Алексей Иванович Кожевников Нахт

Глава 15. Долг.

Нахт и Элиус уже сидели вместе в карете, наконец дома.

Совсем скоро можно будет увидеться с Элизой – эта мысль воодушевляла Нахта, делая его по настоящему живым. Ему представлялось, как он будет вновь счастливо проводить с ней время, стало ясно, что она часть него и без нее, в отрыве от нее Нахт просто не способен существовать. Он не отречется от нее, не убежит от нее, не предаст ее и главное – никогда не разлюбит.

Его мир изменился лишь благодаря ей одной, нет никого важнее нее. Он знает насколько Элиза ценит его, ему это приятно.

Лучи солнца не могут пробиться через многие вещи, но они всегда находят путь, их дорога никогда не кончается, иногда лучи могут остановится, однако это будет временно, пройдет немного или много времени и путь продолжится – их свет никогда не гаснет и всегда ищет путь вперед. Только вот наткнувшись на черный цвет смогут ли лучи продолжить свой путь?

Нахт знал, как его ценит Элиза, как он ей нужен, что разлука больна и для нее – по крайней мере ему хотелось в это верить, а вера его настолько крепка и тверда, что это для него скорее именно знание, да, оно иллюзорно, но иллюзии схожие с правдой никогда не различаются зрителями театра.

Элиус был высажен возле его дома – ему надо было собрать свои старые вещи и разобрать их, чтобы понять, что оставлять.

Сам Нахт поспешил обратно к себе домой, по дороге он разглядывал улочки, которые за время его отсутствия никак не поменялись – все по-старому, все родное. В этот момент он даже начал немного понимать это странное слово – родина. Иногда ей называют место своего рождения, иногда место, где живет народ, к которому по идее принадлежит человек, но бывает, что родиной ошибочно называют власть, но это не так. Родина – это родное, то, что твое по праву рождения и близко тебе с рождения.

Наконец – поместье. Как давно Нахт не видел собственного дома? Он зашел в него, где его поприветствовали его слуги, которые были рады видеть своего господина, но на их лицах можно было прочитать беспокойство и небольшое облегчение, что вернулся настоящий хозяин дома.

- Где Элиза? – Спросил Нахт у горничной.

- Госпожа Элиза сейчас в гостиной, приехала мать госпожи, они сейчас вместе и с ними еще Филип.

- Почему он там? – Нахождение там Филипа напрягало, ведь зачем ему там быть, тем более, что дел у него много и оторваться, чтобы просто посидеть с «молодой невесткой» и «тещей» у него явно не было времени. Так почему он сейчас там?

- Лучше вам самому все услышать, идемте, пожалуйста. – Горничная со всем уважением обратилась к своему господину и указала следовать за ней, что Нахт и сделал.

По дороге он раздумывал о том, зачем могла прибыть мать Элизы. Может, чтобы забрать ее отсюда? Запретить их отношения? Запретить жениться? Одно было понятно точно – ничего хорошего от ее приезда ждать не следовало.

Горничная открыла дверь в гостиную и Нахт увидел, как Элиза, сидевшая отпустив голову перед своей матерью, подняла своей взгляд на Нахта – он был полон скорби и грусти, и одновременно какой-то смущенной, потерянной радости, но как только ее глаза увидели любимого для нее будто исчезли все проблемы.

- Нахт! – Элиза не сдержала свой порыв и бросилась прямо к нему в объятия.

- Элиза. – Нахт ответил на зов.

Они наконец воссоединились, но их счастливому воссоединению помешала мать Элизы.

- Прошу вас! Выходите за мою дочь! Хотите младшую возьмите, если приглянулась! Благословлю! Что хотите сделаю! – Женщина, что раньше была столь величавой и стервозной, сейчас пресмыкалась на коленях, моля о том, чтобы за ее дочь вышли замуж, но с чего бы вдруг?

- Прошу вас, успокойтесь. – Филип помог подняться немолодой даме и усадил ее обратно на диванчик. – Добро пожаловать домой, господин Нахт, прошу вас, пройдемте за мной в соседнюю, мне надо вам кое-что рассказать.

Нахт с волнением посмотрел на Элизу, но она лишь покачала головой, мило улыбнулась и указала идти с Филипом, что он и сделал.

- Что случилось? Почему она о таком просит? – Его сердце бешено стучало из-за того, что он только что услышал. Как женитьба? Ведь против была, а тут это.

