Александр Васильевич Черкас Дезертир

Я сжал Вехоход сильнее, со всей злости, что скопилась в груди. Вибрация тут же рванула вверх по предплечье. Кровь в руке словно закипела, а в глазах на секунду потемнело от дикого, чужого тепла. Вехоход словно огрызнулся в ответ на мое раздражение. Никаких аккуратных линий, никаких схем из учебника. Древесина требовала не покоя, а напора. К горлу подкатила тошнота от этого резкого толчка. Дошло. То, что во мне, — не заклинание, не их «магия». Это было что-то старое, грубое, ломающее любые правила.

Из дома вышел Корнелий. Я не успел убрать руку, и он замер, уставившись на Вехоход с выражением острого, ненасытного любопытства.

— Сэр… извините, что беспокоюсь. Я просто заметил… у вас не получается. Я… я изучал теорию магии Порядка, — заговорил он быстрее, почти задыхаясь. — По похожему учебнику. Там… всё основано на спокойствии, концентрации. А вы… вы сейчас совсем не спокойны. Если можно так сказать. — Он осекся, заглядывая мне в глаза, проверяя, не перешёл ли границу. — В учебниках пишут… что если базовые методики не работают, возможно… источник силы другой природы. Может быть… стоит попробовать не сдерживать эмоции, а… использовать их как фокус? Просто… мысленно направить то, что вы чувствуете, в одну точку? Например… вон в ту старую телегу.

Он переминался с ноги на ногу, опустив плечи и втянув голову в шею.

Я перевел взгляд с Корнелия на телегу. Вехоход в кулаке все еще дрожал от горячего тока. Этот парень повторил те же слова, что только что выдало мне дерево. Только своими, человеческими словами. «Использовать эмоции как фокус» — это и был тот самый ветер. Который не плетут, а просто выпускают наружу.

Я откинулся назад, закрыл глаза. Внутри ворочалась знакомая злоба. Я схватился за это чувство, сжал его в раскалённый шар и мысленно, со всей силой, швырнул его вперед. Туда, в темноту, где угадывались очертания телеги.

Из центра раскрытой ладони рванула серая, тягучая пустота, выламывая суставы. Я открыл глаза. Телега стояла на месте. Целая. Она смотрела на меня своими тёмными, пустыми осями. Ничего. Я выдохнул. Ладонь сама разжалась. Пальцы дрожали — мелко, противно, как после долгой драки.

— Сэр? У вас всё в порядке? — Корнелий запнулся. — Вам плохо?

— Всё хорошо, — сказал я.

Голос сел. Пришлось откашляться.

— Иди спать.

Он помедлил. Хотел что-то добавить — губы дрогнули, он сделал шаг вперёд, а потом попятился. Но вслух сказал только:

— Спокойной ночи, сэр.

Я остался один с тишиной и с телегой, которая стояла там же, где и стояла. Злоба никуда не делась — просто свернулась обратно, глубже, под самые рёбра. Спать не хотелось. Адреналин колотил в виски. Я взял Вехоход, накинул плащ и прикрыл веки, включил зрение вглядываясь в изнанку мира.

Ничего. Ни всполохов, ни магических воронок, ни тянущихся нитей. Только ровное холодное свечение травы, камней и спящих стен. Хозяйство отца Илариона было чистым — ни единого следа скверны.

Я обогнул церковь и вышел на край деревни.

Леон нёс стражу у восточного въезда. Его темная фигура четко выделялась вдали — сидел он на перевёрнутой бочке, арбалет поперёк колен, голова повернута к дороге. Не спал. Слушал ночь.

Я не стал подходить. Бесшумно скользнул в тень плетня, обогнул крайний дом и вышел к реке. Здесь было пусто.

В сотне шагов, на пригорке, чернел остов мельницы. Крыша провалилась, одно крыло давно обломилось и валялось в траве. Я подошёл ближе, остановился в двадцати шагах. Вехоход воткнул в землю слева от себя. Злоба сидела под рёбрами, плотным тёплым клубком. Я просто ухватился за этот ком и потянул наружу.

