. Я цеплялся с помощью лассо за край корабля и пролетал через его фюзеляж, будто пуля через ствол винтовки. Я привык быть вне своей плоскости. Плоскости в космосе вообще потеряли для меня всякое значение. Самая правильная плоскость — это та, в которой удобно работать.

Были и минусы. Из-за того, что я постоянно пользовался плюсами невесомости, посуда и предметы на станции систематически падали на пол. Там, в черноте, ты отпускаешь резак, и он остаётся висеть на том же месте, где ты его оставил. А в столовой, если отпускаешь стакан с соком, то стакан стремится упасть вниз.

Буду честен. Не я один таким грешу. Многие так делают.

Скафандр в витрине дезинфицируется и сохнет, а я в душ. Вода горячая, смывает пот, пыль, грязь. Неясно, откуда грязь и пыль на Чертоге, но где-то я её нашёл. Я чищу зубы перед ужином и падаю на кровать. Прошу НПК вывести на терминал последние земные новости, подписку на которые я оформил ещё в самом начале вахты, и медленно пролистываю их до конца.

Ничего нового. Напряжённость в мире ещё остаётся, но военные действия идут на спад. ЛБС заморожены и больше никуда не двигаются.

Как же быстро человечество привыкло к мировым войнам. Прореживать ряды для нас — своего рода традиция. Каждые тридцать или пятьдесят лет мы участвуем в голодных играх. Убиваем самых смелых, чтобы самые трусливые остались живы. Так было в первую, вторую, третью, даже четвёртую и пятую мировые войны. Сценарий один. Результат предсказуем.

В этот раз сплоховали. Придумали тоже, солдат воскрешать. И смысл тогда от такой войны?

Однако нет. Смысл был. Это не территории или ресурсы. Это банальная перезагрузка экономики. Госдолг вырастает, лопается, и вместо девальвации, импичмента или деноминации государство развязывает войну. Побеждает — долг списан. Проигрывает — платеж по долгу откладывается. Экономика, встающая на военные рельсы, как говорили учителя в школе, переворачивает в стране всё.

Ну да. Оттого я в космосе.

Кстати. На третью неделю пребывания здесь голова прояснилась. Я, кажется, привык. Больше нет скованности и настороженности. Если так пойдёт и дальше, то, во-первых, до конца нас доберётся едва ли половина, а во-вторых, время пролетит незаметно.

Ужин с мужиками и снова каюта. Нет желания бродить сегодня. Да и НПК оповестил меня, что все запрошенные мной файлы загружены. Сейчас сяду на стул, ноги закину к терминалу и впервые за долгое время проведу вечер с пользой.

Я давно ничего умного не читал. Позанимаюсь физикой. СТО или ОТО. Что-то простое. Потом, может, начну изучать теории посложнее и, быть может, хоть сейчас это всё нормально пойму. А то в школе не было открытого космоса под рукой. Не было техники, что использует принципы этих физических теорий. Кажется, что если за следующий год я не стану хотя бы чуть-чуть умнее, то навсегда останусь тупым.

Я почитал.

И сделал неутешительный вывод.

Я понимаю всё поверхностно. Когда дело доходит до формул, то они для меня как белый шум. Физики видят в них объяснения, но я не понимаю ничего. Почему нельзя было обойтись без формул?

Потёр виски и перебрался на кровать. Надо ещё раз попробовать. Ещё разок. Совсем чуть-чуть. Теперь с самого начала. Я принялся перечитывать с НПК статью и быстро заскучал. То, что написано простым языком, не несёт новой информации, а чтобы изучить тему глубже, нужно понимать формулы. Но вот кто мне всё объяснит — не ясно.

Мне ещё никогда не хотелось так что-то изучить. Я трогаю космос каждый день, но едва ли понимаю его природу и структуру. Едва ли понимаю законы, по которым он существует. Я потянулся за своим телефоном, чтобы отвлечься от тяжёлых размышлений, и вдруг понял, что его нет.

Моего телефона нет. Нет переписок с Юлей. Нет фотографий Юли, семьи, моих друзей. Номера телефонов и АЙДИ моих знакомых пропали. Я больше не имею с ними контакта, и если вдруг на Чертоге поставят вышку связи, то я с трудом вспомню хотя бы три номера.

— НПК, где неме… Михаэль Баум?

«Запрос отправлен… Михаэль в галерее на верхнем этаже»

Дверь ещё не успела открыться до конца, как я вывалился в коридор. Кофемашина осталась позади, дверь в столовую, в которой гудели люди, тоже скрылась за поворотом где-то сзади. Лестница и прозрачные решётчатые ступени…

— У меня украли телефон!

Михаэль не сразу сообразил, что происходит. — Артем, привет.

— Да, привет. Мой телефон! Он был у меня в каюте, а теперь его нет! Я обшарил всё и не нашёл его!

Немец поморщился и ткнул пальцем на карман в моём комбинезоне. — Там носил?

— Да!

— А когда в последний раз им пользовался? — Михаэль читал какую-то бумажную книжку. Я не смог понять, о чём она. Название было с вычурными немецкими буквами и портретом какого-то бородатого мужика. Философия? Психология? Ну да, с нами, взрослыми детьми, это бы ему пригодилось.

— Я не уверен, но пару недель я его точно не доставал. Дела, работа… блядь!

Я понял…

— Ага. Скорее всего, ты не выложил его перед выходом в космос.

— Так, а где моё тело? Где попорченный скафандр? Может, телефон остался цел?

Боже, какую глупость я спрашиваю… я и сам-то не очень хочу смотреть на своё мёртвое тело, но ради телефона я готов на что угодно. Даже залезть к своему трупу в карман. Они же явно их не выбрасывают в открытый космос. А если и выбрасывают, то его можно запеленговать. Пара дополнительных баллонов с газом, и я бы за ним слетал.

— Артем, друг мой, твоего тела больше нет тут. Мы утилизируем павших…

— Да ладно, вы по-любому кладёте их на склад или в морг. Не может быть, чтобы вы их…

— Мы их сжигаем. Нам запрещено доставлять тела на станцию. Трупы на рабочем месте пагубно влияют на обстановку. Да и кто этим будет заниматься? Я инженер, а не патологоанатом. Их отправляют в печи.

— В печи… в смысле, в те, в которые мы сбрасываем металл на переплавку? Да? — у меня аж глаз задёргался. Чёрт знает отчего, то ли от беспросветного цинизма этого места, то ли от потерянного мобильника со всей моей нелёгкой жизнью на борту…