Эра негодяев

Александр Усовский
Эра негодяев

За световой день дорогу они не одолели (выехали поздновато, четыре часа угробили на таможне, а потом еще полтора часа проплутали в Варшаве – им надо было на шестьдесят второе шоссе, на Плоцк, а выехали – по темному времени – на шестьдесят первое, на Легионово), пришлось заночевать на заправке, полста верст не доехав до Кошалина; приехав уже утром следующего дня, они обнаружили хозяина склада в предынфарктном состоянии – тот не спал всю ночь, ожидая тех, кто избавит его от опасного груза, с замиранием сердца.

Он не стал спрашивать хранителя, что же лежит в мешках – по счастью, Олег в это время грузил порошок в прицеп и не видел, какую реакцию вызывает этот груз у поляка.

Он не спросил о содержании мешков и тогда, когда доставил груз в Москву – к чему? Главное было – выполнить задание; если его не посвятили в тонкости процесса – стало быть, к тому были важные причины. Его деликатность оценили – финансово; вернувшись в Брест, он честно разделил премию со своим подельником.

Хотя, в принципе, дело оказалось не столь уж и сложным. Мешки сложили у знакомого поляка в Словатичах, польской деревеньке у погранперехода Домачево, запихав их подальше от глаз случайных посетителей в самую глубину хозяйского сарайчика, посреди разного хлама типа поломанных сеялок-веялок, старых колёс, сломанных ульев – Бог весть зачем хранившихся у запасливого польского Плюшкина. Затем провели разведывательную ходку, определились со временем пересечения границы, со сменами знакомых таможенников (машины и груз шмонают они, погранцы смотрят паспорта и удостоверяются в соответствии фотокопии оригиналу). И, проведя основательную подготовку – за пять рейсов вывезли все это добро в Белоруссию: один мешок – вместо запаски, два – под задним сиденьем. Границу (возвращаясь из Польши) обычно пересекали к концу смены, когда внимание таможенников притуплялось до минимума, забив багажник всякой польской ерундой (пакетами с чипсами и конфетами, яблоками, копченой свининой – в общем, всем тем, что обычно возили жители белорусского приграничья с польских базаров), и посадив на заднее сиденье пару попутчиц (многие жители Домачево таким несложным путем катались в ближнюю Польшу с контрабандным украинским спиртом, правда, в божеских объёмах – по два-три литра: туда на одних попутках, обратно – на других; пеший переход был запрещен).

Первая ходка вызвала тогда у него изрядную нервную дрожь, холодный пот на лбу и предательскую тошноту – последняя же, когда лишний, шестнадцатый мешок, пришлось тщательно маскировать уже просто в багажнике, не запрятав его в нишу для запаски (там не было места), а лишь завалив его грудой ярких пакетов с леденцами – не родила даже тени волнения. Работа как работа – и они сделали ее так, как надлежит.

Ну, а на своей стороне все остальное было – дело техники. Он нашел фирму, за малую толику согласившуюся стать легальным экспортером в Россию кормовых добавок для крупного рогатого скота. За сотню сговорился с изготовителями соответствующих документов, и, погрузив уже абсолютно легальные премиксы в микроавтобус – убыл в первопрестольную.

Вся музыка заняла у него тогда двадцать шесть дней. Вдвое меньше, чем запланировали для этой операции в Москве!

Он не знал, почему выбор командования пал не него. Наверное, ему просто повезло. В жизни иногда случаются странные вещи…

В те дни жизнь вновь (правда, на очень короткий промежуток) приобрела смысл. Ему довелось прикоснуться к Тайне – и это очень долго позволяло ему считать себя в своих собственных глазах человеком, выполнившим свой долг. Долг солдата и мужчины.

Он оставил молчаливому брюнету, принявшему у него груз в Москве, свои координаты (на случай, если его не будет у матери), и брюнет скупо пообещал, что в случае нужды о нем вспомнят и непременно привлекут – но с тех пор ему никто и никогда так ни разу и не позвонил, и не написал. Деньги, полученные за доставку «смеси для маринования сельди», довольно быстро кончились, он снова взялся за мелкие коммерческие дела; на жизнь хватало – но разве для того он родился на свет, чтобы торговать контрабандными сигаретами или реализовать мелкими партиями фальшивую водку, разлитую ушлыми армянами?