- Дело вот в чем, оказалось, что за время вашего отсутствия глава дома Груссинговер проиграл все деньги семьи в карты и вдобавок ко всему заложил имение. По сути сейчас у них есть только род, но нет ни земли, ни имения, ни людей, ни средств.

- Как он мог все проиграть?

- Это уже не так важно.

- Но почему она просит о женитьбе, точнее даже молит?

- Миледи надеется, что, когда семьи объединяться, то вы поможете, выкупив имение и погасив все долги.

- Я для них золотая гусыня?

- Что-то вроде этого. – С прискорбьем проговорил Филип.

Нахта такое сильно удивило, хотя скорее даже возмутило, как они посмели, подумал было он, но вспомнил, что Элиза из того дома и она может грустить, если все так закончится, тем более семья не должна расплачиваться за грехи плохого главы дома.

- Давай вернемся, все, что мне надо было я услышал. – Они вернулись обратно, но картина была прежней. Мать все уговаривала о помолвке, но теперь уже саму Элизу. Как только она заметила Нахта, то переключилась на него.

- Ох, простите меня! Дурой была! Помилуйте! – Она театрально пала перед ногами, рыдая и вытирая несуществующие слезы платком. Можно было сразу догадаться, что ее не волнует благосостояние ее дочери, ей важна лишь собственная шкура.

- Прошу вас, успокойтесь и сядьте.

Элиза села рядом со своей матерью, а Нахт сел напротив, рядом же встал Филип.

- Прошу вас! Вот же, вы же любите друг друга? Так чего откладывать? Женитесь или ваши намерения не серьезны? – Она перестала налегать на отыгрыш бедной и несчастной и начала переходить к более открытым заявлениям и провокациям.

Элиза была зла таким нападкам, но в это же время она хотела услышать ответ своего любимого, но Нахт был потерян.

Он знал, что нужно было сказать, но оно вертелось на языке, только вот не вырывалось – рот стал тюрьмой для слов.

- Миледи, господин Нахт серьезен, поэтому придержите такие изречения при себе. – С некой злобой, но скрытой, проговорил Филип, как истинный, преданный и вечный слуга рода Редбаулинг.

- Но ведь я верно подметила, а? Элиза? Ты согласна за него выйти?

Элиза сильно смутилась, а Нахт напрягся – теперь и ему хотелось услышать ответ.

- Я… - она была потеряна из-за столь внезапного вопроса.

- Миледи, госпожа уже почти часть дома Редбаулинг, поэтому ваш вопрос неуместен, переступив порог дома на правах возлюбленной господина, госпожа согласилась на помолвку.

- Вот, значит согласна, с нашей стороны все готово, а вот с вашей? Вы согласны?

В этот раз Филип промолчал, но стал выглядеть весьма недовольным. Слуги, которые там стояли были в предвкушении, что же за драма развернется дальше?

- Я не против… - Нахт все же смог выдавить хоть какой-то ответ.

- Ну и отлично! Значит договорились?

- Миледи, где же ваши манеры?

- Я пример для подражания, попрошу заметить, я лишь пытаюсь помочь влюбленным на их пути. Лучше сразу скрепить их союз законным браком, пока чувства сильны.

- Это решение принимать не вам. – С уже более явной раздраженностью высказался Филип.

Нахт начинал все неровней дышать. Жениться? Сейчас? Думал Нахт, но его беспокоил не сам факт скорой свадьбы, а то, из-за чего он это делает. Это по любви или по расчету? Теперь было уже не ясно, ему были не понятны его действия, которые приведут к хорошему заключению данного разговора. Ведь, если отказать, то дом Груссинговер разрушится, а члены рода окажутся на улице, тогда как, если соглашатся, то Нахт выплачивает все долги и величественность рода вернется, только вот, где тут любовь? В этих вариантах ее нет.

По идее же он должен радоваться, все-таки мысли об этом уже были, но теперь все выглядит так, словно его к этому принудили. Но так ли это? Сделал бы Нахт предложение, если бы не нападки матери Элизы?

- Прошу вас, матушка, прекратите. – Элиза увидела, как сильно забеспокоился Нахт, словно ощутив его мысли. – Вернитесь в дом, он же еще наш до конца этой недели?

