Александр Михайлович Минченков Золотая жила

3

Очередной день пути, как, впрочем, и последующий, ничем не были омрачены. Шли всё новыми долинами, перевалами, прокладывали тропы, открывая для себя неизведанные кем-либо доселе места, держа направление на юго-запад, так уж следовало держаться начертанию на берестяной коре, да и Карпухин по компасу сверялся со своей картой. Имевшаяся карта без подробностей, но давала обзор, общее представление о крупных реках и её больших притоках. Мелкие преодолеваемые речки и ключи Карпухин наносил на карту, и это уже более детально позволяло вырисовывать и видеть картину таёжного пространства.

Если ночь третьего дня прошла на речке Тутукан, это где-то в отдалённости за сто восемьдесят вёрст, но четвёртая ночь оказалась чуть ли не на половине пути всего намеченного путешествия. Пересекли речку Чалынка, а достигнув речки Кудукан, разбили лагерь для ночлега.

Ночь оказалась сумбурной, с недосыпом, от поднявшегося ветра качало стволы деревьев, иные скрипели, стонали, другие свистели берестой, шумели листвой, охало и ухало, огонь костра бросало из стороны в сторону, пригибало к земле, того и гляди какой язык пламени лизнёт путника или схватится за сухие ветки, приготовленные для поддержания очага. Опасность возгорания тайги заставила убавить пыл костра, принизить его жар. Поочерёдно поднимались, осматривались, дабы не допустить беды, ждали рассвета.

И утро наступило.

– Видел ветра, но что б так, впервые, благо мы все в здоровье справном, а будь человек худосочный, так снесёт и стащит куда не следует, помнёт в момент, – удивлялся Огородников. – Это ж надо какова мощь, стволы елей косо клонит, того и гляди сломает дерево.

При этом руками и телом изображал как умел мощь воздушной стихии.

– Чего там, то ещё не ветер, вот у нас, на амурской земле, бывало, ураганы поднимались, так деревья с корнями вырывало, идти невозможно, сносит человека супротив воли, хоть змеёй ползи, а оно всё одно сносит, – заметил Парамонов.

Задумался, по нему было заметно, вспомнил свои родные места, родных, близких, рукой провёл по затылку, скользнул ею по щеке и бороде.

– Чего ж тебя, Кирилл, с тех краёв сюда забросило, не уж буря занесла? – ухмыльнулся Новицкий.

– Жизни лучшей захотелось, вот и покинул дом родительский, прослышав про самородки сибирские. Всяк человек в поисках, одержимость в головах витает, вот и я туда же. А оно и все мы тут надежду желанную питаем. Повезёт, может, найдём речку золотую, поймаем удачу обеими руками, так и судьбу свою поправим. Нужда в том больно назрела, уж как назрела, выразить не знаю как. – Парамонов хлопнул обеими руками по коленям.

– Дай бог найти, – вздохнул Новицкий. – И Сибиряков был бы доволен, уж как был бы рад, и нас в накладе не оставил, извлекли бы выгоду, приложим старание – и станется всем в прок, непременно станется, – обвёл всех взглядом, чтобы найти в каждом взгляде надежду и одобрение.

– На всё воля Господня, а вот возьмёт и ниспошлёт удачу… – мечтательно промолвил Парамонов.

Все промолчали, но, видать, согласились с Новицким и Парамоновым и так же, как и они, окунулись в мечты открыть на далёкой новой речке золотые пески.

Однако наряду с заветной мечтой в голове Парамонова витала и родная земля, вслух и заговорил о ней:

– А леса-то у нас не такие, не схожи со здешними, куда богаче и бескрайнее, без гольцов. И кедр крупный и сосны могучие, чёрной ёлки великое множество, что в Сибири пихтой значится, орехов тьма. А зверь-то, зверь особенный – лоси и тигры, куницы, соболя отменные, фазаны водятся.

– Фазаны, говоришь, сам-то их видал или мясо есть пробовал, каково оно? – спросил Федусов.

– А то, мясо нечета глухарю и пользительное, а разновидностей ажно несколько. Неблизко от поселений, правда, водятся, да и охота за ними своеобразная. Сам не ловил, отец всё больше промышлял, охотник заядлый был, с пристрастием леса ногами мерил, кое-чему и меня учил.

– А почто изрёк, был, помер, что ли?

Парамонов опустил глаза, уперев их на носки обувок, вздохнул и ответил:

– Тигр задрал… Не дожил батя свой век по положенному для человека сроку, дикий зверь его жизнь остановил…

– Это как же так приключилось? – Огородников глянул на Парамонова, ждал, что тот ответит, обратили внимание на вопрос и все остальные.

– Пошёл-то один, без напарника и не на тигра вид имел, а на птицу, вот на этого фазана, будь он неладен. Два дня ждали, не возвращался, худое заподозрили. Отправились трое охотников, и я с ними в предполагаемое место, и нашли быстро, вот только тело порвано напрочь, особо горло разодрано, кровища – глядеть страшно. Куда там до села нести, тут и похоронили, сверху каменьями заложили. Не сожрал тигр тело, оставил и ушёл. Так по следу за ним целый день ходили, выследили и убили мужики его. А как разглядывать начали, так понятно, в чём причина, почему напал на отца – ранее кто-то его ранил, и крепко шкуру подпортил, вот и затаил злобу на человека, ожесточился. Обычно зверь не кидается, пройдёт мимо человека, главное – ему боязнь не выказывать, а побежишь, так разом бросится. Ты его не трогаешь, спину не кажешь, так и он смиренность и осторожность проявит. А тут так вот, желчь затаённую на отце выместил…

– Всё крупное зверьё таковое. Вот и медведя нашего таёжного взять, так и он озлобляется, если поперёк жизни его пойдёшь, – заметил Огородников.

– Не нада медведь говорит, ты говорит, я говорит, медведь пришла, не нада говорит, – встревожился Байбал, замахал руками, призывая тем самым не поминать таёжного зверя.

– Чего проводник всполошился? – удивился Федусов.

– Якут предостерегает, если про медведя вслух вспоминать, встретиться может, беду накличем, видать, так, по их поверьям, выходит, – пояснил Карпухин.

– Бред какой-то. Медведь же не дурак, не пойдёт супротив людей с ружьями. Нужна ему припарка, выдумки всё это, – успокаивал Федусов себя и других.

Байбал глянул на Федусова, неодобрительно закачал головой.

Завтракали молча. Кто размышлял, представляя трагедию, произошедшую с отцом Парамонова, гибель от когтей тигра – страшная смерть, это ж какую боль и муки пришлось вынести, а некоторые задумались, правдивы или пустые слова якута по поводу хозяина тайги, с коим свидание никак не желательно – всякого нрава встречаются.

И ведь надо тому подтвердиться, на пятый день, к вечеру, как подошли к речке Нечора, топтыгин дал о себе знать. Шёл он по следу за караваном несколько часов, продвигался с осторожностью, ничем не выдавал себя.

– Чего моя говорила, чего не слушал, пришла зверь, злой пришла, хитрый пришла, – недовольно сокрушался Байбал.

Расположившись на привал у речки, вот тут-то ближе и приметили медведя. Стоял поодаль на не досягаемом для выстрела расстоянии, наблюдал за людьми и животными, прислушивался к голосам, сам не издавая ни звука. Выдавал себя поведением – он не оставит отряд без внимания, готов преследовать, пока не улучит момент поживиться кем-либо. Явно голод тому причиной.

Байбал с первого взгляда определил – это шатун, не залёг прошлой осенью в спячку и теперь готов напасть.

– Моя говорил, не нада говорил медведь, пришла медведь, нехороший пришла, вах-вах… – Якут качал головой и поклонился в сторону зверя, с сожалением произнёс: – Тоин, иди, однаха, домой, Байбал стрелять будет. Тут Байбал хозяин, ты там хозяин. – Якут махнул рукой в сторону распадка.

– Скрасть и убить, иначе подстережёт и задавит кого. Зверь лютый, покою не даст ни днём ни ночью, – произнёс Новицкий.

Шатун будто услышал опасный для него приговор и отступил на несколько саженей, не теряя из виду таёжных гостей. Даже на почтительном расстоянии он внушал страх, его присутствие внесло гнетущее настроение, настораживало, теперь не предвещало ничего доброго.

– Придётся задержаться, подкараулить злодея, истребить, иначе по пятам так и будет топать, пока своего не добьётся, – продолжал рассуждать Новицкий, и с ним нельзя было не согласиться.

– Время потратим, – вздохнул Карпухин и присел на взятую лишайником лесину. Лесина чуток прогнулась, скрипнула, почувствовался её вековой возраст.

– Иного выхода нет, более ничего не выдумать, хуже окажется, если лошади или оленя лишимся, а то и из нас кого подловит, порвёт, имени не спросивши, – поддержал Свиридов Новицкого.

– Такой факт может случиться, голод возьмёт своё, оно и на пролом ринется, не взирая на многочисленность нашу, – вставил своё слово Парамонов.

Байбал что-то недовольно бормотал по-своему, слов не разобрать, взял в руки ружьё, осмотрел его, перебрал заряды, каждый патрон и особо капсюли обтирал рукавом, щурил глаза, размышлял, поглядывая в сторону медведя.

4

Путь продолжали, постоянно оглядывались, выбирали более открытые складки местности. Если вынуждены были войти в заросли, шли скученно, шумели, отпугивая настырного преследователя, не дозволяя ему приблизиться. Такое путешествие под скрытым медвежьим приглядом вызывало беспокойство, перешедшее в раздражительность. Только Байбал не выдавал слабости нервов, проявлял сдержанность, косил взгляд в сторону таёжного сопровождающего, ищущего удобный момент напасть на кого-либо. Якут настороже держал ружьё, готов был при надобности сделать меткий выстрел. Ему, прожившему в тайге не один десяток лет, происходящее не в диковину, а здесь случай особый, отчего проявлял завидную бдительность.

– Нет, так продвигаться далее невозможно, не знаешь, в каком месте возникнет неприятность, – не выдержал накала беспокойства Новицкий. – Поверьте, не из-за трусости глаголю, не того я склада характером, а не от предсказуемости, ни доброй дороги, ни надлежащего отдыха.

Новицкий время от времени осматривался, приглядывался, стараясь разглядеть через чащу скрываемого виновника всеобщего беспокойства.

– Ваша правда, Иван Данилович, о том же мысли донимают, – подхватил Свиридов.

Все, кроме Байбала, закивали головами, на лицах выражение напряжённости, усталость, просившая сна.

Наконец Байбал озвучил свои думы:

– До речки Жуя дойдём, там Байбал положит медведя, однахо терпеть нада, спать незя, идти до Жуя, там найдёт медведь погибу.

Группа приободрилась, но до речки Жуя ещё нужно дойти, а головы от недосыпа, словно чугунные, сами собой клонились набок.

К ночи облюбовали широкую поляну, с её окраины натаскали хвороста и сухостоя, запасли травы и ягеля для животных. Лошадей и оленей – на привязь и занялись разведением огня и приготовлением пищи.

Развели четыре костра, обозначив солидный квадрат, внутри которого и люди и животные. В центре пятый костёр – очаг с таганом для варки еды. Свет огня освещал пространства, способствовал наблюдению за происходящим на подступах к поляне, а главное – вселял уверенность, что пламя костров вселит страх в шатуна, теперь только не задремать и вести постоянный пригляд.

Всю ночь поддерживали огонь, подбадривали друг друга, коротали время, рассказывая всякие небылицы и забавные байки, говорили о былом и нынешнем бытии, старались отогнать сонливость и держаться постоянно начеку.

Этой ночью понемногу узнали друг о друге, кто, откуда родом, как оказался на Лене, какова судьба предков, имеются ли жёны, дети… Ночь хоть и недлинная, но позволила в меру ознакомиться с краткой житейской историей каждого, кроме Байбала. Тот молчал и слушал, о чём говорят, курил табак, то и дело бросал взгляды за границы освещаемой опушки.

Рассвет встретили с большим недосыпом, но восторженно. Позавтракали. В путь тронулись не мешкая, не терпелось быстрее достичь Жуи. Если верить Байбалу, там ожидали избавление от свирепого и неотвязного шатуна и безмятежный отдых.

Почему Байбал был так уверен, что на Жуе медведь найдёт свою гибель, никто об этом его не спрашивал, ни к чему – коли говорит, значит, так и будет, он местный, тайга – его дом, всё ему в ней ведомо и понятно до мелочей. Это что для хозяина у себя в избе, знает, где что лежит и в каком состоянии.

К исходу светового дня добрались до речки. Жуя местами с широкими берегами, течёт неспешно, множество уловов, местами суженая, быстротечная, зажата скальными прижимами, их приходится объезжать или идти пешком, ведя животных за поводья.

Перед одним из таких прижимов Байбал остановил оленя, слез с него, поправил на плече ружьё и изрёк:

– Вы, однахо, ежайте, назад не смотри, Байбал тут медведь ждать будет. Полверсты ежайте и станете.

– Понимаю, в засаде решил остаться? Давай-ка в помощь тебе с коня сойду, а то как бы вызволять из беды тебя не пришлось, – предложил Новицкий, меряя настороженным взглядом проводника.

– Незя, Байбал один медведь ждать будет. Оленей мой за собой бери.

Новицкий раздумывал с минуту, оценив хватку проводника, спорить не стал, ответил:

– Ну, гляди, Байбал, как знаешь. Удачи тебе.

Оленьи поводки на привязь к лошадям – и отряд тронулся мимо скального прижима вдоль русла.

Проводник не смотрел вслед удалявшимся путникам, он со сноровкой ступал по скальным плитам в оленьих торбасах, прежде с усердием натерев подошвы и голенища травой. Понятно – сойти в сторону с тропы людей и животных, не оставив своего запаха, дабы не насторожить шатуна в его затянувшемся коварном преследовании.

Байбал облюбовал место засады. Ею оказалась расщелина, служившая надёжным скрытным укрытием – сюда ветерок не заглядывал и посему не мог донести до зверя запах человека, а идеальный обзор позволял вести наблюдение от прижима до берега, по которому только что проследовал отряд.

Долго ждать не пришлось. Медведь появился из-за поворота реки, осматривался, прислушивался и продолжал шагать, часто припадая носом к тропе, шумно втягивал в себя воздух. Так он продвинулся почти до укрытия охотника. По зверю было видно, его неосторожность спала, а донимал нестерпимый голод. Это он его торопил за отрядом. Хозяин тайги из опыта знал, чем больше стадо животных, тем больше шансов настичь копытного. А преследуемую им вереницу лошадей с оленями и людьми, к тому же двигающуюся неспешно, его ещё более привлекало – настанет момент и какая-либо особь или человек совершит оплошность – и останется только внезапно схватить жертву.

Медведь поравнялся с расщелиной, мотнул головой, шумно втянул ноздрями воздух и, не почуяв подозрительного запаха, пристально замер, к чему-то прислушиваясь.

Этого мгновения хватило Байбалу – он уже на подходе держал шатуна на мушке, нажал на курок, прогремел выстрел, и зверь тут же издал предсмертный хрип. Завалился на бок, замотал истошно головой, лапами – пытался встать, но силы покинули, и через пару минут он затих.

Байбал, зная медвежий нрав, не спешил подойти близко, следовало убедиться, что шатун мёртв, иначе, если притворился, тут уже не спасёшься. Для верности вскинул ружьё и выстрелил в тушу второй раз, но она осталась обездвиженная.

На выстрелы вернулся отряд в полном составе, обеспокоенность за проводника пригнала их с такой быстротой, что Байбал удивился. Он достал нож и подошёл к туше.

– Однахо нада снять шкура.

Отряд спешился, следовало помочь якуту разделать медведя. Шкура никого не интересовала, в данном случае мясо было нужнее – все проголодались, хотелось насытиться и предаться долгожданному отдыху.

Закончив с разделкой туши, отряд продвинулся по берегу Жуи на несколько вёрст, приметили удобную опушку, окружённую редким сосняком, наскоро разбили лагерь.

Отваренное мясо и обжаренные на огне рёбра ели с утроенным аппетитом, не до чая, головы клонило ко сну, положили в костёр пару крупных лесин, стреножили животных и, не замедлив, улеглись спать.

Рассвет следующего дня встретил отряд ярким солнцем, с голубым без единого облачка небом, подул свежий, ласковый ветерок, предвестник доброго дня. Листва на деревьях шелестела, вроде как выказывала свою радость взявшему силу утра. Лесные птахи щебетали, заполняя своими звуками прилегающее к отряду пространство. Сытный завтрак – и снова в путь. За плечами более четырёх сотен вёрст. И каких! Полных неожиданностей и приключений, разных впечатлений от видения меняющейся картины таёжного простора и живности.

На восьмые сутки отряд вышел на берег реки Витима, и это радовало. Вот она, большая река, о которой столько было разговоров, с её многочисленными притоками – большими и малыми речками и ключами и наверняка спрятавшими в своих недрах золотые запасы, ставшие привлекательными для иркутских купцов и иных предприимчивых людей, жаждущих наживы, преувеличения своих богатств.

В верховье долины широкой лентой Витим нёс свои воды средь горных лесных массивов и гольцов, встречая иногда на своём пути скальные и каменные преграды, тут река переходила в шеверу и пороги. Остальная часть от среднего течения до устья текла спокойно, омывая берега, и впадала в более полноводную и широкую реку Лену.

Впереди показался крупный приток – речка бурно вливалась в Витим, а чуть выше своего устья она была зажата скальными стенами. Но это не продолжительно, далее скалы отступили, долина раскинулась в свободном пространстве. Это и есть та самая долгожданная речка Бодайбо, правый приток Витима, которой наконец-то достиг отряд.

Супротив устья Бодайбо левый приток – речка Бисяга. Но отряду левый берег Витима с её притоком был не интересен, хотя и выглядел привлекательно.

Заметили стойбище якутов, залаяли собаки, встрепенулись обитатели, но, завидев людей и особо средь них сородича, успокоились. Принимали гостей уважительно, предложили располагаться, принять в пищу солёного тайменя, шурпу и печёные лепёшки. Байбал оживился, теперь он может отправиться назад в своё родное стойбище.

Принимали пищу и больше нажимали на рыбу. Таймень, мясистый с бело-розовым мясом, таял во рту, да и по рыбе соскучились, дикое мясо и дичь приелись, а тут такой деликатес!

Якуты ели мало, больше разглядывали гостей, как выглядят, с каким аппетитом едят, чем отличаются друг от друга, старались определить, кто из них за главного, о чём говорят, а главное, пытались из речей узнать цель визита – внезапного их появления в столь отдалённой местности. Да и лошади нагружены тюками, не вскрывают, не показывают, знать, прибыли явно не для торговли чем-либо и менять на пушнину ничего не собираются.

Новицкий одет особливо – в казачьем одеянии, с шашкой на боку, портупея, по нему и определили якуты – вожак, а кто более?

– Вижу, хлеб печёте, знать, и мука имеется. Откуда завозите или кто доставляет? – спросил Новицкий якутов.

Так оно и есть – вожак, первый за трапезой голос подал, на него и обратили свои взоры якуты.

– С низовья, с Ленских селений. По зимнему Витиму увозим пушнину, взамен разную провизию, спички, порох и пули, а то и ружья берём, – ответил старший стойбища на чистом русском языке.

– Иной раз и сам кто с низовья до стойбища добирается, какой товар доставит на мену, той же пушнины. Кто по льду, кто по воде, бывает по-всякому, – дополнил другой якут, старался показать что он в стойбище не последний человек.

Отряд удивился, почти все якуты говорили в стойбище на русском наречии. Вероятно, частое общение с русскими людьми поправило их речь.

Далее кушали молча, а как приступили к чаепитию, Байбал закурил и промолвил:

– Байбал довёл до нужная речка. Однахо дальше Байбал не пойдёт, завтра солнце макушка ёлка тронет, ходить обратно буду, жина, олени, охота ждут.

– Жена, табун оленей, промысел – это хорошо, а не страшно одному до стойбища добираться? – поинтересовался Карпухин, на что проводник ответил:

– Олень сам скоро идёт, понукать не нада. – И, тряхнув одностволкой, заверил: – Байбал не один, моя с ружьём, пуля любой зверь остановит.

– А если медведь?

– Плохой медведь нету. – Якут показал рукой на шкуру убитого шатуна. – Другой медведь мимо пройдёт.

Отмахав почти пятьсот вёрст, теперь отряд жил одной надеждой – обследовать долину этой речки и найти золото. Подаст ли Бог удачу, окупится ли изнурительный путь?

Первую ночь из всех восьми предыдущих, прошедших после того, как покинули Олёкму, восемь путешественников спали безмятежно, спокойно, никто и ничто не тревожило крепкий сон.

5

Утром плотно позавтракали, увязали тюки на лошадях, попрощались с хозяевами стойбища и с Байбалом, предварительно расплатившись с ним, сели в сёдла, взялись за узды и направили лошадей на юг, навстречу течению Бодайбо, туда, где она брала своё начало – к истоку.

Ещё вчера, после ужина, Новицкий, Свиридов и Карпухин обсуждали дальнейший путь. Карпухин раскрыл карту местности. Задумавшись над ней, указательным пальцем провёл по изолиниям долины речки, линейкой промерил расстояние между устьем и истоком, прикинул, сколько до изгиба русла, что почти в середине его течения.

– По имеющимся предварительным данным, речка имеет протяжённость менее ста вёрст. Начало берёт с Аунакитского перевала. И как видите, господа, имеет на своём пути немало притоков. Одни большие, другие менее значимые, проще сказать – ключи.

– Солидная речка, – причмокнул губами Новицкий. – Знать бы, где нам начало положить?

Свиридов ещё раз взглядом окинул карту и, чмокнув губами, произнёс:

– Сдаётся мне, уважаемые единомышленники, перво-наперво следует добраться до середины течения, вот к этому повороту реки. Кстати, заметим, здесь где-то обосновал свой стан поисковиков купец Немчинов. Наверняка имеются строения и его сторожевые люди с доверенными лицами.

– Вполне, коль купец застолбил кусок горного отвода. Но они нам что, мы самостоятельные и на их участок не претендуем. Раз застолбили, знать, на законном основании. Наш купец Сибиряков пояснял, не обнаружили они там пока золотого запаса, однако работы по разведке собираются продолжать. Заглянем, расспросим, может, чего выведаем, а там дальше коней направим. В детали с ними вдаваться не след, всё одно не раскроются, – рассудил Новицкий.

Он набил трубку табаком, прикурил, дым выпускал неспешно, предаваясь наслаждению.

– Возьмём для начала разведки речушку Накатами, что правый приток на этом повороте Бодайбо. – Свиридов коснулся грифелем карандаша в изгиб середины речки на карте.

– Почему вы, Степан Ильич, так полагаете, почему не проследовать выше Немчинова участка или ниже? Почто так уверенно склонность имеете в первую очередь обследовать именно Накатами, а не по руслу самой Бодайбо? – удивился Новицкий, продолжая попыхивать табачным дымом. Курение табака ему само по себе было не к душе, не особо любил он столь вредное занятие, но привычка от ранее приобретённого пристрастия за годы службы оставила своё наследие.

Свиридов продолжал:

– Сдаётся мне, геологическое строение представленной пред нами долины даёт основание полагать, она является ярким примером её образования древними вулканическими породами, ответвлением. Хотя замечу, вся горная страна сибирская представлена в таком виде. А будет вам известно, именно силой магмы выдавливались из земной коры ценные металлы и минералы. Движение земной коры и образовывало изменение поверхности земли, менялось течение рек. Где-то золото застывало на поверхности, а где-то вполне, и даже наверняка, лежит при скальных породах, иначе сказать, при плотике под толщей песчаных, сланцевых и известняковых наносов под горными речками и ключами, вполне и на увалах, прилегающих к речкам. А они здесь просматриваются, так что копка шурфов и промывка, только разведка может дать ответ на мои высказывания. Похожее положение и в долинах, представленных в Олёкминском и Жуинском водоразделах, где, как вам известно, нашли и добывают уже семнадцать лет золото. Небогатое, но всё же добывают. И вообще, скажу вам, мои личные впечатления не дают покоя, уж больно велики должны быть запасы в бассейне реки Лены, на её таёжных пространствах, убеждён всем нутром, аж душу зудят такие соображения, и по размаху могут быть весьма богатыми. Весьма!