Александра Юрьевна Никишаева Алая

Глава 4

Главный холл замка Мортмейн встретил Эдну тихим эхом и оглушительной тишиной. Здесь всё казалось гипертрофированным: слишком высокие своды, теряющиеся в тени, слишком массивные колонны из хмурого гранита и слишком длинные коридоры, которые, казалось, уходили в бесконечность. В сером шерстяном платье она чувствовала себя почти незаметной, словно сама стала частью этих каменных стен.

Адриан ждал её у подножия широкой лестницы. Он стоял спиной к двери, заложив руки за спину, и его тёмный силуэт на фоне высокого окна выглядел как вырезанная из чёрной бумаги фигура. Когда он обернулся, Эдна заметила, что его взгляд мгновенно просканировал её с ног до головы.

— Пунктуальность — редкое качество для тех, кто привык жить в лесу, — произнёс он. Голос прозвучал сухо, но в нём больше не было той яростной стали, что на ужине. Скорее, это была привычная, деловая холодность.

— Я не всегда жила в лесу... — выпалила девушка, но осеклась и потупилась.

Адриан заметил, как она осеклась, и в его взгляде на мгновение мелькнуло любопытство. Он не стал развивать эту тему, решив оставить её воспоминания при ней, пока она сама не сочтёт нужным ими поделиться. Его молчание не было поддерживающим — оно было функциональным.

Он сделал шаг навстречу, и эхо от его тяжёлых сапог гулко разнеслось по холлу, заставляя сердце Эдны пропустить удар.

— Надеюсь, завтрак помог тебе прийти в чувство. Нам предстоит много работы.

Он жестом указал в сторону массивных двойных дверей из тёмного дуба, которые вели в западное крыло замка.

— Я долго собирал информацию об алых ведьмах и хроники своего рода, думаю, что тебе нужно это знать. — добавил он, когда они пошли по длинному коридору.

Он шёл уверенно, не сбавляя темпа, и Эдне приходилось почти бежать, чтобы не отстать от его широкого шага. По мере того как они приближались к западным дверям, воздух становился заметно прохладнее, пропитываясь запахом старой кожи и пергамента.

Остановившись у дверей, Адриан обернулся к ней. Его лицо в полумраке коридора казалось ещё более суровым.

— Предупреждаю сразу: то, что ты там прочтёшь, может тебе не понравиться. Правда редко бывает утешительной, особенно когда речь идёт о ведьмах и проклятиях.

Он положил руку на тяжёлую кованую ручку и с глухим скрежетом распахнул створки, открывая перед ней путь в царство пыли и забытых истин.

Библиотека оказалась именно такой, какой он её описывал — холодной, огромной и пропитанной временем. Высокие стеллажи уходили в темноту под потолок, теряясь в тенях, где едва угадывались резные балки. Свет сюда проникал скупо — через узкие стрельчатые окна, запылённые настолько, что солнечные лучи казались мутными столбами, в которых танцевали пылинки.

Эдна невольно замедлила шаг, втягивая носом запах старой бумаги и воска. Где-то в глубине мерно тикали часы, отсчитывая секунды вечности.

— Хроники рода вон там, — Адриан кивнул в сторону дальнего стеллажа, обитого потемневшей медью. — Третья секция слева. Дневники, записи, договоры. Если хочешь понять, кто ты и зачем ты здесь — тебе туда.

Он не двинулся с места. Скрестил руки на груди и прислонился плечом к дверному косяку, явно давая понять, что будет ждать её здесь. Наблюдать. Не вмешиваться.

Эдна кивнула и перевела взгляд с него на тёмный ряд корешков в глубине зала. Её сердце колотилось где-то в горле, но она сделала шаг вперёд.

Девушка шла по узкому проходу между стеллажами. Кожаные переплёты, испещрённые трещинами, напоминали старую, иссохшую кожу, а золотое тиснение на корешках давно потускнело, превратившись в грязные пятна. Каждый её шаг отзывался глухим стуком, который в этой тишине казался слишком громким, почти вызывающим.

Дойдя до третьей секции, она замерла. Здесь книги были другими — массивные фолианты в тяжёлых обложках, скреплённые медными застёжками. На одном из них, самом старом и потёртом, не было названия, лишь выгравированный символ: переплетённые корни дерева, сжимающие человеческое сердце.