В конце концов, что он скажет Герде, если та, паче чаяния, вдруг увидит его, разгружающего ящики с паленой «Столичной» у заднего двора какого-нибудь сельпо в Гомельской области? Конечно, Герде нечего делать в такой заштатной тмутаракани – но вдруг? Он стал тем, кем должен был стать по ее прогнозам – люмпен-коммерсантом (интересно, а такие вообще есть в учебниках политэкономии? Или это лично ею созданный неологизм?), самым мелким из компрадоров, ничтожным торговцем вразнос – то есть никем… И она ЭТО увидит! Нет, хватит!

Эта мысль мучила его все те месяцы, что прошли в идиотской «мелкооптовой» торговлишке – причём мучили иногда чисто физически; тем более ему было обидно промышлять такой ерундой после покрытого загадочным флёром и такого удачного польского похода. И два месяца назад – хорошо, что прозрение наступило ДО дефолта, ему удалось сохранить малую толику сбережений – он бросил всю эту музыку. Денег хватило, чтобы снять на полгода квартирку в этом занюханном Борисове, и еще осталось на сносное питание на весь этот срок. Что дальше – он не знал; но также хорошо он знал, что больше ничем таким, что создавало бы ему душевный дискомфорт – он заниматься не станет. Лучше сдохнуть…

Милая, нежная, желанная Герди! Как ты оказалась не по-женски умна и прозорлива! И как лучисты были твои глаза! Как прекрасна улыбка!

Сегодня мне не было бы стыдно перед тобой. Я еще не нашел своего места в этой, тысячу раз поганой, жизни – но я ушел из того дерьма, которым, по моему (и, кстати, по твоему) глубокому убеждению никогда не должен заниматься мужчина. У меня нет повода для гордости – но, по крайней мере, у меня нет и повода опускать перед тобой глаза; я готов признать твою правоту – и попросить прощения за все те слова, что произнес в запале в тот мартовский день девяносто второго, на аллейке, ведущей к колесу обозрения.

Ведь я по-прежнему люблю тебя, моя маленькая Герди!

Ладно, пора собираться. Здешние завсегдатаи с немалым любопытством посматривают в сторону здорового молодого мужика, вот уже два месяца с завидным постоянством валяющегося на пляже и ни черта не делающего – когда в мире происходит столько всего захватывающего! Дефолты, смены кабинетов, финансовые катастрофы, взлеты и падения курсов валют – неужели мне это не интересно?

Не интересно. Когда-то давно, в прошлой жизни, я не отходил бы от телевизора – а сегодня для меня вся эта шумиха не имеет никакого значения. Тяжко больной Ельцин, назначающий и смещающий министров, министры, клятвенно обещающие народу избавление от финансового краха в обозримой перспективе, народ, яростно штурмовавший обменники и все равно оставшийся с носом – потому что тогда для чего всю эту музыку было заводить? – и продолжающий верить изолгавшимся политикам… Боже, как все это утомительно!

Моя маленькая, солнечная Герди! Как я хочу увидеть тебя – хоть на мгновение!

Кажется, ничего не забыл; покрывало, книжка, бутылка минералки – наполовину опорожненная, но все равно, из крестьянской скупости уложенная в пакет – вроде все.

Не торопясь (а куда торопиться?) он пошел к мосту. Вот и еще один день прошел… Безвременье – теперь он хорошо понимал, что это такое. Это тогда, когда о тебе уже никто не помнит; еще немного – и ты сам забудешь о себе…

Он думал, что о нем все позабыли.

Он ошибался.

* * *

– Где он сейчас?

– Есть такой город под Минском – Борисов; Тетрис докладывает, что Одиссей снимает квартиру недалеко от вокзала, ходит в магазин, на пляж, гуляет по городу – в общем, за те четыре дня, что Тетрис его наблюдал – никакой активной деятельности.