- Наш! И всегда нашим будет! – С демоническим лицом прорычала эта женщина, как маленький котенок, у которого отбирают еду.

- Хорошо, наш, но дайте нам немного времени, нам надо все обсудить.

- Что тут обсуждать?! Ты же ее уже в покои свои звал!

Филип начал звереть, Нахт прямо-таки почувствовал за своей спиной саму смерть, хотя и сам был сейчас близок к ней, но уже скорее от того, что не мог откашляться от того, что сейчас услышал.

- Господин. Нахт. Разрешите? – Филип уже не мог сдерживаться.

- Элиза, пересядь ко мне. – Нахт смотрел чью сторону выберет Элиза. Свою родную семью или своего будущего мужа?

Она почти не колеблясь пересела, Нахт взял ее за руку и успокоил ее, пока мать изнывала от злобы.

- Разрешаю. – Сказал Нахт.

Филип в ту же секунду хлопнул в ладони с очень сильным басом, словно ударил в барабан – в его старом теле скрыта очень большая сила.

- Уведите даму за двери дома. – С великим спокойствием проговорил Филип.

Тут же подошли крепкие парни и выпроводили недовольную даму.

- Господин Нахт, нам надо поговорить наедине без госпожи, прошу вас проявить понимание. – Последнее он высказал Элизе, на что она спокойно отреагировала.

- Хорошо. – Он повернулся к любимой и, взяв обе ее руки, сказал. – Подожди меня немного, я скоро к тебе приду.

- Хорошо.

Нахт и Филип ушли в кабинет господина Граппе. По пути никто не говорил, ясно было лишь, что разговор будет недолгим, но сложным.

Хозяин дома вновь обогнул ковер из рыси, а слуга сразу сел за диван напротив своего господина.

- О чем ты хотел переговорить?

- Нельзя жениться сейчас, такое решение плохо скажется на роду. Для начала следует восстановить дом Груссинговер внешне через дарение, а потом делать предложение. Лучше отправить госпожу Элизу обратно в отчий дом, чтобы не запятнать ее репутацию.

- Мне нет дела до репутации.

- Вы живете в обществе, господин Нахт, вам нужно, даже необходимо считаться с мнением общества. На время восстановления дома вам лучше перестать видеться с Элизой.

- Это еще почему?

- Нужно огородить себя от ненужных нападок ее матери, пока не ясно, что она может устроить.

- Это верно, но иногда я могу к ним заезжать?

- Лучше не стоит, восстановление займет от силы два дня.

- Хочешь, чтобы я тихо сидел эти два дня, пока ты со всем разбираешься?

- Скорее, хочу, чтобы вы потратили это свободное время на поездку в дом.

Нахт встрепенулся от упоминания дома, а потом осадил себя, словно вспомнив то, что нельзя было забывать.

- Годовщина…

- Да, съездите в дом и повидайтесь с родителями, а я пока тут всеми делами займусь. К вашему возвращению все должно быть уже подготовлено. Останется разве что подать официальное приглашение, я подготовлю дары для этого заранее.

- Хочешь, чтобы я ехал прямо сегодня?

- Желательно, да. – С отцовским духом проговорил Филип.

- Я не знаю, может я сделаю это потом?

- Вы обязаны пробыть там от рассвета до рассвета. Традиции должны блюстись, на то они и традиции, чтобы их всегда соблюдали. Ваш отец точно также навещал вашего деда.

- А когда родители нашли друг друга?

- Я пришел к ним, когда они только-только обручились, если не ошибаюсь мне было где-то 21 год?

- Значит не знаешь?

- Об этом весь город знавал, раньше господин Граппе был похож на вас.

- Мой старик?

- Не вериться?

- Очень слабо.

- Хо-хо, - Филип немного усмехнулся, массируя левую часть груди ближе к грудине. – Уж поверьте, вашу мать он нашел схожим образом.

- А откуда она была?

- Из простого народа, она была горничной.

- Я сын служанки?

- Да, вам от этого грустно?

- Нет, просто не думал, что отец посмотрит на служанку так… - Нахт не мог понять, как его бессердечный отец мог, как в какой-то книге влюбиться в служанку.

- Никто так не думал и от того был большой скандал. Весь город знал об этом. Господина Граппе даже как-то выгнали из поместья, и он почти полгода жил с Госпожой.

- Почему?