Эдна осторожно протянула руку. Когда её пальцы коснулись прохладной кожи переплёта, по телу пробежал странный разряд — не болезненный, но резкий, словно статический ток. Она вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, странное чувство притяжения заставило её потянуть книгу на себя.

Тяжёлый том с глухим вздохом покинул полку. Эдна открыла его на случайной странице, и её глаза зацепились за каллиграфический почерк, который местами был размазан или перечёркнут жирными чернилами.

Эдна перелистнула страницу, и её взгляд упал на заголовок, выведенный красными чернилами, которые не выцвели даже спустя десятилетия:

«О природе Ковена и истинной цене силы»

Она нахмурилась и начала читать. Почерк был нервным, порывистым, словно автор писал эти строки в спешке или страхе:

«Спящие — редкая удача для Ковена. Обычная Алая тратит себя по крупицам, год за годом. Спящая же копит силу десяти жизней, даже не зная об этом. Её тело становится идеальной почвой для новой жизни. Ребёнок, рождённый от такой ведьмы, впитывает всю её мощь ещё в утробе. И рождается не просто Красной ведьмой — рождается силой, которую сложно переоценить.

Потому таких детей отдают в Ковен . Только они способны справиться с их даром, не перегорев. Сотни девочек были воспитаны не своими матерями, а алыми сёстрами.

Что становится с самой матерью после родов — доподлинно неизвестно. Архивы Ковена умалчивают участь запертых Спящих. Но слухи ходят разные».

Эдна медленно закрыла книгу. Пальцы онемели, а в груди разрасталась холодная, тягучая пустота. Она посмотрела на свою ладонь — обычную, без единой искры силы — и вдруг остро осознала, что Ковен видит в ней не человека. Они видят в ней мешок, набитый чужой магией, который можно просто вскрыть, чтобы получить новое поколение ведьм.

— Племенная кобыла... — прошептала она, и это слово на вкус было как желчь. — Я просто племенная кобыла для разведения их «идеальных» ведьм.

Тишина библиотеки, которая до этого казалась торжественной, вдруг стала удушающей. Слова из книги всё ещё пульсировали перед глазами красными пятнами, выжигая в сознании одну-единственную истину: её «пустота» была не дефектом, а накоплением. Она была не сломанным инструментом, а запертым хранилищем, которое Ковен собирался вскрыть самым жестоким образом.

— Грубо, но точно, — раздался голос Адриана.

Она не заметила, как он подошёл. Он стоял за её спиной, достаточно близко, чтобы она почувствовала исходящий от него холод, но не касался её. Его взгляд был прикован к раскрытой книге, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия — только мрачное подтверждение.

— Ковен не признаёт любви, родства или привязанностей. Для них существует только эффективность и чистота крови, — он заговорил тихо, и его голос вибрировал от скрытого отвращения. — Твоя сестра знала об этом. Именно поэтому она спрятала тебя у водопада, в месте, где магия воды и земли подавляет любые поисковые заклинания. Она пыталась сделать тебя «невидимой» для них, надеясь, что ты проживёшь жизнь обычной девушкой.

Адриан сделал шаг в сторону, чтобы заглянуть ей в лицо. Его глаза были тёмными, почти чёрными в полумраке стеллажей.

— Теперь ты понимаешь, почему я не позволю тебе уйти? Ты для них — самый ценный трофей в коллекции. И если ты решишь, что сможешь справиться с ними сама, ты просто подаришь им то, ради чего Эзра пожертвовала всем. Кому понравится участь фермы?

Адриан шагнул к соседнему стеллажу и, не глядя, вытянул с полки тяжёлый том в чёрной, потрескавшейся коже.

Он протянул книгу Эдне. Его лицо оставалось непроницаемым, но в жесте чувствовалась какая-то решимость.

— Это дневник Геворга Мортмейна. Первого, кто был проклят. Если хочешь знать, с чего всё началось — прочти. Я не собираюсь держать тебя в неведении. Ты имеешь право знать, в какую грязь вляпалась, решив остаться здесь.

Эдна взяла книгу дрожащими руками. Металлическая проволока больно впилась в ладонь, но она не обратила внимания. Она открыла дневник на первой странице, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и горькое.