– Наш парень впал в депрессию?

– Не похоже; скорее, он просто не знает, что ему делать дальше.

– Ты по-прежнему думаешь, что на этого парня можно делать ставки?

– Не думаю – знаю. К тому же сейчас, когда на юге начинается сабантуй, специалист по пограничным вопросам нам очень и очень может пригодиться. Вы же знаете, что сейчас происходит на Балканах…

– Ну-ну. Як той казав – побачимо…

В Москве в этот день было уже изрядно холодно – еще только середина сентября, а знобило не шутейно; термометр у касс стадиона показывал едва десять градусов тепла. Двое мужчин, медленно прогуливавшихся по аллеям небольшого сквера у стадиона «Динамо», ничем не выделялись среди редких прохожих – темные плащи, сосредоточенно-серьезное выражение лиц, неторопливый разговор; по внешнему виду – два коммерсанта средней руки, обсуждающие свои дела.

Но коммерсантами они не были. Один из собеседников, повыше, попредставительней – был генерал-лейтенантом Калюжным, начальником Управления Н; его собеседником был сотрудник того же управления подполковник Левченко. И разговор у них шел совсем не о коммерческих делах – впрочем, случайный прохожий, даже если бы очень захотел, и наполовину бы не понял, о чем говорят эти двое.

Генерал замолчал и задумался. Минут через пять, обернувшись к своему собеседнику, он спросил:

– Ну, так что вы там придумали? Только давай без предисловий!

– Исходя из какого сценария?

– Худшего.

– Если война начнется…

Генерал его зло перебил:

– Не «если», а «когда»! Я же сказал – худший вариант!

– Когда вся эта буза начнется, вариантов противодействия у нас будет немного. Вернее – только три.

– Какие?

– Крошить их будут либо с запада, либо с северо-запада. С «сапога» или с родины пива и сосисок.

– Ну, положим, это еще не факт; в конце концов, два-три авианосца легко заменяют базы и на «сапоге», и в Баварии.

– Заменяют – оперативно; авианосцы использовать, скорее всего, будут, но объективно действия с наземных баз – много дешевле. В разы. К тому же на первом этапе им нужно будет по максимуму запутать систему ПВО – а сделать это лучше всего с помощью комбинированных ударов с моря и с суши.

 

– Хорошо. Дальше.

– Как я уже говорил, исходя из этих предположений, мы планируем действия по трём направлениям. Самолёты эти ребятишки будут использовать в основном в качестве носителей управляемого оружия, по максимуму исключив заход в юговскую зону ПВО, а основную тяжесть боевой нагрузки понесут на себе крылатые ракеты. Посему мы готовим свой вариант противодействия. Люди наши уже работают над предварительными планами, так что если что – можем начать с ходу. Планируем – во-первых, радиоэлектронное подавление системы связи и ориентации; во-вторых, искусственный сбой системы наведения ракет; наконец, физический контакт…

Генерал, внимательно выслушавший речь своего собеседника, качнул головой.

– Хорошо, положим, с системой наведения ракет – вернее, с её сбоем – мне ситуация более-менее ясна. Крылатые ракеты, которые будут запускаться по своей программе, мы, постаравшись, с курса собьем, дело несложное, опыт уже есть. Те ракеты, что наводятся по лазерному лучу… ладно, тоже есть варианты – но менее действенные. Тут сами юги должны подсуетиться – вовремя ловить наводчиков, без них эти ракеты как слепые котята, использование беспилоток для этой музыки пока из стадии разработки не вышло. Подавить систему связи… Хм… Маловероятно. Даже если один раз удастся – второй хрен. Там тоже не дураки – сменят частоты, еще что-нибудь придумают. Хотя…. Разок-другой, конечно, можно подпустить им блох за воротник, но это так, баловство… Да и уши будут видны за версту. Впрочем, если ребята Румянцева постараются перекрыть все рабочие частоты, и у их железяк хватит мощности… Идея, в целом, достойная воплощения. А что ты там говорил о физическом контакте?