- Ваш дедушка был против таких отношений, он называл их низкими, порочными и отвратительными, поэтому пригрозил выгнать вашего отца из рода, если он не бросит Госпожу.

- И он не бросил?

- Никогда бы и не бросил. Не было на улицах старого города красивее и счастливее их пары.

- Тогда, если его выгнали, то как?... – Нахт не мог связать, каким образом он живет, как Редбаулинг, если его отца и мать выгнали.

- Ваш дедушка был хоть и свирепым человеком, но и имел большое сердце, а еще его жена по слухам приказала вернуть ей сына.

- Он был у нее под каблуком?

- Хо-хо, - Он вновь массировал тоже место, - можно и так сказать, но, после уговоров вашего деда Господин Граппе все же вернулся в дом.

- Наверное, стоит навестить еще и могилу бабушки?

- До нее надо добираться долго, а вам надо помянуть сперва родителей. Я считаю, что вам это пойдет на пользу. Вы только вернулись, а тут такие новости, вы должно быть очень сильно удивлены этому всему?

- Очень, но я путаюсь в желаниях.

- Как это?

- Из-за чего я выхожу за нее?

- Вас беспокоят слова матери Элизы?

- Отчасти, но дело еще и во мне самом. Сделал бы я предложение, если бы не эта ситуация?

- Вас беспокоит, выглядите ли вы от этого плохим человеком?

- Наверное, можно сказать и так, да, мне кажется, что я поступаю, словно неправильно.

- Правильность, размытое слово, у каждого она своя, она может быть похожей у массы людей, но в чем-то она будет отличаться. Вот в вашем случаи, надо ответить на простой вопрос: «Вы любите Госпожу Элизу?».

Нахт будто стал подобен скале, столь крепкой, что его ничто бы в этом мире не сломало.

- Да, всем своим сердцем.

- Тогда все очевидно, ваше решение благородно и полно ваших чувств.

- Но то предложение было не им это… - Нахт не мог подобрать слов.

- Договор. – Дополнил Филип.

- Да, точно, это договор, а не мои чувства.

- Тут тоже все просто, может оно и является договором, но лишь перед ее матерью, а не перед вами двумя. Вы вместе, а это самое важное. Обдумайте мои слова, пока будете дома. Сейчас же, прошу вас объяснить все Госпоже. Мне надо заняться всеми приготовлениями.

- Хорошо, спасибо, Филип.

- Рад служить, Господин Редбаулинг naktam. – Филип поклонился и проводил Нахта.

Нахт начал размышлять, как преподнести все эти вещи Элизе, ведь, что это получается? Только воссоединились, а теперь почти сразу надо расстаться? Только делать нечего, соблюдать традиции надо – это его долг перед фамилией, хоть на такое ему было и плевать в силу своей циничной и нигилисткой натуры, но расстраивать Филипа ему не хотелось. Он очень щебетливо относится к такого рода вещам – слишком его дух предан дому. Только поймет ли Элиза?

Пока он шел, окутанный в свои размышления, то уже сам того не заметив, оказался перед дверью.

- Надо мужаться…Мужаться… - Как заклинание повторял себе Нахт, чтобы предать себе сил в этом нелегком деле. – Можно? – Он постучался и, как некто очень преданный, задал свой вопрос.

- Да, войди. – С заметным волнением в голосе проговорила Элиза.

Нахт прошел через дверь. Его возлюбленная сидела на диване в ночнушке, как бы приглашая подсесть к себе. От этого вида мужчина вспомнил свой недавний сон, который сейчас очень сильно отдавал ему кровью в голову и ниже.

- Нам надо поговорить. – Смущенно проговорил Нахт, рядом с Элизой он прям наивный мальчик.

- Ты не хочешь на мне жениться? – С мокрыми глазами спросила она.

- Что ты, нет же! Хочу! Очень хочу! И мы обязательно поженимся, только надо немного подождать и не только.

- Как подождать? Значит ты не согласен? Ты не готов? – Влага стала собираться уже в капли.

- Готов, но вот твой дом нет. – Нахт уже прижал Элизу к себе и очень пытался ее утешить, гладя по голове и покачивая, как малое дитя.

- Ты хочешь ждать, пока моя семья восстановится? Но это же никогда не произойдет! Значит не согласен? – Она разрыдалась.

- Нет, послушай, Филип все устроит, мы уже с ним все обговорили и продумали. Это займет максимум от силы два дня.