Глаза пробежали по кривому, нервному почерку, и вскоре она наткнулась на те самые строки:

«...И будут все мужчины рода Мортмейн пожраны тьмой до своего тридцатилетия, пока алая кровь не поглотит его. Да будет так!»

Эдна замерла. Слова расплывались перед глазами, но смысл врезался в сознание, как раскалённое клеймо.

— Пока алая кровь не поглотит его... — медленно прочитала она вслух, и её голос дрогнул. Она подняла глаза на Адриана, и теперь в них не было ни страха, ни растерянности. Только ледяная, звенящая ярость.

— Так вот оно что. — Она захлопнула книгу, и звук удара страниц прозвучал в тишине как пощёчина. — Ты такой же, как они. Ковену нужна моя утроба, а тебе — моя кровь, чтобы снять твоё проклятие. Спасатель нашёлся! — она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Скажи, ты тоже планировал запирать меня в подвале, пока я не рожу алую ведьму, которая избавит твоих сыновей от проклятия?

Адриан не шелохнулся. Он даже не моргнул, когда она выплеснула на него эту ярость. Он стоял неподвижно, и в этой его статичности чувствовалось нечто пугающее — абсолютное спокойствие человека, который уже давно принял свою тьму и перестал с ней бороться.

— Ты слишком высокого мнения о моей потребности в наследниках, — произнёс он, и его голос был холодным, как лёд в зимнем ручье. — Я последний в своём роду, Эдна. И я намерен стать последним, кто будет носить это клеймо.

Он медленно сократил расстояние между ними, нависая над ней своей массивной фигурой, заставляя её чувствовать себя маленькой и уязвимой, несмотря на всю её ярость.

— Если бы мне была нужна твоя кровь для исцеления, я бы не тратил время на библиотеку и не давал тебе читать дневники. Я бы просто приказал привязать тебя к столу и выкачал бы из тебя всё до последней капли, не заботясь о том, останешься ли ты жива.

Он замолчал, и в его глазах вспыхнул опасный, почти звериный огонь.

— Не путай мою защиту с расчётом. Я не спасатель, Эдна. Я — такой же проклятый ублюдок, как и все мои предки. И тоже не безгрешен. Но я достаточно ненавижу Ковен, чтобы сжечь этот мир дотла, прежде чем позволю им коснуться тебя.

Он резко отвернулся, направляясь к выходу из библиотеки.

— Твоя подозрительность — это единственный инструмент, который может спасти тебе жизнь. Продолжай пользоваться им. Но не смей ставить меня в один ряд с теми, кто видит в тебе лишь инкубатор. Это оскорбление даже для такого, как я.

Адриан остановился у самого выхода, но не обернулся. Плечи были напряжены, а рука, сжимавшая дверную ручку, побелела в костяшках.

— В архивах рода... в сотнях книг и свитков... — его голос стал глуше, утратив былую сталь, — я не нашёл ни единого упоминания о том, что ведьма умирает после того, как заберёт проклятие Мортмейнов. Ни одного...

Он замолчал, и в тишине библиотеки было слышно только его дыхание — тяжёлое, рваное.

— Когда она мне сказала об этом, я велел ей уходить. Я приказал ей убираться, пока не стало слишком поздно. — Он горько усмехнулся, не оборачиваясь. — Но она не ушла. Она просто смотрела на меня с этой своей невыносимой, спокойной улыбкой... пока её вены чернели.

Адриан сжал ручку двери так, что металл жалобно скрипнул.

— Я не смог её остановить. И теперь я живу с этим знанием каждую секунду.

Эдна смотрела на него, и вся её ярость вдруг испарилась, оставив после себя только горький привкус осознания. Она вспомнила всё, что знала о своей сестре, о той жертвенности, которая была вшита в их кровь.

— Клятва Алой... — едва слышно прошептала она, и её голос дрогнул. — Она не дала бы ей отступить.

Адриан наконец обернулся. В его взгляде больше не было ни надменности, ни ледяного контроля — только выжженная пустыня, в которой когда-то была жизнь. Он смотрел на Эдну, и в этом взгляде читалось что-то пугающе знакомое: та же безысходность, что и в строках старого дневника.

— Клятва, — повторил он, и это слово прозвучало как проклятие. — Эти ваши клятвы... Они превращают людей в святых или в безумцев. Эзра была святой. А я... я просто стал тем, кто выжил за счёт чужого света.