– Ставим двух стрелков у каждой базы – вряд ли их будет больше шести-семи – и валим их аэропланы на взлете; выбираем пожирнее, чтобы не зря подвергать риску стрелков. Пару дюжин людей в нашем распоряжении будет по-любому. Если срежем хотя бы десяток машин, бомберов или разведчиков, из тех, что подороже – операцию можно будет считать блестяще удавшейся.

– «Иглой»?

– Не обязательно. Взлетать они будут у себя дома, помехи тепловые выпускать сразу после взлета не станут – здесь и второй «стрелы» за глаза.

Генерал одобрительно покачал головой.

– Это дело. Мне такие варианты больше по сердцу, чем верньеры крутить. Железо как обычно?

– Да, близнецы. Думаем, дубли тех, что в свое время были поставлены в восточногерманскую армию. Или чешскую. У меня есть в запасе полсотни таких железок.

Генерал удовлетворённо кивнул, затем спросил:

– Стрелки чьи?

– Младича. Это основной вариант. И Хлебовского – резервный.

– Предварительно обговаривали?

– Только с югами. Через Таманца держим контакт с полковником Митровичем, у него на связи есть двенадцать человек в Италии и Германии; по его словам, стрелки чистые, ни за кем ничего. У Чеслава тоже есть десяток пацанов, но это – на крайний случай.

– Ну, положим, стрелки будут югов. Хорошо… хотя, откровенно говоря, не очень-то я в это верю. Может быть, имеет смысл отсюда отправить трех-четырех туристов – полазить по Колизею, пивка в «Бюргерброе» выпить? Но предположим, будут стрелять те. – Генерал помолчал несколько минут, вздохнул озабоченно, затем спросил: – Доставка железа чья? Как я понимаю, самое тонкое место?

Подполковник кивнул головой.

– Так точно. Пока не разработали. Есть варианты, но сырые.

– Какие?

– Через Артаксеркса – вариант «Юг»; через Одиссея – вариант «Запад»; резервный вариант – «Север», через Ван Дейка. Но это очень долго, и народ там сомнительный – во всяком случае, ничего такого до сих пор мы от них не требовали. Одиссей – самый быстрый вариант, и в целом – самый достоверно надежный.

– Вот почему ты Одиссея пасёшь… Понятно. Гут, тут он нам действительно позарез нужон. Ладно, держи его в поле зрения.

– Держу. – Улыбнулся Левченко.

Генерал строго взглянул на своего собеседника.

– В какой стадии разработки всех этих планов?

– Пока – в чисто теоретической. Вы же предупреждали…

Подполковник замолчал. Несколько минут они прошли в тишине – сквер, несмотря на близость станции метро и стадиона, был на удивление тихим местом. Слышно было, как на дорожках, ведущих к одному из корпусов Военно-воздушной академии, шуршали своими метлами дворники, а в кустах дружно копошились стайки воробьёв, время от времени пугливо взлетая вразлёт.

Генерал остановился, достал пачку сигарет, закурил. Затем, с удовольствием затянувшись, сказал задумчиво:

– Понимаешь, Дмитрий Евгеньевич, как важно именно в этой операции сохранить секретность?

– Так точно, понимаю.

Калюжный покачал головой.

– Боюсь, не совсем. Что твориться в стране – не мне тебе объяснять. – Генерал досадливо поморщился. – Эти суки вообще с катушек слямзились; Кириенки-хириенки, Чубайсы и прочие – им ведь наша страна так, место на карте. Эта рокировка, что сейчас происходит наверху – так, туман для электората, глаза людишкам замыливают. Сменили «киндер-сюрприза» на старого еврея – на самом деле, ни черта там не поменялось. Если хоть одна тварь там, наверху, узнает, что мы готовим их любезным хозяевам – с говном сожрут и не поморщатся. Ладно, меня вышибут – страху большого нет, пенсию я по-любому получу, не здесь, так на ридной Украине. Буду первый политэмигрант из генералов разведки. Не во мне дело – Управление наше задушат не глядя, вот в чем опасность! И окажется – зря во времена оны Юрий Владимирович нашу лавочку строил, зря немерянные государственные миллионы – в валюте, заметь! – в наше дело ухнул. Этим, нонешним, никакого дела нет ни до нашей сети, ни до наших возможностей.