- Два дня? – Уже успокоившись, но хлюпая, переспросила Элиза.

- Да, я хочу за тебя выйти, но есть обстоятельства, точнее препятствия и условности, которые надо решить для начала.

- Значит есть еще что-то помимо проблем с моим домом?

- Мне надо съездить в фамильный дом.

- Но мы же уже в нем? – С непониманием спросила она.

- Нет, мы так его называем для остальных, настоящий фамильный дом куда скромнее этого, там хоронят всех Редбаулингов и молодое поколение обязано почить своих родителей, убравшись на их могиле, в доме, на участке. Там небольшой дом, но большое кладбище, сын убирает могилу родителей, но не трогает остальные.

- И сколько ты там будешь, как долго туда добираться?

- Как раз это займет где-то два дня, вернусь только через три, считая этот день.

- Хорошо, я поняла.

- Спасибо, но есть еще кое-что.

Элиза уже из несчастья перешла в нетерпение и злость.

- Ну что еще? – Недовольно проговорила она.

- Тебе на это время надо пожить в фамильном доме, невесте надо быть в отчем доме, когда я вернусь из дома, то заберу тебя.

- Да, так будет правильней, с этим я согласна и думаю мама тоже меня примет обратно.

- Понимаю, что уже все решено, но мне все равно не по себе, больше походит на договор.

- Раз тебя это не устраивает, то сделай все, как подобает.

Нахт улыбнулся ехидной улыбкой, встал, а потом тут же опустился на одно колено, выставив трость вперед, словно это какой-то меч.

- Элиза Груссинговер, вы свет моей жизни, без вас нет меня, я не могу жить без вас, не могу не думать о вас. Вы моя первая любовь, первая и единственная за всю мою жизнь, я люблю вас, я отдам вам всю свою жизнь, умру за вас и исполню любое ваше желание, прошу, выходите за меня. Вы согласны?

Камин издал треск, искры полетели вверх над костром, осветив во мраке двух молодых людей, где одна фигура тени приблизилась к другой, протянув к той руки и подняв голову. Луна встала позади женского силуэта и полная темень за мужским.

- Согласна.

Тени фигур слились, а костер возгорелся сильней, осветив Нахта и Элизу.

Упало черное полено, утих костер, во мрак вогнал, и тени вернул. Тлел костер гореть пытался, в глазах влюбленных отражался.

Глава 16. По дороге домой.

Нахт выехал рано утром, дорога предстояла долгой, прибудет он только к ночи. Эта традиция ему всегда казалась крайне неудачной шуткой – зачем навещать погибшего, которому откровенно говоря все равно на все? Ведь человек даже не поймет, что его кто-то навестил, будь это даже самый близкий и единственный дорогой человек, потому что он просто мертв, потому традиция и глупая. Не глупым Нахт считал только уборку могилы, ведь без этого она испортиться, но почему он должен это делать? Есть же наемные рабочие, но в дом могут зайти только его хозяева.

Все равно на порог он ступит только ночью, что раздражало больше всего – надо столько ехать.

За окном по дороге можно было чуть ли не пронаблюдать, как просыпается сама жизнь. Не только зверька жизнь, который только-только вышел из своей маленькой и уютной норки, но и маленького деревца, такого крохотного – оно только недавно пустило корни в землю, совсем недавно стало тянуться к солнцу, оно еще не сталкивалось с ужасными порывами ветра, с ужасными ливнями, с долгими и пасмурными днями, с такой засухой, что корни дают трещины, а главное, с ужасными обитателями леса, которые без причины готовы оборвать жизнь маленького деревца; кустика неизвестного, кто о нем знает? Кто сумеет различить к чему он относится – нет таких, неизвестный, но и не хочущий известности, славы или еще чего либо другого, делающего его неизвестный кустик хоть чем-то узнаваемым в мире леса – ему хочется спокойной и тихой жизни, много было кустиков в его окружении, что так хотели известности, но так и умерли в безызвестности; цветка, распускающего бутон на свету, который с каждым часом становилось все больше, все тяжелее, что под этим грузом сам стебель прогибается, и бутон, видевший до этого великое небо, стало видеть всю ту грязь, в которой оказывается все это время стоял, а время казалось тянется все томнее и томнее, прям как жизнь всех этих обитателей – им предстоит жить долго, но так томно и одиноко, что легче и лучше удавиться, чем так жить.