Он медленно отпустил ручку двери, и металл перестал стонать. Адриан сделал один шаг назад, возвращаясь к своей привычной маске холодного отчуждения, но теперь эта маска казалась треснувшей.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы ты была «святой», Эдна. Не смей жертвовать собой ради кого-либо. Не ради меня, не ради своего рода и уж точно не ради Ковена.

Он замолчал, и его голос стал почти шёпотом, пробирающим до костей.

— Будь эгоисткой. Будь злой. Будь подозрительной. Но живи. Потому что если ты решишь повторить её путь... я лично запру тебя в самой высокой башне этого замка, чтобы ни одна живая душа не смогла воспользоваться тобой.

С этими словами он резко вышел из библиотеки, и тяжёлые дубовые двери захлопнулись за ним с окончательным, глухим звуком, оставив Эдну в окружении пыли и призраков прошлого.

Глава 5

Солнце пробивалось сквозь тяжёлые шторы, рисуя золотые полосы на каменном полу. Эдна всё ещё сидела на краю кровати, когда в дверь тихо постучали.

— Госпожа? — раздался от входа приглушённый голос Лии. — Я принесла завтрак. Можно войти?

— Да, конечно.

Дверь открылась, и служанка вошла с подносом, от которого поднимался пар. Запах свежей выпечки мгновенно заполнил комнату. Лия аккуратно поставила поднос на столик у окна и принялась расправлять шторы, впуская больше света.

— Я подумала, что после вчерашнего вам нужно хорошо поесть, — сказала она, не поднимая глаз. — Пирожки с яблоком и корицей, ещё горячие. И чай мятный — он успокаивает.

Эдна наблюдала за её движениями. Лия была деловита, но не суетлива. Она знала своё место и не пыталась казаться ближе, чем позволял этикет, однако в её голосе чувствовалась искренняя забота.

— Спасибо, Лия.

Служанка на мгновение подняла глаза и улыбнулась — коротко, но тепло.

— Если захотите прогуляться после завтрака, я могу показать вам сад. Он немного запущен, но в это время года там очень красиво. Герцог редко туда заходит, так что вы сможете насладиться тишиной.

Через час, согревшись чаем и съев пару пирожков, Эдна вышла в сад. Лия не солгала: он действительно был запущенным. Дорожки заросли мхом, кустарники переплелись в причудливые арки, а старые розовые кусты тянулись к солнцу, словно прося света.

Но в этом хаосе была своя дикая, непокорная красота. Воздух здесь пах иначе — мёдом, влажной землёй и редкими цветами. Эдна сделала шаг вперёд и коснулась пальцами лепестка белой розы. Он был холодным и нежным, словно первый снег.

Эдна медленно шла по заросшей гравийной дорожке, вдыхая терпкий запах трав и влажной земли. Сад жил своей жизнью — дикой, непокорной, прекрасной в своей запущенности. Пчёлы гудели над шиповником, а в тени старого дуба прятался куст жасмина, усыпанный белыми звёздами цветов.

Она не заметила как забрела в самый дальний угол, туда, где плющ уже начал захватывать каменную ограду, когда увидела это.

Белая мраморная плита. Небольшая, скромная, почти незаметная среди буйства зелени. Она стояла у подножия старой ивы, чьи ветви ниспадали до самой земли, словно защищая это место от посторонних глаз.

Эдна замерла. Сердце пропустило удар.

На плите не было имени. Только выгравированная алая роза — символ Красных ведьм — и одна короткая строка внизу:

«Ты сгорела, чтобы дать свет другим. Прости меня».

У подножия плиты лежали свежие цветы. Белые лилии, ещё влажные от утренней росы. Явно свежие.

Эдна медленно опустилась на колени, не чувствуя, как влажная земля пропитывает подол платья. Она протянула руку и коснулась лепестков лилий — холодных, живых.

— Эзра... — прошептала она, и это имя обожгло ей губы.

Она не плакала. Но внутри неё что-то надломилось — та стена, которую она возводила целый год, пытаясь не думать о старшей сестре, не вспоминать её голос, её смех, её дурацкую привычку заплетать косы перед сном.

Лия стояла в нескольких шагах, молча, не решаясь подойти. Она только тихо сказала:

— Герцог каждую неделю приносит сюда цветы.

— Белые лилии... она их любила, — прошептала Эдна.

— Я не знал, — голос Адриана разрезал воздух, заставив девушек обернуться. Лия замерла в поклоне, а Эдна спешно поднялась.

Адриан стоял в нескольких шагах, его фигура казалась инородным, тёмным пятном на фоне светлого, залитого солнцем сада. Он смотрел на белые цветы у подножия плиты.

— Я не знал, что она их любила, — тихо произнёс он, и в его голосе не было привычной стали, только странная, глухая пустота. — Я просто выбирал те, что казались подходящими. Чистыми.

Он сделал шаг вперёд, останавливаясь у края плиты, но так и не коснулся мрамора.

— Когда она решила сделать это... когда она просто отдала мне свою жизнь, хотя я был для неё чужаком, который держал её в цепях... — он горько усмехнулся, глядя в пустоту. — Я никогда не встречал людей, способных на такую безумную, неоправданную доброту.

Адриан наконец перевёл взгляд на Эдну.

— Расскажешь о ней?

Эдна замерла, глядя на него широко открытыми глазами. Она ожидала чего угодно: холодного приказа или молчаливого ухода. Но этот вопрос... он застал её врасплох.

Она посмотрела на белую мраморную плиту, затем снова на Адриана. В его взгляде не было приказа — только тихая, почти смиренная просьба.

Девушка медленно сглотнула, чувствуя, как в горле встал ком. Она не была уверена, хочет ли делиться воспоминаниями с этим человеком, но мысль о том, что Эзра осталась для него лишь «чувством безысходности» и «белыми лилиями», вдруг показалась ей неправильной.

— Она... — голос Эдны прозвучал тихо, но в нём появилась странная уверенность. — Она была светом в моей жизни. Тем самым огоньком, за которым хочется следовать, даже если дорога ведёт в темноту.

Эдна посмотрела на свои руки — руки, которые не знали магии, но которые Эзра учила использовать с умом и достоинством.

— Она обучила меня всему, что я знаю. Каждой букве в книге, каждой хитрости выживания... Она вложила в меня всё своё терпение и всю свою силу, чтобы я могла стоять на ногах, когда её не станет. У неё было сердце, которое вмещало весь мир, но воля... воля была такой, что её не смог бы сломать даже ваш замок, герцог.

Эдна едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке была гордость.

— Она не была просто «доброй». Она была несокрушимой. И она знала, что делает. Даже когда «попалась» вам... она не просто пожертвовала собой. Она выбрала этот путь сама. Я уверена.

Адриан слушал её, не перебивая, и его лицо оставалось неподвижным, но пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались. Слова Эдны о сестре, казалось, ударили его сильнее, чем любая открытая агрессия. Он смотрел на девушку так, словно видел её впервые — не как подопечную, не как ценный ресурс Ковена, а как живое продолжение той, кого он так и не смог понять до конца.

— Она действительно была единственным человеком, который смотрел на меня без страха. Даже когда я попытался запугать её своим положением. Она просто смотрела... и в этом взгляде было столько спокойствия, что я чувствовал себя ничтожным.

Он наконец опустил взгляд на плиту, и на мгновение его плечи поникли, лишая его образа властного герцога. В этот миг он выглядел просто как человек, раздавленный грузом долга, который невозможно вернуть.

— Я привык, что всё в этом мире имеет цену. Любовь, верность, власть — за всё нужно платить. Но её дар... он был неоценимым. И это делает его самым дорогим из всего, что я когда-либо имел.

Адриан снова посмотрел на Эдну, и в глубине его зрачков что-то дрогнуло.

— Ты очень похожа на неё. Не только внешне. Но в том, как ты держишь спину, когда тебе страшно. В том, как ты смотришь мне в глаза.

Повисла тишина. Ветер шевелил ветви ивы, и солнечные зайчики плясали на мраморной плите. Эдна стояла, не зная, что ответить, чувствуя, как внутри неё что-то тает, несмотря на все попытки сохранить холодную дистанцию.

Адриан сделал глубокий вдох, будто стряхивая с себя тяжесть момента, и неожиданно протянул ей руку. Жест был простым, без театральности — открытая ладонь как приглашение.

— Пойдём. Портные уже привезли что-то из вчерашней подборки, — он криво усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула тень той самой усталой иронии, которую Эдна уже успела заметить в нём. — Не знаю, как ты, а я ненавижу примерки. Но это те пытки, которые приходится стоически терпеть.

Эдна посмотрела на его ладонь. Кожа была бледной, а пальцы — длинными и сильными. В этом жесте была только странная, почти неуклюжая попытка вернуться к привычному ритму жизни после минут предельной искренности.

Она медленно вложила свою руку в его. Ладонь Адриана была прохладной, но хватка — уверенной и бережной.

— Значит, мы оба будем страдать, — ответила она, и в её голосе впервые за всё время прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка иронии. — Надеюсь, ваши портные не пытаются затянуть корсеты так, чтобы из девушки вылетала душа.

Адриан коротко хмыкнул, и этот звук был почти похож на смешок. Он не отпустил её руку сразу, увлекая за собой прочь от мраморной плиты и тени старой ивы.

Когда они возвращались к замку через заросший сад, расстояние между ними сократилось. Это было похоже на странный союз двух людей, которые нашли общую точку опоры в памяти о той, кто их объединил.

— Только предупреждаю, — добавил он, когда они вышли на гравийную дорожку, — если они предложат тебе что-то с рюшами, которые выглядят как сахарная вата, смело говори «нет». Не стоит изображать из себя десерт, оставим их для кухарки.

Они вошли в боковую дверь замка, минуя парадный холл, и через несколько минут оказались в небольшой гостиной, которая была временно превращена в импровизированную швейную мастерскую.

У входа их уже ждал Милфорд. В руках дворецкий держал изящную шляпку из тёмно-синего бархата с узкими полями — строгую, но женственную.

— Госпожа Эдна, — бесстрастно произнёс он, протягивая ей головной убор. — Герцог распорядился подготовить это для вас. Умоляю, не откажите в любезности надеть её перед встречей с портными. Это поможет завершить образ.

Эдна вопросительно посмотрела на Адриана. Тот лишь пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Примерка платья требует полного ансамбля, — небрежно бросил он. — К тому же, твои волосы... — он сделал паузу, подбирая слова, — они слишком хороши, чтобы портные отвлекались на них вместо работы. Убери их под шляпку, пожалуйста.

Эдна колебалась лишь мгновение. Она поняла истинный смысл его просьбы, но оценила, как искусно он её упаковал в форму заботы об эстетике. Она взяла шляпку и ловко убрала под неё свои алые пряди, чувствуя, как бархат мягко ложится на голову.

— Так лучше? — спросила она, поднимая на него взгляд.

Адриан задержал взгляд на её лице, обрамлённом тёмно-синими полями шляпки. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

— Вполне, — коротко ответил он и жестом пригласил её войти.

Следующие три дня прошли в суете примерок, споров о длине и объёме подола и бесконечных «повернитесь, пожалуйста». К концу третьего дня Эдна возненавидела слово «шёлк» так же сильно, как и собственное отражение в зеркале. Но когда портные наконец закончили, а на вешалках остались три готовых платья — тёмно-синее, изумрудное и глубокое вишнёвое — она поняла, что впервые за долгое время смотрит на себя без желания спрятаться.

Глава 6

Утро началось с привычного запаха крепкого кофе и свежевыпеченного хлеба, который наполнял малую столовую. Эдна чувствовала себя непривычно спокойно: новые платья, висевшие в её комнате, словно тонкие шелковые доспехи, придавали ей странную уверенность.

Адриан уже был за столом. Он выглядел сосредоточенным и каким-то особенно закрытым, даже для своего обычного состояния. Перед ним лежал вскрытый конверт из плотной, дорогой бумаги с тяжёлым сургучом.

Когда Эдна вошла, он даже не поднял глаз, лишь слегка сжал пальцами край письма.

— Моя мать приезжает, — произнёс он без предисловий, и его голос прозвучал суше обычного. — Сегодня к вечеру.

Он наконец посмотрел на неё, и Эдна заметила в его взгляде не привычную иронию, а что-то похожее на глухое раздражение вперемешку с тревогой.

— Она не знает о тебе, — добавил он, откладывая письмо в сторону. — И я бы очень хотел, чтобы так и оставалось как можно дольше. По крайней мере, до тех пор, пока она не покинет замок.