Но и просто пережидать, бумажки перекладывая, на все обращения наших агентов закрывая глаза – не тоже нам, русским офицерам. Бесчестно это, подло. Так что надо нам эту операцию разрабатывать, так скажем, в частном порядке, не тревожа верхних наших верховодов – пусть их забавляются сменами правительств и дефолтами-шмефолтами. Ясно излагаю?

– Да куда уж ясней!

– Ну, вот и я об этом. Все должно быть понятно каждому. Сколько людей знают о наших с тобой, Дмитрий Евгеньевич, частных прожектах?

– Кроме нас с вами – еще трое. Подполковник Крапивин – он держит на связи югов, с полковником Митровичем вопросы решает; у него – вариант физического контакта, у него же связь с Таманцем. Подполковник Румянцев – подготовка и доставка всякой радиоэлектронной музыки; за ним – помехи и сбои систем наведения. В части, его касающееся – майор Маслов – ну, вы в курсе. Минимум, конечно, но о том, что мы офицеров всё чаще на Балканы командируем – он знает; в конце концов, командировочные официальные мы теперь вынуждены через его канцелярию проводить. Конечно, большинство командировок мы стараемся проводить втёмную, но тех офицеров, что из войск откомандированы – отправляем открыто; вы в курсе.

– В курсе. – Генерал снова досадливо поморщился. – Эх, нужно было тогда, в девяносто третьем, своего человека на финансы ставить!

– Товарищ генерал, да как это было бы возможно? Вы же помните, что тогда в Генштабе творилось? Ведь это тогда они нас впервые по-настоящему и обнаружили! Если бы мы не кинули им эту кость – их человека на финансы – они бы нас еще пять лет назад развалили, с песнями и плясками! И то еще хорошо отделались, что передали ему только здешние финансы…

Генерал затянулся, покачал головой.

– Не верю я этому замполиту ни на грош, вот в чем беда. С большинством наших офицеров мне довелось лично хлебнуть дерьмеца большой ложкой; о тех, с кем не успел – имею исчерпывающие рекомендации. А этот… – И генерал досадливо сплюнул.

– Мы постараемся минимизировать участие майора Маслова – насколько это возможно. Легенда у нас уже готова – если что, грушники нам ее обеспечат; втемную, как обычно. В конце концов, не такие уж там большие деньги! В прошлом году почти миллион ушатали на Словакию – хоть бы кто-нибудь почесался. Маслов этот, правда, все бегал, все своими шкодливыми глазками стриг – но пакостей явных от него не было.

– Не было… Эта словацкая история мне до сих пор до конца не ясна. Слишком уж гладко у тех ребяток все прошло, как по нотам. Или они нашу партитуру почитывали? Не знаешь? Вот и я не знаю… ладно, замяли. Какой вариант считаешь наилучшим? Относительно доставки железа?

– Одиссея, безусловно. Ту операцию… Ну, помните, с «премиксами», – тут подполковник тонко улыбнулся. – Он провел очень красиво. Знал бы парень, что вез через границу!

– А ведь заметь, даже не спросил. Получил «спасибо», взял ту тысячу, что ему Маслов выписал – и через левое плечо кругом. Чем он потом промышлял, прежде чем лег в свою берлогу?

– А черт его знает! Мы его законсервировали, до лучших времен. Вы же знаете, большинство агентуры сейчас у нас в таком состоянии…

– Знаю. Не сыпь мне соль на раны… А почему думаешь, что справиться?

– Ушлый. Знающий. Ломаный. Не боится ни черта.

– А вот это плохо, что не боится. Я ведь не против, чтоб боялись – я и сам боюсь. Вот чтоб боялся, а дело сделал – вот это да, вот такие нам подходят!

Левченко твердо взглянул в глаза собеседнику.

– Этот – сделает.

– Ну-ну. Слепый казав – побачимо.

Генерал смачно затянулся, остановился, огляделся вокруг.