Чем можно себя занять в дороге? Не читающий книги на постоянной основе от такого занятия только сильнее устанет, и бесед вести не с кем, только с кучером, но он вне кареты, за окном тоже скука жизненная – простые будни у животных и растений. Остается только запрокинуть голову на спинку, на очень преочень мягкую обивку, под подпрыгивания из-за небольших кочек на дороге - прекрасные возможности, для укачивания и быстрого засыпания. Глаза того гляди уже сомкнуться и не разомкнутся, веки не тяжелые, просто толчки от кочек и неровностей дорого приятно так отдают в затылок. Легонько так, с таким прекрасным и чудодейственным эффектом, о котором не каждый знает.

Был бы тут кто, с кем поговорить можно, раздумывал в голове Нахт, он думал о Кинге, но с ним разговаривать не захотелось – слишком душит он его, как собеседник, потом ему вспомнилась Элиза, но она бы не смогла тут находиться, а потом он подумал о Беляковском. Странный, но всегда знающий обо всем, и как, где и что происходит и говорят, давно его не было, куда пропал? Нахту стало казаться, что чаще он его видел именно во сне, нежели на улицах. Потом ему сразу же пришла мысль – за все время, что этот человек появлялся, когда сам он был в объятиях дурмана, именно дипломат наставлял его, подталкивал туда, куда надо было. Теперь начинало казаться, что ему надо выразить какую-то благодарность, ведь без него не было бы и этого.

Он бы так и бегал от чувств к Элизе, остался бы таким же, каким был. Но сильно ли он изменился? Нахт прямо-таки начал осматривать себя, пытаться увидеть лицо в смутное и прерывистое отражение стекла кареты. Он не изменился, хотя цвет лица стал более розовым, когда раньше был более бледный. Наверное, это от того, что начал нормально питаться и не пить столько, сколько на утро даже не вспомнит, если, конечно, еще и имя свое сразу же назовет под утро. Изменились еще и глаза, раньше те были, как у какого-то мертвеца, но теперь в этих мертвых глазах есть какой-то отблеск самой яркой жизни на свете, это тот же блеск, который появляется в тот короткий миг у умирающего – этот взгляд всегда так полон жизни, полон знания о безысходности, надежды нет, но каково же желание, сколько хотения жить! Нет ни у кого столько желания жить, как у того, кто сейчас лежит присмерти, ему плевать на все - ему хотеться жить, он не смотрит на свои долги, которые так его тяготили и от которых он мечтал о смерти, он не смотрит на всю ту боль, которую ему причинили люди, не смотрит на ненавистную работу, не смотрит на предательство любви, он видит этот мир через щелки глаз, что постепенно закрываются, он не хочет тонуть в этой пыли, он хочет выбраться из этого песка, ему хочется вновь увидеть рассвет, вновь хочется видеть закат, вновь гулять всю ночь, вновь хочется дышать утренним морозным воздухом, вновь хочется именно зажить, как раньше, но перед ним не уходит эта глупая, как шутка жуткая и злая – табличка [выхода нет]. Странные глаза, для того, кто живее всех мертвых.

Но, разве более розовый оттенок кожи – это все? Он же развивался духовно, как увидеть дух немого? По движениям или может по поступкам? Сложно сказать, мерзавцы тоже иногда делают добро.

Точно ли он стал более добр? Или более здоров в отношениях с другими? Стали ли его суждения менее резкими? Стал ли он в глазах других людей другим? Иным, отличным от того Нахта, который был всем известным повесой, алкоголиком, любителем красных девиц? Кто он теперь? Тот же, но с розовой кожей, словно новорожденный, или с ней же, но иной, лучший, такой, каким является хороший человек.

Нахт, не желая раскрывать уста, стал говорить сам с собой, в своей же голове, представляя образ, какого-то человека.

А что значит хороший человек? Может добрый? Тогда, что такое доброта? Ели задуматься, то, а ведь и вправду, кто такой этот добрый человек, что есть доброта в этом человеке? Как он ее показывает? Как ему сил хватает быть добрым? А добр ли он всегда – этот мысленный человек? Может даже у образа есть душа? Иногда мы что-то придумываем, а потом придумка уходит, от чего так? Мы ее забываем? Или мы ей надоедаем или она нам? Почему надо вспоминать свое же творение? Иногда приходится от неизбежности вновь придумывать, но это придумка, а не копия, мы разочаровываемся, пытаемся создать что-то более величественное, а потом вновь забываем. Наша голова постоянно хочет творить, как творцы, нас же тоже по представлению задумок веры создал творец, да при чем по своему образу и подобию, так может потому мы и создаем, творим? Мы подобны создателю, мы ничего не придумываем, а лишь копируем из творений творца. Интересно, найдется ли в мире такой человек, который сам создаст что-то свое, именно свое, а не скопирует творца, чем оно будет? Созданное этим новым творцом? Что об этом подумают простые люди? Ведь этот новый человек, ведь точно будет отличаться, но, каким образом, его качество будет другим? Мы для него пыль или друзья? Или вообще ничто, ибо он новый творец, что для нового творца – человек? Мы чужие для него творения, мы не ценны для него, наоборот, мы будем мозолить ему глаза, ведь творения мы прекрасные, а он сотворить такого еще не успел, а сможет ли он такое сотворить? Наверное, он бы подумал, что не сможет, а раз так, если у него не будет такого творения, то такого не должно быть ни у кого, значит, для этого нового творца, мы лишь красивые, обожжённые куски глины, которые не соответствуют его желаниям и новым взглядам. Интересно, а мог бы появиться такой новый творец, что не уничтожит старые творения, а лишь оценит их по достоинству, укажет на нас он и скажет – Вы прекрасно сделаны. - Этот новый творец, наверное, принесет в мир нечто великое, прекрасное и закрепит это в нас старых творениях. Но откуда этому новому творцу взяться? Он же будет происходить из нас – старых творений, тогда как? Каким образом творение, сотворенное творцом, может пойти против творца, да еще и осмелиться созидать такое, что не ценно ни для кого, кроме него самого, этот новый творец – он не только творение творца, что сделал нас – старые творения – он синтез трудов творца и чего-то еще, а может, чтобы появился новый творец, старые творения должны объединиться со старым творцом, дабы убить его, а из плоти его, создать этого нового творца. Да, двух творцов и быть не может, земля мала для таких созданий. Наверное, после своего рождения, новый творец будет копить знания старого творца, а потом воссомнится, воспротивится им, отринет старое, дабы создать новое, а нам – старым творениям ни останется ничего, кроме как подчиниться, либо же умереть, не сумев адаптироваться к этому новому миру. Думаю, сразу двух новых творцов не появится никогда, лишь одного можно сотворить из плоти старого творца. Лишь один, но будь их два, то они сражались друг с другом, ужасный и трагичный финал для всей жизни, их не устроит их существование – они чужие по своим природам, они убьют друг друга, разорвут в клочья и будут рвать, пока из их плоти не смешается совершенно новый, а главное единственный - творец. Интересно, а мог бы, и я стать этим новым творцом? Но, такому созданию нужны безграничные амбиции, а у меня их нет, я скорее, как тот кустик, хотя, скорее, как другие кустики, которых уже нет, ибо обо мне знают уже даже в Англии. Зачем мне слава? От нее у меня ничего нет, какой от нее толк? Какой толк во всем этом? Я еду, а ведь долго уже еду, и вечер не близок, значит дом далек, идиотское солнце – луна в стократ приятнее тебя – слепящего и испепеляющего нечта в небе. Сколько уже ты погубил, сколько грязи ты осветил, сколько иллюзий ты разрушил? Разве не лучше жить в иллюзии счастливым, чем несчастным болтаться в петле реальности? Какая же скука! Ну хоть кто-то возрази мне, скажи, что я не прав, скажи, что я ни черта не смыслю в жизни, я не хочу быть прав, я хочу быть глупцом, что вечно ошибается, почему зло, которое я предсказываю самому себе вечно сбывается, почему сбывается все? Я не могу предсказать себе счастья, даже, если буду делать для него все, что в моих силах – это мое проклятие, но как же здорово, когда мне возражают, как же я хочу поспорить, втоптать в грязь чужое мнение – ибо именно я прав, а не они. Славно мы, однако как-то поспорили, сюда Игнату надо – вот та мелюзга на каждый мой вздох бы кидала по снаряду большой Берты. Нет для нее лучше занятия, чем унижать меня, а для меня нет лучшего занятия, чем с кем-то спорить…