Алексей Иванович Кожевников Нахт

Нахт устал говорить с собой, ему не надоело, просто он перестал ловить ту нить диалога, когда говоришь только с собой, надо, чтобы был еще кто, чтобы слова лились бесконечно.

Кочки перестали быть такими больными и начали почти гладить голову и тело, от чего сон стал стучать в череп, словно дятел, что так беспощадно беспокоит маленькое деревце.

Он уже хотел устроиться поудобнее, но карета неожиданно остановилась, хотя был еще не вечер, но и не день, где-то по середине, значит дом далеко.

- Что случилось? – спросил Нахт. Его губы за это время чуть ли не срослись друг с другом, перед своим вопросом он почти промычал, или просвистел, не сумев сразу разомкнуть челюсти. Воздух пробивался через эти дырки меж губ, но не выстраивался в слова. Он уже и забыл, когда не говорил так долго, всегда в окружении людей, впервые наедине с собой, когда никто не побеспокоит, когда сам он никого не побеспокоит.

- Извините, господин Нахт! Но можно мы сделаем небольшую остановку, мне нужно в туалет.

Житейские и физиологические потребности удалили приливом реальности прошлые мысли Нахта, как бы смыв их, волной, что унеслась обратно в океан.

- Конечно, иди, не торопись, мы в любом случае доберемся только к ночи.

- Благодарю вас! Я быстро.

Слазя, сказал кучер и быстро умчал в глубь леса.

Нахт же остался в полном одиночестве по-настоящему. В карете было сидеть скучно и воздуха мало, сидеть он устал, поэтому решил выйти и размять ноги, пока есть такая возможность.

Открыл дверцу, аккуратно держась за борт опустился, закрыл за собой дверь, а после посмотрел вокруг. Пустота. За всеми этими деревьями ничего не увидеть, солнце светило все меньше, казалось, чем ближе к дому, тем быстрее оно садилось.

Птиц почти не было слышно, словно половина леса умерла. Ветер даже не колыхал ветви, даже листья столь легкие не шевелились, такие безжизненные, но не сломленные, не упавшие в грязь, все еще цепляющиеся за жизнь. Лес все еще был жив – он и будет жив, именно этот лес в отличие от прочих, всегда останется жить, какая разница придет ли счастье или несчастье? Они и так борются, что есть мочи, одной проблемой больше или меньше, все равно они никуда не исчезают, и остается только продолжать жить. Жизнь – ради жизни. Природная жизнь – чем она отличается от жизни человеческой? Тем, что человек пытается придать своей жизни особое значение, словно пытаясь придать своей несуществующей значимости цену, по сравнению со всем остальным, что создано творцом? Если у человеческой жизни и есть хоть какая-то цена, то на нее действует неограниченная по сроку назначения и окончания дата – акция – покупай кто хочет! Невероятная скидка -99% и подарок при покупке – лотерейный билет на розыгрыш счастья. Эти смыслы – они вызывают лишь смех, неужели страх всего человечества столь велик, что нужно создавать даже религию, когда среди нас есть настоящие стоики, кому не нужны все эти уловки, они живут, потому что родились, а все, что они сделали в своей жизни – это лишь их радость, которая родилась, пока они жили, чем плоха такая жизнь? Неужели всем так нужен смысл? Просто живи. Наверное, именно так и думали те люди, о которых как-то раз рассказывал Кинг.

Прибежал кучер.

- Все, можем ехать, господин Нахт! Простите, не дотерпел.

- Все нормально, поехали.

Путь по дороге продолжился, Нахт смотрел в окно, наблюдая за лесом, который будто бы с каждым оборотом колеса кареты все больше погружался во тьму, все быстрее и быстрее, значит дом был все ближе и ближе.

Нахт перестал думать о смысле, какой смысл? Зачем он нужен, если он живой?

Блеск жизни в его мертвых глазах оживила роговицу, что стала обновлять свои клетки, поверх многослойного плоского неороговевающего эпителия. Теперь в них мог отразится и свет солнца, как от луны.

Темный вечер пришел, птицы, которые в середине, после дня молчали, вдруг защебетали, словно перепутали время суток.

Колеса помчались с былой скоростью, однако не так, как прежде, они ехали не быстрее, но быстрее прежнего, время уже не шло так долго и так томно.

Карета остановилась, Нахт открыл глаза и ничего не увидел – ночь, наконец-то он доехал до дома.

Он вышел, попрощался с кучером и пошел за ворота, которые с небольшим усилием ему поддались. Огромный и заросший сад, где каждая дорожка вела к своей ветви древа Редбаулингов. Вся семья и родственники поприветствовали – послав порыв гладящего ветра, такому уставшему – последнему из naktamov. Чудеса, но как хорошо оказаться даже в ненавистном, но своем родном доме. Весь дом будто застыл в ночи, не было слышно ни ветра, ни птиц, ни скрежета, словно все здесь мертво, Нахт должен был быть здесь чужим, ведь он жив, но почему-то как-никогда прежде ощущал себя в нужном и самом хорошем и подходящем для него месте на всем свете. Он сразу пошел по ветке к своим почкам – лист, что когда-то опал, пришел к тем, кто его зародил. Две могилы и больше ничего рядом. Немного заросшие, требующие, чтобы их обслужили. Сам не понимая, сам не зная зачем, он опустился на колени и лег меж двух могил, земля еще никогда прежде не была столь приятной, словно руки родителей сейчас гладили свой единственный улетевший лист. Он поднялся обратно, ушел к дому и оказался на крыльце, где, как и прежде стояло кресло его дедушки, а рядом, кресло бабушки. Они покачались, как Нахт на них посмотрел.

- П-р-и-ф-е-т, р-о-д-н-ой. – это ветер пробарабанил, ударившись обо все что можно в доме. П – издал звук чего-то, упавшего вдалеке, такого тихого, прям будто кто-то сказал эту букву. Р – прокрутилась заржавевшая петель где-то сверху, и – заскрежетал метал, ф – подул ветер, т – упала капля, о – пронесся звук по трубе, д – ударился камушек об железку, н – прокатилось что-то на чердаке дома.

Сердце не забилось сильнее, Нахт, словно был частью этого мира, не придавал всему значений, знал лишь, что он дома.

Последний из Редбаулингов открыл дверь дома, ступив вперед, наконец оказавшись на пороге.