– Знаешь, Левченко, чует мое сердце – очень скоро что-то в нашем Отечестве произойдет непременно. Шалман этот продержится самое больше год-полтора, это ты мне на слово поверь. Потом все равно другие люди в Кремль въедут – уж не знаю, законным порядком, или на танках – но только лавочка нынешняя закроется. Но ждать, пока что-то изменится – мне лично западло, откровенно тебе говорю. Надо что-то делать! Вон, народец шумит у Думы, флагами машет. Нет у людей ни возможностей, ни сил что-то изменить – а смотри ж ты, бузят; стало быть, желание еще не пропало за Россию постоять. А у нас и возможности, и средства, и силы есть – так что ж, будем сидеть, как крысы?

– Никак нет. Сидеть не приучены. А и рыпаться стоило бы поосторожней, без лишней помпы.

Генерал чуть улыбнулся, махнул рукой.

– Ну, ты еще меня конспирации поучи. Знаешь, как я из Южного-то Йемена уходил? Когда тамошние верховоды меж собой резню учудили и страну свою прохлопали?

– Ворожейкин что-то рассказывал…

– Ворожейкин меня принял на борт сторожевика уже в Массауа, как говориться, на том берегу. Самого интересного он не видел. А бёг я, друг любезный Дмитрий Евгеньевич, в парандже и хиджабе, как самая что ни на есть правоверная мусульманка. И бёг я одиннадцать дён, ровнехонько. Адъютант мой, из местных, Хаджеф, изображал из себя брата, везущего сестренку в жены шейху на север; мое дело было – молчать в тряпочку и изо всех сил сестренкой этой всем встречным-поперечным казаться. Как ты думаешь, что бы было, если бы хоть один из них подозрение выказал?

– Думаю, сегодняшнюю нашу операцию планировал бы другой генерал.

– Вот-вот. А мои бы косточки белели бы сейчас в знойной Аравии. А раз не белеют – стало быть, в конспирации я чуток понимаю.

Ты мне вот что скажи. Одиссея – если мы изберем этот вариант – как будем использовать? «Стрела-два» на водопроводные трубы что-то не больно похожа…

– Втемную – не будем. Но и всей правды не расскажем. Только в части, его касающейся. Но врать не станем. И о последствиях – которые, в случае провала, могут для него наступить – проинформируем.

– Это верно. Это правильно. Ежели человек идет на особо тяжкое – считай, на пожизненное – значит, должен знать, за что он муку эту, буде выпадет ему херовая карта, будет испытывать. Так ему и скажи – дескать, дружище, не неволим, но если решишь помочь братьям нашим единокровным – знай, что срок тебе за эти железяки добрые прокуроры отвесят по полной. И Родины ты своей ты уже никогда не увидишь.

– Зачем же так трагически? Вы же знаете, мы своих не бросаем…

– Знаю. Но только тогда проникнется он этим делом до самых печенок, до упора. И действовать будет так, как на войне – без допусков. Мы, конечно, его вытащим, но пущай он действует так, как если бы был один-одинешенек на всем белом свете, а против него – весь мир бы ополчился. – Генерал взглянул на часы, досадливо поморщился: – Ладно, заболтался я с тобой – дела стоят. Пойдем потихоньку в контору; а через недельку ты мне подробный расклад – что, как, зачем и почему – предоставь. И к началу ноября будь готов двигать на запад, повидаться с нашим бродягой. Это ведь ты его привлек?

– Я. В восемьдесят шестом. Когда он еще только службу начинал зеленым новобранцем…

– Стало быть, крестничек твой. Ну, тебе за него и отвечать, в случае чего. Добре, почапали.

И парочка «коммерсантов» бодрым шагом направилась по Нарышкинской алее к перекрестку Верхней Масловки и Старо-Петровско-Разумовского проезда, где в глубине небольшого сада, обнесенного невысокой, но довольно внушительной оградой из стилизованных под девятнадцатый век литых чугунных переплетений, стоял двухэтажный особняк, родной уголок типичного купца средней руки года эдак одна тысяча девятьсот второго.

