Александр Васильевич Черкас Дезертир

Мы поднялись в северное крыло. Вальтер сразу отправил Арнольда и Леона проверять караулы. Корнелий сел за стол, разложил свои записи.

— Графиня, — начал он, — не просто болеет. Она видит.

— Что видит?

— Призраков. — Он заглянул в блокнот, хотя, кажется, знал текст наизусть. — В ту ночь, в прошлое полнолуние, она смотрела в окно почти до рассвета. Граф думал: бессонница, нервы. А она видела, как они идут. Один за другим. Мимо замка, к стенам, к воротам. И каждый, проходя, поворачивал голову и смотрел на неё.

— Кто? — спросила Хильда, не оборачиваясь.

— Те, кого сожгли восемь лет назад.

Я молчал. Корнелий продолжил:— Слуги подтверждают: каждое полнолуние графиня проводит ночь у окна. А наутро шепчет одно и то же: «Простите, я не знала».

— Чего не знала? — спросил Вальтер.

— Что они невиновны. — Корнелий поднял на меня глаза. — Граф признался. Не сразу, но признался. Он знал, что Амвросий жёг не только ведьм. Знал, что доносы были ложными. Знал — и молчал. Боялся. А графиня... она не знала. Думала, что всё по закону, по справедливости. А когда поняла — было уже поздно.

— Я поговорю с графом сам, — сказал я. — Сегодня же.

Корнелий кивнул, сунул блокнот в сумку и вышел. Вальтер с Хильдой поднялись следом и вышли за ним. Я скинул плащ, сел на кровать. Нужно было подумать, и тут в дверь постучали.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился слуга.

— Господин, граф просил передать, что ждёт вас к ужину.

Я кивнул.— Передай: приду.

Слуга вышел, бесшумно притворив дверь. Лабиринт коридоров, лестница вниз, ещё один коридор — и наконец дверь в малую столовую. Слуга распахнул дверь.

— Господин фамильяр, — объявил он.

Я вошёл. Комната оказалась маленькой, тёплой, с низким потолком и камином, в котором весело потрескивали дрова. Стол накрыли на двоих — белая скатерть, оловянная посуда, два подсвечника с оплывшими свечами.

Граф поднялся навстречу.— Господин фамильяр, прошу. Ужин простой, но сытный. Времена нынче такие, что пиры не в радость.

Слуги подали жаркое из кролика в сметанном соусе. Хлеб — свежий, с хрустящей корочкой, ещё тёплый. Простая добротная еда, без вычурности, без попытки удивить. Я ел молча, слушая, как граф говорит о пустяках... Потом слуга убрал пустые тарелки, подал сыр и фрукты. Граф махнул рукой:

— Оставь нас.

Слуга поклонился и вышел, бесшумно притворив дверь. Мы остались вдвоём. Граф долго молчал, глядя на огонь. Потом перевёл взгляд на меня и заговорил.

— Восемь лет назад я считал себя умным. Думал, если не лезть, если не спорить, если кивать и подписывать — то беда обойдёт стороной...

— Инквизитор Амвросий приехал с двумя дознавателями и свитком от самого архиепископа. У него были особые полномочия: очистить графство от скверны. Я спросил: какая скверна? У нас церковь полна по праздникам, еретиков не видели ни пойми с каких времён. Он улыбнулся и сказал: «Тем хуже. Значит, скверна зарылась глубоко».

Граф отхлебнул вина. Рука дрожала.

— Первую неделю я ещё пытался. Приходил на допросы, просил доказательств. Он показывал мне подписанные признания. Спрашивал: «Вам этого мало, граф?»

Он поставил кубок. Сцепил пальцы. Костяшки побелели.

— На второй неделе сожгли замкового кузнеца. Помню его — здоровый мужик, виноват лишь в том, что никогда в церковь не ходил, часто напивался и орал на всю округу песни. Амвросию донесли, что он над верой смеётся. Доказательств не спрашивали. Кузнец орал на костре так, что в городе стёкла звенели. Потом сожгли вдову трактирщика. Старуха девяноста лет, полуслепая, беззубая. Кто-то сказал, что она порчу навела на соседскую корову. Корова просто ногу сломала, но кто ж разбирался? Её тащили к костру на руках — сама идти не могла. Она плакала и крестилась всю дорогу. Амвросий стоял рядом и читал отходную.

Граф замолчал надолго.

— А потом была женщина. Я не знаю, как её звали. Она была из тех, кого привели по доносу в последний день очистки от скверны. Тут сомнений не было: ведьма и довольно сильная. Её вели двое инквизиторов, в цепях и с кляпом во рту. Она была последней. На ней заклятие какое-то было наложено. Ну не брал её огонь, несмотря на молитвы Амвросия. И когда огонь уже лизал её лицо, она посмотрела прямо на меня. Верёвка, удерживающая кляп, перегорела.

Голос графа стал тихим, почти шёпотом.

— Она прокричала: «Ты всё знал и молчал, ублюдок. Теперь ты будешь видеть нас всегда. Мы будем приходить к тебе каждую полную луну, пока ты не сдохнешь». Хотела что-то добавить, но договорить она так и не смогла до конца. Три арбалетных болта, выпущенные инквизиторами, пробили череп.

Он поднял кубок, но рука ходила ходуном, и он поставил его обратно.

— Я думал — слова. Просто слова умирающей женщины. Мало ли что кричат на кострах?

Я ждал.

— Через месяц тварь убила первого. Это был мясник, тот самый, что донёс на кузнеца. Нашли его утром на заднем дворе. Я подумал — совпадение. Через месяц — ещё один. Девка, которая на вдову наговорила. Тоже нашёл кто-то утром. С тем же лицом.

Граф посмотрел на меня. В глазах его стояла пустота.

— Я считал. Семь месяцев. Семь трупов. Все — кто тогда доносил. Или смотрел. Или проходил мимо и делал вид, что не замечает. А потом она пришла к замку.

— Графиня, — сказал я.

Это не было вопросом. Граф кивнул.

— Она стояла у окна всю ночь. Смотрела во двор. А утром сказала: «Там люди. Много. Они идут мимо окон и смотрят на меня. А во главе процессии — та самая ведьма, Вестница Пепла».

Он сжал кулаки.

— С той ночи она потеряла рассудок и редко встаёт с постели. Лежит, смотрит в потолок и шепчет: «Простите, я не знала». А я знаю, что она видит. Она видит их всех. Каждое полнолуние они проходят мимо её окон.

Я молчал. Граф вдруг резко поднялся. Стул качнулся, едва не упал. Он шагнул ко мне, навис, вцепился пальцами мне в плечо.

— Убейте тварь. Освободите мою жену.

Пальцы дрожали. Хватка у старика была неожиданно сильной.

— Вы можете это сделать?

Я смотрел на него. Видел старого человека, который восемь лет носил в себе крики сгоревших заживо. Который каждое полнолуние ждал, когда тварь придёт за ним, но она не приходила. Я аккуратно освободил плечо. Встал. Подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. За стеклом была чернота — ни огня, ни звёзд. Только тьма и ветер.

— Я это сделаю, — сказал я.

Граф выдохнул. Сел прямо на пол, прислонившись спиной к ножке стола. Глаза его были пусты.

— Спасибо, — прошептал он.

Я вышел, не оборачиваясь. В коридоре было темно. Достал из-за пазухи костяной амулет, подаренный оборотнями, сжал в кулаке так, что костяшки побелели.

Тварь в яме. Следы ведут в часовню. Нужно было готовиться к полнолунию. Оно через три дня.

Три дня, которые растянулись в бесконечность ожидания, пока луна набирала полноту, разбухая над Тронтом. Три дня методичной, скучной, въедливой работы, от которой устаёшь сильнее, чем от боя. Мы ставили ловушки вокруг часовни.

Арнольд таскал колья. Настоящие, осиновые, заговорённые Корнелием. Арнольд вбивал эти колья по кругу, в сорока шагах от часовни, и Хильда проверяла каждый — ровно ли, глубоко ли, не шатается. Вальтер разливал святую воду по глиняным кувшинам, которые потом закапывали у каждого кола. Хильда объясняла схему: круг, внутри круга — крест, на перекрестьях — самые большие кувшины. Леон натягивал тонкие, почти невидимые бечёвки между кольями — на уровне пояса, на уровне горла, на уровне щиколоток. К бечёвкам крепили бубенцы с выгравированными молитвами. Мелкие, медные, с острым, злым звоном.

Я сидел на камне в стороне и смотрел, как они работают. Слаженно, без лишних слов, без споров. Четверо людей, которые делали своё дело, потому что другого не умели. И Корнелий, который крутился рядом, суясь под ноги, получал от Вальтера подзатыльники и снова лез с горящими глазами, с блокнотом наперевес.

На третью ночь, когда все ловушки были расставлены и перепроверены по несколько раз, мы разбили лагерь в сотне шагов от часовни. Место выбрали так, чтобы видеть подходы, но не светить костром прямо на стены. Вальтер развёл огонь в яме, обложенной камнями, — маленький, почти без дыма, только угли, чтобы греть спину и не спать в темноте.

Луна висела низко, тяжёлая, жёлтая, как старый медяк. До полнолуния оставалась пара часов, может, меньше. Я сидел отдельно. Прислонившись спиной к ограде, положив Вехоход поперёк колен, закрыв глаза. Не спал — слушал. Ночь была полна звуков: шорох травы, далёкий лай собаки в городе, дыхание лошадей, привязанных у повозки.

— ...не понимаю, — говорил Корнелий. — Если она — порождение проклятия, то как её уничтожить? У неё нет тела. Нет сердца, которое можно проткнуть. Нет души, которую можно изгнать.

— А если её не надо уничтожать? — спросил Вальтер.

Голос у капрала был глухой, прокуренный, с хрипотцой человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. Тишина. Я представил, как Корнелий замер с открытым рот.

— В смысле — не надо? — спросил Арнольд. — Мы зачем ловушки ставили, колья вбивали, святую воду по кувшинам разливали — и не надо?

— Я не про ловушки, — сказал Вальтер. — Я про тварь. Вы подумайте: она каждое полнолуние выходит, людей убивает. Кого? Тех, кто мимо идёт, случайных? Или тех, кто тогда...

Он не договорил. Щёлкнула ветка в костре, брызнули искры.

— Я в той зачистке был, — продолжал Вальтер. — Видел, как это делалось. Не прямо своими руками, но рядом. Достаточно, чтобы понять: там не только ведьмы горели. Там горели те, на кого донесли. Соседи, должники, неудобные люди. Амвросий не разбирался. Ему разбираться было не нужно. Он жёг, и всё.

— Вы хотите сказать, — голос Корнелия дрогнул, — что эта тварь... она мстит?

— А ты как думал? — Вальтер сплюнул в темноту. — Восемь лет назад сожгли семьдесят четыре человека. Может, среди них была десятка полтора настоящих ведьм, но остальные — нет. И кости их всех лежат в одной яме. И прокляла их перед смертью та, последняя — Вестница Пепла. — Он помолчал. — Так что, может, её не убивать надо. Может, её надо — выслушать.

Корнелий молчал долго. Я слышал, как скрипит перо по бумаге — нервно, рвано, будто он пытается записать эту мысль, но слова не складываются.

— Выслушать? — переспросил он наконец. — Как можно выслушать то, что убивает?

— Не знаю, — сказал Вальтер. — Я солдат, не священник. Но я знаю одно: если загнать зверя в угол, он будет драться до смерти. А если оставить ему путь к отступлению — уйдёт. Может, и этой твари нужен путь. Не в этот мир, а — дальше.

Тишина. Только ветер шелестит травой и потрескивают угли.

— У нас на Севере верят, — сказала вдруг Хильда.

Я открыл глаза. Она сидела чуть поодаль, положив лук на колени, и смотрела на луну. Лица её было не разглядеть в темноте, только светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в слабом свете углей.

— Верят во что? — спросил Корнелий.

— Что мёртвые не уходят просто так. Если человек умер плохой смертью — в муках, в страхе, в одиночестве, — его душа застревает. Она не может найти дорогу. И тогда она становится тем, что вы называете призраком. Но это не зло. Это — боль. Застывшая боль, которая ищет выхода.

Она помолчала, провела пальцем по тетиве лука.

— У нас говорят: если убитый не может уйти, значит, он ждёт мести. Или прощения. Иногда достаточно просто назвать его имя. Вслух. При свидетелях. Чтобы кто-то знал, что он жил. Что он не просто пепел в общей яме.

Корнелий заскрипел пером — быстро, жадно, будто боялся упустить слово.

— Имя, — повторил он. — Просто имя?

— Иногда — да. Иногда нужно больше. Правда. Признание вины. Слёзы. Но всегда — имя. Потому что без имени человек — никто. Пепел. А с именем — душа.

Она подняла голову, посмотрела прямо на меня.

— Вы поэтому пошли один в ту деревню, командир? — спросила она тихо.

Я не ответил. Она и не ждала ответа.

— Там был ребёнок, — сказала она. — Я видела ваше лицо, когда вы вернулись. Вы были... пустым. Как будто отдали что-то важное и не знаете, вернётся ли.

«Вот ведь северная ведьма, — подумал я. — Видит больше, чем положено».

— Это не магия, — сказала она, будто услышав мои мысли. — Это просто... глаза. Когда живёшь рядом со льдом, учишься замечать трещины.

Луна поднялась выше. Стала почти белой, холодной, чужой. Ветер стих, и тишина сделалась такой плотной, что уши заложило.

— Полночь, — сказал Вальтер.

Все замерли. Я встал, опираясь на Вехоход, и шагнул из тени ограды к костру. Они смотрели на меня — четверо воинов и один искупитель с блокнотом в руках.

— Ждём, — сказал я.

Мы ждали. Час. Два. Луна ползла по небу, переваливая зенит, клонилась к западу. Ловушки стояли молча, бубенцы не звенели, кувшины со святой водой не взрывались. Тварь не выходила.

— Может, она чует? — шепнул Арнольд. — Может, ловушки слишком сильные, она боится?

— Тварь, которая восемь лет убивает и ничего не боится? — усмехнулся Вальтер. — Не смеши.

Корнелий ёрзал, поглядывал на меня, на часы, на луну, снова на меня. Хильда сидела неподвижно, как изваяние, и только глаза её двигались, обшаривая темноту.

— Сэр, — не выдержал Корнелий. — Если она не выйдет до рассвета...

— Выйдет, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

То, что жило под часовней, не могло не выйти. Полнолуние было для него не временем охоты — временем боли. Воспоминания, которые становились невыносимыми. Оно выйдет, потому что не может иначе. Потому что яма под часовней — не могила, а горло, которое хочет разорваться криком.

— Я схожу, — сказал я.

Вальтер встал мгновенно, рука на рукояти меча.— Один? Командир, это рискованно.

— Я вернусь.

Я посмотрел ему в глаза. Он выдержал мой взгляд — не отвёл, не моргнул, только желваки заходили на скулах.

— Сколько ждать? — спросил он.

— Сколько нужно.

Он кивнул. Опустил руку с меча.— Если через час не вернётесь — мы идём за вами.

Я кивнул в ответ и шагнул в темноту.

Часовня стояла чёрным провалом на фоне неба, залитого лунным светом. Крест на крыше покосился, и в этом было что-то неправильное, вывихнутое, будто само небо давило на него, пытаясь вдавить в землю.

Я подошёл к дверям. Внутреннее зрение включилось само, без усилия, и я увидел: за дверью, за стенами — не пустота. Свечение. Тысячи холодных сизых искр, сплетённых в единый, плотный, пульсирующий клубок. Они не горели — они сочились светом, как гнилушки в лесу. И каждая искра была чьей-то болью, застывшей на восемь лет.

Я просто шагнул сквозь двери. Вехоход в руке дрогнул, почувствовав место силы.

Внутри было холодно. Не по-осеннему, а могильно, глубоко, насквозь. Пол — каменные плиты, но под ними, в подвале, в яме, клубилось то самое свечение. Я опустился на колени, провёл рукой по камню, закрыл глаза. Отпустил себя и провалился. Не в яму — в память.

Первый крик ударил в лицо, как пощёчина. Женский, высокий, срывающийся в визг. Огонь лизал ноги, платье уже тлело, дым ел глаза, а она кричала — не от боли, от обиды: «За что? За что, люди?! Я же с вами хлеб пекла! Я же детей ваших лечила!»

Второй голос — мужской, хриплый, надорванный: «Скажи, что отрекаешься! Скажи — и отпустят!» И ответ — не словами, а взглядом, полным такой тоски, что камень плавится.

Третий, четвёртый, пятый...

Дети. Старуха, которая крестилась и плакала всю дорогу к костру. Кузнец, оравший песни на всю округу, — его голос на костре сорвался в вой, от которого стыла кровь.

Семьдесят четыре голоса. Семьдесят четыре жизни. Семьдесят четыре смерти — медленных, мучительных, бессмысленных. И надо всем этим — один голос, женский, сильный, пронзительный, как лезвие:— Ты всё знал и молчал, ублюдок. Теперь ты будешь видеть нас всегда. Мы будем приходить к тебе каждую полную луну, пока ты не сдохнешь.

Вестница Пепла.

Я открыл глаза. Искры тянулись ко мне. Сначала осторожно, как дикие звери к водопою, потом смелее, быстрее. Они облепляли невидимое тело, кружились вокруг, заглядывали в лицо. Искали. Ждали.

Я сделал то же, что с мальчиком у колодца. Я открыл ту часть себя, которая знала, что такое боль.

— Я вижу вас, — сказал я вслух. — Я знаю, что с вами сделали.

Искры замерли.

— Это не должно было случиться. Вы не заслужили такой смерти.

Они дрогнули. Сизый свет стал теплее, золотистее на миг. Клубок начал распадаться — медленно, нехотя, но распадаться. Искры отделялись, тянулись вверх, к небу, которого не видели восемь лет.

Я почти справился. И тогда из глубины, из самой сердцевины ямы, поднялось оно.

Главная тварь. Вестница Пепла. Она была намного больше других. В ней клокотала не боль — ярость. Восемь лет копившаяся, вскормленная страхом и смертями, закалённая, как сталь в горне. Она не хотела уходить. Она хотела крови.

— Ты не один из них, — прошелестело в моей голове. Голос был как треск костра, как шипение углей, как последний вздох сгорающего. — Ты другой. Но ты не поможешь им уйти. Они должны отомстить.

— Месть не вернёт вам жизнь, — сказал я.

— Вернёт покой.

И она ударила.

Удар был ментальным. Она вломилась в моё сознание, как таран в ворота, пытаясь выпить душу, высосать страх, подчинить. И не смогла. Она билась о мои стены, как волна о скалу, и отступала, шипя от боли и удивления. Моя душа — если то, что во мне осталось можно было назвать душой — была не той пищей, к которой она привыкла. Я сам был монстром, носившим в себе части тех, кого убил.

Тварь взвыла — беззвучно, но так, что стены часовни пошли трещинами. Она рванула вверх, прошивая камень, выламывая доски, пробивая крышу. Вспышка сизого света, грохот, и она вырвалась наружу.

Я вылетел следом, споткнувшись об обломки, выхватывая Вехоход на бегу.

Снаружи было светло.

Корнелий стоял на коленях в двадцати шагах от часовни. Лицо белое, как полотно, глаза закрыты, губы шевелятся. В руке — распятие, поднятое высоко над головой. И от распятия, от его пальцев, от всей его тощей, дрожащей фигуры расходился свет. Тёплый. Золотистый. Живой.

Щит.

Сущность налетела на него — и отшатнулась. Края щита пошли рябью, как вода от брошенного камня, прогнулись, но выдержали. Корнелий не открывал глаз. Молитва лилась сплошным потоком — не слова, а звук, вибрация, гул, в котором угадывался ритм псалмов.

— ...избави нас от лукавого, яко Твое есть Царство и сила и слава...

Он сбивался, запинался, но продолжал. И щит держал. Тварь билась о него снова и снова, и каждый раз свет вспыхивал ярче, отбрасывая её назад.

— Держись, парень! — рявкнул Вальтер.

Он стоял справа от Корнелия, меч наголо, и смотрел на тварь с такой ненавистью, будто мог убить её взглядом. Слева — Хильда, лук наготове, стрела с серебряным наконечником. Леон и Арнольд замыкали круг.

Тварь развернулась и бросилась в сторону — туда, где не было щита, где стояли только ловушки. Сработало всё сразу.

Бубенцы залились пронзительным, злым звоном, опутывая её невидимыми нитями. Кувшины со святой водой взорвались фонтанами, окатив тварь полностью. Осиновые колья, вбитые в землю, вспыхнули холодным синим огнём. Тварь застыла на миг, опутанная и пронзённая светом. А потом она закричала.

Крик был нечеловеческим. Он не имел ничего общего с тем, что я слышал в часовне. Это был вой стали по стеклу, скрежет камня — и одновременно звук, от которого лопаются перепонки. Я упал на колени, зажимая уши. Сквозь пальцы хлынула кровь.

Вокруг творилось что-то невообразимое. Стёкла в домах Тронта, до которого было с полверсты, взорвались одновременно — я видел, как брызнули осколки в лунном свете. Камни мостовой под ногами твари пошли трещинами. Воздух сгустился, стал вязким, как смола. Арнольд закричал и упал на спину, выронив секиру. Из его ушей хлестала кровь. Леон стоял на коленях, сжимая голову руками, и раскачивался, не в силах пошевелиться. Вальтер, зажав уши, пытался подползти к Корнелию.

Корнелий... Он стоял. Стоял на коленях, сжимая распятие, и щит его дрожал. Сам он, казалось, не слышал крика — или слышал, но молитва была сильнее. Из его носа текла кровь, из уголков глаз — тоже, но губы не останавливались.

Хильда... Хильда подняла лук. Я не знаю, как она это сделала. Кругом стоял звук, убивающий всё живое, а она встала во весь рост, натянула тетиву, прицелилась. Стрела с серебряным наконечником сорвалась и вонзилась твари прямо в то место, где у человека была бы грудь.

Крик оборвался. На полсекунды. Этого хватило.

Корнелий рванул щит вверх, расширяя его, отбрасывая тварь ещё на шаг. Вальтер подхватил Арнольда, потащил к кругу света. Леон, шатаясь, поднялся и пополз следом.

Тварь не стала ждать. Она рванула к замку.

— За ней! — заорал Вальтер, но голос его прозвучал глухо, будто из-под воды. Уши у него тоже текли.

Я уже бежал. Вехоход в руке, волчий дар готовый выплеснуться в любую секунду. Тварь неслась по улицам Тронта, и за ней тянулся шлейф разрушения. Витрины лавок взрывались, не выдерживая давления. Витражи в храмах — старые, цветные, расписанные святыми — вылетали рамами, рассыпаясь в пыль. Окна домов, те, что ещё уцелели после первого крика, лопались одно за другим, и в каждом проёме появлялись лица, искажённые ужасом.