Из ладони выплеснулась тягучая, серая, голодная масса. Без звука. Без вспышки. Она текла медленно, как смола по коре. В этот раз я не закрывал глаза, видя, как серый поток рванулся вперёд, вгрызаясь в камень, в сухое дерево, в пустоту между стропилами.

— Есть.

Мельницы не было.

Там, где секунду назад возвышался чёрный покосившийся остов, теперь висело в воздухе странное неподвижное облако пыли. Оно держалось долю секунды, а потом бесшумно осело, устилая пригорок ровным серым слоем. Ни щепки. Ни камня. Ни единого гвоздя. Только пыль.

Я подошёл к пепельному пятну медленно, осторожно, будто наступал на тонкий лед. Присел и опустил кончики пальцев в серую гущу. Холодная. Совершенно сухая. Она мгновенно забилась под ногти, въелась в поры кожи мертвым, ледяным порошком. Я поднял щепотку, просыпал её между пальцев — она была невесомой, не оставляла следов и не пахла даже гарью. Абсолютное ничто. Распад самой сути. Я слишком хорошо знал это колдовство. В аду моя сестра и другие маги швыряли это заклинание на крепостные стены — и камень осыпался песком, а люди в доспехах превращались в груды серой муки за один удар сердца.

— Тлен, — выдохнул я, и собственный голос сорвался, прозвучав на удивление хрипло в ночной тишине. — Магия абсолютного Хаоса. Настоящая.

Я резко встал, отряхивая руку, но серая пыль неохотно слетала с кожи. Сердце колотило в ребра как бешеное. Хаос. В магической академии такому не учат. Там любят чернила, бумагу и чистенькие формулы, а за эту силу сразу тащат на костёр. Потому что Хаос не впихнешь в аккуратный переплет. Его берут там, где сама реальность трещит по швам — в темных углах, через сделки с тварями, у которых нет плоти, зато полно зубов и голода. Или у безумных ублюдков вроде барона Хельмута фон Грика и его суки Изольды, которые продали свои души за право иссушать чужие жизни.

Я сплюнул в серый пепел. Но как мне обучаться? Был только один вариант. Хранилище Инквизиции. Там, под тяжелыми железными печатями Порядка, в сундуках томятся изъятые у еретиков гримуары. Книги, которые тихо шуршат пергаментом и шепчут в темноте, даже когда замки заперты. Магистры ордена, эти святоши с рожами из камня, годами молят Великого Инквизитора чтобы хоть одним глазком заглянуть под обложку. А мне, простому фамильяру, туда дорога была заказана навечно. Инквизиция держит эти архивы скверны для двух типов людей: для тех, кто уже наполовину свят и заслужил доверие и для цепных псов, чью внутреннюю гниль Церковь решила приспособить под свои нужды.

Я еще раз взглянул на гору пыли, поправил плащ и медленно поплелся обратно к дому священника. Под сапогами глухо чавкала ночная трава. У меня впереди долгая дорога. Если мои спутники или другие инквизиторы разнюхают про этот дар, начнется веселье. На меня сразу нацепят железные колодки, поволокут в допросную и будут долго, со вкусом проверять мою «верность» раскаленными прутьями. А дальше — либо костёр, либо церковный поводок. Короткий, сука, с шипами внутрь. Им ведь позарез нужна такая сила. Ткнут носом в эти самые гримуары скверны, заставят жрать запретные свитки, чтобы я научился лучше и быстрее выжигать их врагов. Цена простая — я всегда буду на прицеле у десятка арбалетов. Любой сбой, любая тень сомнения — и под ногами подожгут хворост. Церковный поводок не порвать сапогом. Его можно лишь медленно ослаблять, дюйм за дюймом, выторговывая у этих ублюдков лишний ярд свободы.

Я толкнул дверь дома, стараясь, чтобы петли не скрипели слишком сильно. В нос ударил знакомый душный запах чужого жилья — старая олифа, сушеные травы Илариона, остывшая печь. Набираться сил. Завтра начнется новая игра, и мне понадобятся все силы, чтобы не сорваться с доски на первом же ходу.