 

Для всякого рода любопытных на одной из тщательно оштукатуренных и побеленных кирпичных колонн, стилизованных под девятнадцатый век, обрамлявших такую же стильную, в тон ограде, чугунного литья калитку – висела табличка, извещавшая, что и двухэтажный особнячок, и дворик в обрамлении эстетской ограды – принадлежат ЗАО «Спецметаллснабэкспорт». И ниже – убедительнейшая просьба (уже не выгравированная на плите из нержавейки, как официальная шильда, а просто отогнанная на принтере и заламинированная) всякого рода коммивояжерам с предложениями чая, канцелярских товаров и прочей ерунды – занятых спецметаллснабэкспортеров ни в коем случае не тревожить. А пренебрегшие столь убедительной просьбой будут охраной вытолканы взашей – о чём также писалось в запретительном листочке (правда, в более парламентских выражениях).

Контора как контора, каких в Москве – пруд пруди; не шибко шикарная, но и не бедствующая – сразу видно, что в российских специальных металлах за границей нужда пока еще есть. Вот только обычный для нынешних времен секьюрити на входе чуть более, чем обычно, был подтянут и жилист, а второй, гуляющий во дворе – отчего-то вовсе не был склонен время от времени «сгонять за пивком». И левые полы пиджаков у этих охранников топорщились чуть более убедительно, чем у их многочисленных московских коллег. Да и натужливо-суетливого коловращения менеджеров с папками, секретарш с подносами и кофейными чашками, курьеров в залихватски повязанных банданах – опять же, в шести нижних окнах фирмы (верхние круглый год были закрыты металлическими роллетами) что-то не наблюдалось.

Несколько машин, припаркованных у тротуара напротив здания этого самого «Спецметаллснабэскпорта», опять же, ничем особо не выделялись – парочка недешёвых иномарок («вольво» и «мерседес»), три-четыре «девятки», пара добитых «пятёрок», одинокая «ока» – всё, как у всех. Ничего бросающегося в глаза и необычного – вот только приезжали ежедневно на этих машинах на службу сухощавые подтянутые мужчины с навечно вогнанной в позвоночник строевой выправкой и внимательными сторожкими глазами – которых за обычных сейл-менеджеров принял бы уж совсем ненаблюдательный человек.

Одним словом, человек, вздумавший бы недельку-другую понаблюдать за жизнью спецметаллснабэкспортеров – сделал бы вывод, что контора как-то уж слишком непохоже на обычную торговую лавочку тиха и вдумчиво-серьезна. Впрочем, напротив «Спецметаллснабэкспорта» была глухая стена склада завода железобетонных изделий – посему подолгу наблюдать за деятельностью этой фирмы было некому.

Оказавшийся же внутри фирмы (исключительно чудесным образом; никаким иным способом с улицы в этот странный «Спецметаллснабэкспорт» чужаку попасть было бы невозможно) человек застыл бы в полном непонимании. И было от чего!

Интерьер фирмы был так же далек от делового стиля, как потрепанный камуфляж пограничника с Пянджа от костюма преуспевающего банкира с Камергерского переулка. Внутри «Спецметаллснабэкспорт» ничем не походил торговую контору. Стальные двери с кодовыми замками, отделанные дубовыми планками, чем-то неуловимо напоминающие крышки гробов для очень высокопоставленных покойников; на полу – зеленая ковровая дорожка, какие бывали в ходу в начале пятидесятых; гробовая тишина в коридоре – и странное мелкое подрагивание пола, какой-то едва уловимый глухой гул, чем-то напоминающий «песню» майских жуков; изредка появляющиеся сотрудники – молчаливо сосредоточенные, деловито собранные; охранник (на этот раз – в форме, причем в офицерских чинах) – у входа на лестницу на второй этаж. В общем, на торговую фирму это совершенно не походило; если «Спецметаллснабэкспорт» и напоминал какое-то учреждение – то мысль о его коммерческом характере пришла бы в голову случайному экскурсанту в самую последнюю очередь. А в первую – услужливое подсознание тут же родило бы образ, столь знакомый с юности: коридоры рейхсканцелярии и идущий по ним штандартенфюрер Штирлиц…

Подсознание чудом проникшего в это здание прохожего нисколько бы его не обмануло.