Утро выдернуло меня из сна чужими голосами. За стеной, во дворе, кто-то выл — высоко, срываясь на бабий визг. В этом скулеже плескался тот самый липкий, душный страх, который накрывает деревенских, когда ломается их привычный, понятный мирок.

— ...да как же это? Век стояла, и на тебе! Одна пыль! Чистое наваждение! Батюшка, да что ж это деется-то?

Я сел на жесткой лавке.

— Господин!

Отец Иларион застыл в проёме двери. Его лицо, обычно гладкое и сытое, перекосило растерянностью. Ряса наспех запахнута на одну пуговицу, седые вихры торчат в разные стороны.

— Господин, беда! Ночью, видать, нечисть прошлась! Мельница наша... старая мельница, что у реки...

Он запнулся, с натугой сглотнул слюну.

— Нет её. Совсем нет. Только пыль на пригорке осталась. Люди в панике, шёпотом уже про карающий перст говорят, про знамения... Помогите, Христом-богом прошу!

Я молча спустил ноги с лавки и натянул сапоги. Мышцы лица задеревенели, превращаясь в ровную, непроницаемую маску новоиспеченного инквизитора.

— Спокойно, святой отец. Пойдём посмотрим.

Во дворе уже топталось человек десять. Бабы в тёмных платках, мужики с грязными от росы подолами, несколько бледных ребятишек, жмущихся к юбкам. Не орали. Просто уставились на пустой холм за околицей и молчали. Этот тихий страх всегда хуже любых криков.

— Вчерась стояла, — буркнул один из мужиков в бороду. — Я сам мимо шёл в сумерках, на крыло покосившееся глядел. Думал, может, батюшка разрешит на дрова пустить...

— А нынче — труха, — подхватила баба в сером рядне. — Одна серая труха, и ту уже ветер по лугу разносит!

— Колдовство, точно вам говорю, — прошамкал беззубый старик, навалившись на суковатую клюку. — Я в молодости про такое слыхал. Ведьмы по ночам кружат, гадости делают...

— Какие ведьмы в нашей глуши? — огрызнулся кто-то, но голос у него сорвался. — Тут и колдовать-то некому...

Все головы разом повернулись в мою сторону. Я замер на крыльце, чувствуя, как в спину немо ударили взгляды моих людей. Вальтер стоял справа, уже затянутый в ремни, в полном снаряжении — рожа каменная, ничего не разберешь. Леон пристроился чуть поодаль. Его глаза медленно, дюйм за дюймом, прощупывали пригорок, примятую росистую траву у забора. Хильда перебирала пальцами тетиву лука, но смотрела в затылок мне, а не на холм. Арнольд хмурился, ладонь привычно лежала на эфесе — искал, кого бы здесь пустить на ремни. Корнелий вжался спиной в бревенчатую стену у самого угла, стараясь не отсвечивать.

Посох в моей руке казался сейчас слишком тяжелым.

— Осмотрим место, — сказал я, направляясь к воротам. — Не толпитесь.

Пригорок был пуст. Идеально пуст. Я наступил на край серого пятна, и влажная пепельная пыль мгновенно облепила носок моего сапога. Ветер с реки уже тянул от пригорков мелкую серую взвесь, размывал края, смешивал его с утренней росой и превращал в грязную, безликую кашицу. Ещё день-два такой погоды — и земля впитает всё без остатка, будто холм всегда стоял голым.

Вальтер присел на корточки, провёл пальцем по пеплу. Поднёс к лицу, понюхал.

— Без запаха, — сказал он ровно. — Ни серы, ни гари.

— Может, магия? — подал голос Арнольд, подошедший сзади.

— Может.

— Леон, — сказал Вальтер. — Следы есть?

Я перевел взгляд на Леона. Тот двигался по дуге, почти уткнувшись носом в землю. Его руки в старых кожаных поручах то и дело раздвигали мокрую траву, пальцы проверяли каждый примятый стебель, каждую сорванную травинку. Ищейка до мозга костей, от такого хрен что спрячешь.

— Ничьих, — сказал он наконец, выпрямляя спину. — Только наши вчерашние и отца Илариона, вон там: он к вечерне ходил.

— А того, кто это сделал?

Леон Помолчал. Зыркнул на холм, потом на реку.

— Нет.

Вальтер шумно сплюнул сквозь зубы. Арнольд принялся ожесточенно чесать затылок, хмуро оглядываясь по сторонам. Никому из них не нравилось топтаться на месте, когда из-под носа уходит след.

— Как это — нет? — не выдержал Арнольд. — Дом в пыль, а следов нет? Он что, по воздуху прилетел?

Я повернулся к отцу Илариону, который стоял в нескольких шагах, судорожно перебирая чётки.

— Святой отец, у вас в округе есть кто-то, кто мог бы провернуть такое? Маг, отступник, кто угодно?

— Нет, господин! — Священник часто закрестился, его пальцы так тряслись, что деревянные бусины четок громко стучали друг о друга. — Божией милостью, чисто у нас, никогда такого не водилось! Я двадцать лет здесь служу, ни одной еретички не видал, ни одного чернокнижника...

— Командир, — сказал Вальтер тихо, чтобы слышал только я. — Не иначе как ведьма завелась в деревне. Надо всех на ересь проверить.

— Корнелий, — сказал я, не оборачиваясь к нему. — Пойдёшь с отцом Иларионом. Обойдёте избы. Кто что видел, кто что слышал. Ищем того, кто мог это сделать. Вальтер, ты с ними. И руки держи на оружии и святом распятии. Ведьма — это не шутки.

Уголок глаза перехватил, как Корнелий дернулся. Парень тяжело сглотнул, лицо у него сделалось землистым.

— Слушаюсь, сэр.

Священник, уже отошедший к толпе, обернулся на голос. Я кивнул ему. Он понял, закивал, засеменил обратно, на ходу оправляя рясу.

— Да-да, господин. Я по всем дворам проведу, я всё покажу...

Я проводил их взглядом. Отец Иларион и Вальтер шли впереди — инквизитор то и дело придерживал тяжелый эфес, а Корнелий плелся следом, судорожно вцепившись пальцами в кожаную записную книжку, словно в щит.

— Леон, Хильда, Арнольд, — сказал я, поворачиваясь к оставшимся. — Лес, река, тропы. Прочешите всё. Любой след, любая примятая трава. Через час доложите.

Леон кивнул.

— Сделаем, командир.

Он бесшумно скользнул в сторону реки. Хильда — к восточной опушке. Арнольд, придерживая секиру, затопал вверх по склону.

Утреннее солнце уже начало припекать шею, когда отряд потянулся обратно к крыльцу. Леон вернулся первым. Отрицательно качнул головой, даже не глядя мне в лицо.

— Никого.

Разговорчивый следопыт сегодня был краток. Хильда возникла бесшумно, как тень. Встала в двух шагах, размотала платок, открывая потное лицо.

— Пусто, — сказала она. — Трава не примята. Ветки не сломаны. Никого не было.

— Может, по воздуху прилетел? — буркнул Арнольд, подходя и с размаху втыкая топорище секиры в землю.

Никто не ответил. Корнелий, Вальтер и отец Иларион вернулись позже всех. Священник тяжело опирался на посох, но в его глазах я заметил не страх, а странное, трусливое смирение человека, который наконец-то придумал себе удобное объяснение.

— Господин, — сказал он, переводя дух. — Мы поговорили с селянами. Знаете... может, оно и к лучшему. Мельник-то, — продолжал священник, понизив голос, — он лет тридцать назад помер. А человек был... тёмный. Один жил, ни с кем не знался, а по ночам у него огонь горел. Бабы шептались — нечисть приворожила его, раз на них вообще не смотрит. Да и молоть перестал задолго до смерти. Будто и не нужно ему было...

Он перекрестился.

— Место там нехорошее. Местные стороной обходили. Мужики на дрова побоялись её разобрать. Так и стояла, гнила. Господь, видать, прибрал.

Он посмотрел на пустой пригорок.

— Господь, — повторил он тихо, будто забивал последний гвоздь в крышку гроба. Ему отчаянно хотелось верить. И он верил.

Я кивнул.

— Седлайте коней. Если что-то подобное повторится, сразу в аббатство докладывай. Пусть дознавателя присылают.

Отец Иларион перекрестился, забормотал благословения в наши спины. Я ухватился за луку седла, вдел ногу в стремя и рывком перенёс вес, устраиваясь на жесткой коже. Конь под обо мной недовольно фыркнул, перебирая копытами по дорожной грязи.

— Выезжаем, — сказал я, натягивая поводья.

Мы тронули коней. Холмы, поросшие жухлой травой, и редкие лески вяло тянулись вдоль дороги на Тронт. К полудню третьего дня от монотонного скрипа сёдел и лязга стремян уже нещадно ломило поясницу, а дорожная пыль плотно забила горло. Вальтер изредка бросал отрывистые команды, подгоняя отстающих.

За поворотом лога показалось большое село, раскинувшееся по берегам тихой, почти неподвижной речушки. На окраине, у добротного дома с резными наличниками и высоким крыльцом, темнела плотная куча народа. До ушей долетел слитный гвалт — бабьи вопли, мужицкий ор. В воздухе мелькали ржавые зубья вил и лезвия кос.

— Интересно, — произнёс Корнелий, поравнявшись со мной. — Похоже, наша помощь потребуется раньше, чем мы доедем до Тронта.

Корнелий, не дожидаясь моей команды, пришпорил лошадь и рысью выехал вперёд. Он подкатил к самому краю толпы, выпрямился в седле и заорал, пытаясь перекричать этот шум:

— Именем Святейшей Инквизиции!

Мы придержали коней прямо за его спиной. Мужики начали оглядываться, натыкаясь взглядами на наши чёрные плащи с серебряным шитьем. Крик Корнелия сработал не сразу, но когда отряд встал стеной, ор начал стихать, превращаясь в глухой ропот.

— Что здесь происходит? — Корнелий заговорил увереннее, почувствовав за собой нашу силу. — Где ваш староста?

Лица, искажённые злобой, повернулись к нам. Вилы медленно опустились. Косы замерли. Из притихшей массы, спотыкаясь и поскальзываясь в навозной жиже, вышел старик в грязной, измятой одежде. Он упал на колени прямо перед лошадью Корнелия, протягивая трясущиеся, исцарапанные руки.

— Ваша милость… господин инквизитор… — голос его был хриплым шёпотом, полным слёз. — Я… я отец Готлиб, местный священник. Они хотели меня убить за то, что отказался благословить на смертоубийство… А теперь Дану! Хотят её сжечь! Говорят, она накликала! Но клянусь всеми святыми, она души не чаяла в Генрихе, она богобоязненная! Помогите, Христом-богом прошу!

Корнелий спокойно спешился, подошёл к старику и взял его за локоть, помогая подняться.

— Успокойтесь, отец. Расскажите по порядку. Кто такая Дана? Что она накликала?

Я оставался в седле, лениво перебирая поводья и поглядывая на эту всполошенную отару. Священник по бабски всхлипывал, путаясь в словах, а какой-то бородатый мужик из толпы постоянно встревал, брызжа слюной и махая кулаками. Из их общего суматошного ора мало-помалу складывалась картина.

Неделю назад старосту Генриха нашли мёртвым. Не с перерезанным горлом, не с проломленной головой. Он копал погреб под картошку и наткнулся на камень погребальный. Старики потом рассказывали, что здесь задолго до села стояло поганое капище. Генрих этот камень лопатой и зацепил.

А наутро нашли его в недокопанном погребе. Лицом вниз, в воде. Докопался до дна, стало быть, вода и выступила. Утонул в яме, которую сам вырыл. Толпа испуганно зашумела, когда священник принялся описывать его рожу — рот разинут, глаза чуть не лопнули. Один из мужиков, что вытаскивал труп, после этого три дня мычал и не мог выговорить ни слова.

А с той самой ночи в селе начался кошмар. «Пляска теней», так они это назвали. Мужик в разодранной рубахе орал, что тень от его плетня сама поползла через три двора и черным пальцем указала на соседскую крышу, а следующей ночью в трубе у соседа кто-то зашептал. Другая баба, заикаясь, божилась, будто ее собственная тень отстала на шаг, замерла, а потом прыгнула к ногам резким, скользящим рывком.

В углах изб, в темных сенях и чуланах начала скапливаться какая-то жирная, бесформенная чернота. Не просто темень — мужики клялись, что эта дрянь куда плотнее и живее, будто из углов кто-то пристально, безмозгло разглядывает их в упор. Ночью тени и вовсе отбились от рук. Двигались по стенам сами по себе. Старик в первом ряду трясся и уверял, что тень его спящего внука посреди ночи встала с постели и подошла к окну, пока сам малец спал как убитый, а тень от вил на стене изогнулась и нацелилась острием в колыбель.

Ни у кого не было ни царапин, ни синяков, никто не потерял ни капли крови, но селяне сошли с ума от страха. Я глядел на их красные, воспаленные от недосыпа глаза, на трясущиеся пальцы и обгрызанные ногти. Нервы у всех лопнули. Они боялись собственной тени, перестали верить соседям и теперь судорожно искали, кому бы перерезать глотку, чтобы этот морок наконец прекратился. Виновную.

Я оставался в седле, лениво перебирая поводья. Отец Готлиб до сих пор стоял на коленях, хватаясь за стремя Корнелия и размазывая грязь по лицу.

— Неделю назад... Генриха... старосту нашего... — священник задыхался, давясь слезами. — Лопата его... звякнула о камень... Старики выли — капище там поганое стояло! До самого дна докопался...

— В воде лежал! — вывалился вперед плечистый мужик, тыча в мою сторону обрубком указательного пальца. — Лицом вниз! Сам я его из погреба вытягивал! Глаза — во! Рот порван! Словно углями его там жгли, милорд! Митька вон как глянул, так три дня мычит, слова вымолвить не может!

Толпа за спиной мужика согласно и страшно ухнула. Женщина в изодранном платке протиснулась вперед, судорожно крестясь сухими, обгрызанными пальцами.

— Тени, милорд! Тени взбесились! От плетня моего черная полоса через три двора поползла! Прямо на кузню указала! А наутро в кузне в трубе зашептало... Сама видела, как моя тень сзади замерла, а потом прыгнула ко мне! Рывком, сука, под самые ноги!

— В углах оно сидит! — прошамкал беззубый старик, потрясая суковатой клюкой перед мордой моего коня. Конь прянул ушами, и я натянул повод. — В сенях, в чуланах! Глядишь туда — а там темнота жирная, как деготь! И зыркает оттуда кто-то! Безглазый, холодный! Спать ложишься — а тень твоя со стены встает! На ноги поднимается и к окну идет, пока сам на матрасе бревном лежишь! У кузнеца тень от вил изогнулась, ровнёхонько в колыбель острием уставилась!

Мужики кругом шумно, по-звериному задышали. Я глядел на их воспаленные, красные от недосыпа глаза, на побелевшие костяшки, сжимающие древки кос. Ни царапин на них не было, ни синяков, но они тряслись, готовые в любой миг кинуться друг на друга. Нервы лопнули. Им позарез нужно было пустить кому-нибудь кровь, чтобы просто заглушить этот ползучий, сводящий с ума ужас. Найти виновную.

— Она! Данка! — взвыла баба в сером платке, тыча кулаком в сторону высокого крыльца старосты. — Мужа в сырую землю свела! Напустила морок! Сжечь тварь!

Толпа взревела, подхватывая крик. На пороге дома, сжавшись в комок, стояла вдова старосты. Худая, бледная, она судорожно вцепилась тонкими пальцами в косяк. Глаза у нее были огромные, шальные, полные такого дикого, животного страха, что в бабьем стаде ее давно прозвали «не от мира сего». А сейчас этот шёпот перерос в рёв.

Корнелий прищурился, слушая этот ор, а затем зыркнул на меня исподлобья. Короткий, вопросительный взгляд. Я едва заметно мотнул головой: действуй.

— Вальтер, Леон — оцепить дом. Никого не подпускать, — Корнелий выпрямился в седле, и его голос согнал с крыльца первых зачинщиков. — Арнольд, Хильда — отогнать толпу. Спокойно. Церковное расследование начато. Всем разойтись по домам и ждать. Любое неповиновение — и пойдете как пособники ереси.

Вальтер и Арнольд мгновенно двинули коней вперед. Лязгнули бляхи доспехов, Арнольд демонстративно перехватил тяжелую секиру. Это подействовало лучше любых слов. Мужики начали пятиться, нехотя опуская вилы, натыкаясь друг на друга и ворча сквозь зубы. Толпа медленно, огрызаясь, посыпалась со двора наружу.

Корнелий спокойно спешился и зашагал к крыльцу, где застыла баба.

Я перекинул ногу через седло, соскользнул на землю и пошел вокруг дома, подальше от суеты. Шум за спиной начал стихать. Я прикрыл на мгновение глаза, отпуская внутренние заслонки. Привычный мир тут же поблек, очертания бревен и травы стали серыми, зато вокруг самого дома проступила плотная, сизая, размытая пелена. Будто сама реальность здесь выцвела, истончилась и потерлась на сгибе. Никакой черной магии или демонической скверны. Что-то другое.

Я обошел угол, заглядывая на задний двор. В дальнем конце темнел свежевырытый котлован погреба, наспех накрытый толстыми досками и приваленный сверху тяжелыми валунами. Из-под щелей сочился тот же тоскливый, сизый свет.

А у колодца, прямо на подгнившем старом срубе, сидел мальчик. Лет десяти, не больше. Чёткий, ясный, но совершенно призрачный силуэт. Ребёнок сидел, обхватив руками колени, и неподвижно смотрел вниз, в чёрную воду колодца.

Я не оборачиваясь позвал Вальтера, который застыл у ворот, лениво озираясь по сторонам.

— Видишь там что-нибудь? У колодца?

Инквизитор прищурился, чеша заросший подбородок, поглядел на сруб. Пожал широкими плечами.

— Колодец как колодец. Сруб, ведро. Никого там нет, командир.

Я посмотрел на Вальтера, который лениво чесал подбородок у ворот, глядя ровнёхонько сквозь силуэт у сруба. Инквизитор видел только гнилое дерево и пустое ведро. Значит, мальчика вижу только я. Селяне не видят его. Они видят только то, что он порождает, сам оставаясь невидимым: тени, что отстают от хозяев на шаг, шёпот в трубах, чёрные сгустки в углах, пляску теней на стенах — тени повторяют движения, которых никто не совершал. Они не знают, что в центре этого кошмара сидит мальчик и беззвучно плачет у колодца. Для них есть только страх. И Дана — чужая, тихая, удобная.

Я подошёл ближе. Тень замерла, затем её контуры задрожали сильнее. Мальчик открыл рот — беззвучный крик исказил призрачные черты. Он пытался что-то сказать. Сообщить. Или, наоборот, предупредить? Звука не было. Только волна леденящего холода и той же невыразимой тоски, усиленной в тысячу раз, накатила на меня, пробралась под кожу, к самым костям. Я аж зубами скрипнул.

Я, не моргнув, выдержал этот взгляд. Я видел в этой тени не зло. Я видел боль: заблудившуюся, одинокую, застрявшую. Невинную в своей сути, но ставшую источником чудовищного, разросшегося, как плесень, страха для целого села. Это был не враг. Это была рана на теле мира. Генрих, староста, копая погреб, разрезал эту рану. Выпустил то, что спало в земле сотни лет. И призрак, проснувшись, не нашёл ничего, кроме чужого человека, который вторгся в его могилу. Не нарочно. Не со зла. Просто копал погреб. Может, Генрих умер от страха, увидев, что выпустил. Может, призрак сам не понял, что сделал, — от обиды, от тоски, от тысячи лет одиночества. Я не знал. Да и не важно теперь.