Двухэтажный особняк на Старо-Петровско-Разумовском проезде – был вершиной того айсберга, что в начале восемьдесят третьего года получил наименование «Управление Н», и в описываемое время нес свою службу по обеспечению интересов России в тех местах и теми методами, которые были недоступны ни ФСБ, ни СВР, ни прочим официальным (и оттого стесненным в своих действиях) специальным службам.

Любимое дитя Юрия Владимировича, рожденное им в краткую бытность главой идущей к своему концу державы – Управление пережило и своего отца-основателя, и крушение империи, и посттравматический шок, последовавший вслед за беловежскими событиями, и все остальные беды и горести, что обрушились на просторы одной шестой части суши в последующие годы. Сжав зубы, затаившись – но пережило, продолжая делать свое дело; благо, гений Последнего Царствующего Чекиста обеспечил ему финансовую и организационную независимость от каких бы то ни было влияний извне. Крючков еще знал о его существовании – Бакатина же уже никто не посчитал нужным ввести в курс дела; дальнейшие фигуранты, сменявшие друг друга в креслах руководителей специальных контор – уже просто ничего не знали о деятельности Управления. В девяносто третьем году, во время октябрьского мятежа, некоторые сведения о существовании этого учреждения все же стали известны окружению Верховного либерал-реформатора – но лишь фрагментарные и недостоверные; руководству Управления Н пришлось принять в свой штат человека из финансового управления министерства обороны, который присматривал бы за расходованием средств – по счастью, те, со стороны, решили, что Управление – это всего лишь информационный центр для поддержания связи с законсервированной агентурой в бывших странах «народной демократии», и их пыл слегка поостыл. Генерал Калюжный своих вновь объявившихся кураторов в этом, похоже, достаточно глубоко в ноябре девяносто третьего убедил – во всяком случае, большую (и главную) часть деятельности Управления Н тогда в очередной раз удалось надежно скрыть от «своих» – которых, в отличие от чужих, было страшно трудно отвадить от излишнего любопытства.

Генерал и его сотрудник вошли в калитку, предварительно приложив к почти незаметному окошку слева от входа идентификационные карточки, схожие с кредитками. Незамедлительно возникшему у дорожки наружному охраннику они предъявили уже свои служебные удостоверения (хотя резвый секьюрити знал их в лицо и видел, наверное, уже тысячу раз), а, оказавшись в тамбуре перед главным входом – по очереди приложили большие пальцы правой руки к недреманному зеленоватому глазу считывающего устройства, закамуфлированному под глазок видеокамеры наружного наблюдения.

– Сиди, сиди. – генерал пресек попытку внутреннего охранника вытянуться в струнку, и, обернувшись к Левченко, взглянув на часы, приказал, – Давай-ка через десять минут ко мне. Послушаешь одного человечка – тебе будет полезно. Да и мне – давно его не видел, буду рад послушать. Хотя… – на мгновение по лицу генерала пробежала легкая тень. – Впрочем, не важно. Жду!

– Есть.

Через десять минут подполковник поднялся на второй этаж, в кабинет генерала.

– Разрешите, Максим Владимирович?

– Давай, заходи.

В кабинете генерала, с окнами, выходящими на сторону, противоположную улице, и по этой причине не закрытыми наглухо стальными роллетами, кроме хозяина, сидевшего не в своем «штатном» кресле во главе скромного, но довольно внушительного по размерам стола из карельской березы, а на стуле у приставного столика – Левченко обнаружил пожилого, сразу видно – тертого жизнью, седого и изрядно потрепанного мужика. Не мужчину, тем более – не господина – а именно мужика, каких еще немного осталось в забытых Богом и людьми деревнях Нечерноземья. Тот сидел напротив генерала и никакого трепета перед Большим Начальником внешне не выказывал – наоборот, было такое впечатление, что это именно он, а не Калюжный, и был настоящим хозяином этого кабинета.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru