Полная версия:
Александр Васильевич Черкас Дезертир
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Важно то, что мальчик застрял. И его боль, не находя выхода, расползлась по селу, как гниль. Питаясь страхом людей, обрастая их собственными кошмарами, становясь «Пляской теней». Призрак безобиден сам по себе. Но он — крик. Крик, который сводит с ума всех, кто слышит его, не понимая.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри, глубоко, там, где спал Тлен, шевельнулось что-то иное. Не голодное, не серое, не жаждущее стереть в пыль. Другое. Я не знал, как это назвать. Не магия. Не сила. Просто… понимание.
Я медленно, очень медленно протянул руку. Не к нему — к пространству между нами. И от меня, от груди, от того места, где когда-то висел обсидиановый амулет, а теперь зияла пустота, — потянулось. Тонкое. Осторожное. Как усик виноградной лозы, ищущий опору. Как нить паутины, которую ветер несёт к ветке. Щуп.
Стоило ему коснуться тени — и я провалился внутрь. Земля ушла из-под ног, мир вокруг колодца исчез, и я рухнул в глухую, ледяную черноту. Никаких слов, никаких образов — меня просто придавило вековой стужей в чёрной воде, где ты зарыт, забыт, ты умер — и то не до конца. В башке набатом завыла чужая, въевшаяся в подкорку обида, а в уши ударил один и тот же бесконечный, разрывающий жилы вопрос: «Почему никто не пришёл? Почему меня бросили? Почему я один?»
Я не стал юлить или прятать глаза. Просто вытащил наружу всё то дерьмо, в котором варился годами. Пусть жрёт. Я швырнул в него вонь гнилой соломы на полу отцовского дома, свист кнута надсмотрщиков и тот самый скотский, липкий страх, с которым штрафник ждет каждого рассвета. В ушах звенело, челюсть свело от старой злости, но я заставил пацана сожрать эту изнанку моей жизни целиком.
— Я знаю, — прохрипел я, глядя прямо в сизые очертания лица. — Я знаю, каково это. Но твоё место не здесь. Ты не нужен этому миру. И мир не нужен тебе.
Щуп дрогнул. Я сильнее сжал пальцы на ржавом ноже Генриха, который прихватил у недокопанного погреба — холодная сталь неприятно липла к ладони. Нить между нами натянулась, зазвенела струной, истончилась до волоска и лопнула. Сама собой, без искр и грохота. Словно тугую жилу перерезали.
Я выдохнул.
В тот же миг по всему селу прокатилась беззвучная, тяжелая волна. Все тени на стенах изб, на земле и в углах замерли в прерванных позах, а затем разом сорвались с мест.
Вальтер у ворот дико матюкнулся и отшатнулся к плетню, судорожно крестясь, когда эта чернота хлынула прямо по его сапогам. Из каждого закоулка, из-за каждого забора, из окон домов жирными дегтярными струями потекли чёрные, бесформенные сгустки. Они неслись мимо наших коней, слетаясь к дому Генриха, как железные опилки к магниту, и сливаясь в единую, клубящуюся массу над чёрной водой колодца.
Масса закрутилась, образовав беззвучную, холодную воронку. Сухая солома и сор со двора со свистом полетели в колодезное жерло, а плащ затрещал на моих плечах от ледяного сквозняка. В её центре на миг проступил ясный силуэт мальчика.
Он смотрел на меня. Из призрачных черт ушел весь дикий морок, оставив только понимание.
Я поднял руку с ножом. Швырнул его в самую сердцевину воронки, в тот сизый омут, откуда всё и началось.
Железо исчезло в черноте. Воронка дрогнула, схлопнулась внутрь себя с тихим ледяным вздохом, которого никто не услышал, но все почувствовали тупым ударом в самой груди, и пропала. Пацан исчез тоже, но в самый последний момент, когда его силуэт таял в пустоте, его губы дрогнули в подобии улыбки.
Сразу после этого стало легче дышать. Давящее чувство тоски, висевшее над селом последние дни, рассеялось. Я стоял у сруба, лениво разжимая пальцы. В груди ворочалась странная, непривычная пустота, а Вехоход в левой руке наконец-то остыл.
Корнелий подскочил ко мне первым. Он чуть не уткнулся носом в гнилое дерево, заглядывая в темную глубину, а его глаза за стеклами очков округлились от бешеного, дикого интереса. Карандаш в его пальцах ходил ходуном.
— Вы… вы не изгнали его, — затараторил он быстро, глотая слова и судорожно сжимая блокнот. — Вы дали ему уйти. Вы нашли точку приложения силы — не к призраку, а к самой связи, что удерживала его здесь. Это… изящно, сэр. Без лишнего шума. Без риска для людей. Куда эффективнее стандартных процедур трибунала.
Он едва успевал переворачивать страницы, быстро черкая по пергаменту. В его башке прямо сейчас рождалась новая строка для тактического руководства. Бесценный опыт, который он выудил прямо из этой грязной ямы.
Я только мотнул головой. Разговаривать не хотелось. Вальтер, Леон, Арнольд и Хильда уставились на меня так, будто у меня на лбу выросли рога. Мужики больше не ухмылялись в усы и не сплевывали под ноги при моем приближении. Они пятились, уводя коней в сторону, а Арнольд даже ладонь с эфеса убрал, словно боялся случайно меня задеть.
Они ведь не видели никакой битвы. Никаких вспышек света, рёва или летящих кишок. Для них всё выглядело просто: фамильяр постоял пару минут у грязного колодца — и кошмар, который неделю душил всё село, бесследно испарился. Такое чудо пугало этих рубак куда сильнее, чем понятный враг с топором.
Мы остановились на постой в доме старосты, а уже наутро село было другим. Люди выползали из изб осторожно, щурясь на солнце, как после долгой, изнуряющей лихорадки. Вместо вчерашней звериной злости на лицах осталась только тупая растерянность и стыд. Проходя мимо крыльца, мужики отводили глаза. Дану оставили в покое. На неё теперь косились с виноватым, трусливым сочувствием, но подойти близко никто так и не рискнул.
Когда отряд снова двинулся в путь, покидая село, я лишь молча покачивался в седле, уставившись на подергивающиеся конские уши. Шершавые поводья привычно натирали пальцы. Этот случай засел внутри меня глубже, чем следовало. На заднем дворе я наткнулся не на выползшего из могилы монстра, а на обычную, застрявшую в земле боль. Беспомощное страдание, которое от одиночества принялось жрать живых людей. И я остановил это не силой, а просто заткнув этой твари глотку тем, чего она просила тысячу лет. Принятием.
Но от мыслей о Тронте под ложечкой начинало мерзко сосать. Что, если это их «Эхо скорби» — не просто злобный дух, которого можно успокоить ржавым ножом? Что, если там меня ждет такая же гигантская, раздутая до небес коллективная боль? Крик сотен невинно убитых, от которого у меня просто лопнут жилы в башке? Смогу ли я вообще совладать с такой массой, или эта буря сожрет меня вместе с моим Вехоходом?
Мысль была тяжёлой и неотвратимой.
Корнелий ехал справа, чуть поотстав, и держал рот на замке. Но его пальцы то и дело тянулись к сумке на луке седла, проверяя замки. Я и без подсказок знал — каждая секунда этой гребаной дороги, каждый мой вздох и движение уже зафиксированы его мелким, бисерным почерком на шершавых страницах.
Глава 27
Дорога на Тронт вилась среди полей, причёсанных, словно девка на выданье. Межевые камни стояли ровно, изгороди — окрашены, навозные кучи — и те были сложены с геометрической точностью. Будто здесь не крестьяне жили, а смотритель музея с дурным вкусом и манией порядка.
Вальтер молчал. Я чувствовал это спиной — как его молчание тяжелеет с каждым шагом лошади. Хильда первая забеспокоилась, перевела взгляд с его затылка на меня.
Корнелий, по обыкновению, читал вслух. Голос у него был ровный, сухой, как гербарий.
— Графство Тронт. Инквизитор Амвросий восемь лет назад проводил зачистку от ереси. Зачистка признана образцовой. Семьдесят четыре еретика преданы огню. Одна ведьма перед смертью успела изречь проклятие. После её смерти появилось порождение скверны, питающееся жизненной силой. Жертвы: одинокие путники, редко — крестьяне. Тела — с гримасами ужаса. Следов насилия нет. Выходит в ночь на полнолуние. Методика уничтожения — не установлена.
— Я там был, — сказал Вальтер.
Корнелий заткнулся. Перо замерло над бумагой, не коснувшись.
— Восемь лет назад, — повторил Вальтер, глядя прямо на серые башни, уже показавшиеся на горизонте. — Послали меня из аббатства Святой Маргариты. Подкрепление. Думал — неделя, другая. Обычная зачистка. Приехал — а там ад.
Корнелий осторожно, будто боясь спугнуть, убрал блокнот в сумку.
— Инквизитор Амвросий, — продолжал Вальтер. — Человек с лицом, на котором сам Господь забыл нарисовать сомнение. Он не пил, не ел почти. Только молился. И жёг.
Пауза. Вальтер достал флягу, отхлебнул.
— Первая неделя — двадцать три. Допросы по ночам, костры на рассвете. Амвросий стоял у каждого лично, с крестом в руке и читал отходную. Лицо — ни тени усталости. Ни тени сомнения.
Он глянул на меня — мельком, но я успел увидеть в его глазах то, что обычно скрыто за армейской сухостью.
— Знаете, как священник улыбается, глядя, как горит человек? Я до той недели не знал.
Леон тихо, вполголоса произнёс:— Двадцать три — это много. Но не бойня.
Вальтер глянул на него.— Это первая неделя, Леон. Потом пошли доносы. Сосед на соседа. Должник на кредитора. Баба на мужа, который по пьяни в рыло дал. Амвросий почти не проверял. Ему проверки были не нужны. Он верил: если человек оговорён — Господь того попустил. А значит, есть за что.
Арнольд, который соображал медленно, но верно, спросил:— А граф? Граф местный?
— Граф фон Тронт, — Вальтер усмехнулся одними губами, без веселья. — Пытался говорить с Амвросием. Дважды и безрезультативно. После второго раза заперся в замке и не выходил до самого конца.
— Сколько? — спросила Хильда.
Вальтер посмотрел на неё и ответил:— Семьдесят четыре. За три недели.
Корнелий сидел в седле как нашкодивший семинарист. Губы его шевелились беззвучно. Считал? Молился? Я не стал вглядываться.
— Там были дети, — сказал Вальтер. — Самому младшему — лет семь. Мальчишка. Соседка указала: видел, мол, как мать колдует. Мать сожгли. А мальчишку Амвросий велел «крестить огнём заново, чтоб выжечь порчу». Костёр сложили малый, детский.
Он замолчал. Я слышал, как ветер шевелит траву на обочине. Как скрипит седло под Арнольдом. Как дышит лошадь Хильды — ровно, спокойно, будто ничего не случилось.
— Он кричал, знаете, так, что у меня, старого пса, уши закладывало. А я стоял в оцеплении. И смотрел.
Арнольд открыл рот — и закрыл. Слова застряли у него в глотке, я видел, как дёрнулся кадык.
— Ты пытался что-то сделать? — спросил я.
Вальтер посмотрел мне прямо в глаза.— Подошёл после второго костра. Говорю: там дети. Там старики. Может, проверить ещё раз? Амвросий посмотрел на меня и сказал: «Господь отделит плевелы от пшеницы. Наше дело — жечь. А проверять будет Он».
Он достал флягу снова. Отхлебнул. Брага. Самая простая, мужицкая.
— Кости тех, кто сгорел, выгребали из костров и кидали в яму. Всё вперемешку — бабьи, мужичьи, детские. Сверху — известь. И следующий костёр — на том же месте.
Я представил эту яму. Представил, как пахнет известь, смешанная с пеплом. Представил, как ставят следующий костёр прямо на костях предыдущих. У меня самого за плечами было достаточно, чтобы не удивляться жестокости людей. Это был порядок. Чистый, аккуратный, бюрократический порядок убийства.
— Были там и настоящие ведьмы, — продолжал Вальтер. — Парочка — точно. Но Амвросий не разбирался. Он жёг всех, до кого дотянулись руки доносчиков. А последняя ведьма попалась сильная. В огне не горела, сука. Верёвки пережгла, кляп выплюнула и успела проклясть. Крикнула что-то — и издохла.
— Что крикнула? — спросил Леон.
— А хрен её знает. Кто ж записывал? — Вальтер сплюнул в пыль. — Может, имя своё. Может, имя Господа. Может, просто матом — на прощание. Но проклятие вышло знатное. Раз в месяц, в полнолуние, из ямы той, где кости лежат, лезет нечто. И жрёт души тех, кто мимо идёт.
Дорога пошла под уклон. Башни Тронта приближались — серые, острые, с флагами, которые в безветрии висели тряпками. Я смотрел на них и думал: там, под этими стенами, восемь лет назад стоял Вальтер и смотрел, как горит ребёнок. И ничего не сделал. Не потому что трус — потому что приказ. Порядок. Система.
— Амвросий на том месте часовню поставил, — сказал Вальтер. — Прямо над ямой. Три дня молился, печати ставил, святой водой кропил. Сказал: «Теперь чисто. Скверна не пройдёт». И уехал. В столицу, говорят, повышение получил. За образцовую зачистку.
Корнелий, наконец обретший дар речи, прошелестел:— Печати… не помогли?
— А ты как думал, умник? — Вальтер даже не обернулся. — Она там, под часовней. Их всех — невинных и виноватых вперемешку — бросили в яму, даже по именам не записав. А сверху — часовня. Чтоб молиться.
Хильда подняла голову. Посмотрела на башни, на дорогу, на Вальтера. И сказала — негромко, но так, что услышали все:— То, что там живёт, — не демон. И не тварь. Это проклятие. Когда людей сжигают заживо, пепел мешают с известью, а сверху ставят часовню — рождается не скверна. Рождается крик. Который никто не услышал.
Она помолчала. Поправила лук за спиной.— Я знаю, о чём говорю. У нас на Севере тоже так бывает.
Я посмотрел на неё. Север. Она уже не первый раз об этом говорит. Там, куда ведёт мой компас, — её родина.
Отряд въехал в тень крепостных стен. Стало холоднее сразу, на несколько градусов — будто переступили невидимую границу, за которой солнце не греет.
Я ехал молча. Компас внутри молчал тоже. Но я знал: под часовней, которую построил счастливый человек с крестом, живёт то ли тварь, то ли крик семидесяти четырёх глоток, сложенный в одно слово. И слово это — «почему».
Я вспомнил мальчика у колодца в той деревне. Его беззвучный крик, его одиночество, его боль, которую я смог просто... отпустить. Отпустить — потому что понял. Потому что сам был таким же.
А здесь? Семьдесят четыре. Семьдесят четыре таких «почему», спрессованных в одну яму, залитых известью, придавленных часовней. Здесь будет не просто их всех «отпустить».
Мы въехали в Тронт через западные ворота, и город словно выдохнул — но не облегчённо, а как человек, который боится пошевелиться, чтобы не привлечь внимание. Торговые ряды стояли полупустыми. Я заметил женщину, которая выронила корзину с яблоками и замерла, глядя на наши плащи. Яблоки покатились по грязи, она даже не нагнулась.
— Боятся, — тихо сказал Корнелий, оглядываясь.
— Есть чего, — буркнул Арнольд.
Хильда молчала, но я видел, как её глаза скользят по окнам, по крышам, по теням между домами. Она искала угрозу. Дети не бегали. Собаки не лаяли. Даже ветер, казалось, стихал, когда мы проезжали мимо.
У въезда на главную площадь стоял колодец. Возле него — трое мужиков с вёдрами. Увидев нас, замерли. Один перекрестился быстро, судорожно, другой уронил ведро в колодец — глухой стук донёсся до нас уже на излёте. Я кивнул им — просто кивнул, как кивают встречным. Они не ответили. Только смотрели, как мы проезжаем, и в глазах их был страх.
Замок Тронт стоял на холме, в центре города, и с первого взгляда было ясно: здесь когда-то жили люди, которые умели считать деньги. Стены — толстые, башни — острые, с флагами, на которых поблёскивал вышитый герб. Подъёмный мост через ров был опущен, стража у ворот — в начищенных кирасах, с алебардами наперевес. Но когда мы подъехали ближе, я увидел: кирасы начищены, но лица под шлемами — серые. И алебарды они держат не как положено, а как будто ждут команды бросить всё и бежать.
— Отряд инквизиции! — громко объявил Корнелий, доставая из-за пазухи свиток с печатью. — По вызову графа Тронтского. Нас ждут.
Старший стражи кивнул — слишком быстро, слишком послушно. Махнул рукой, и ворота начали открываться.
— Проезжайте, господа. Граф предупреждён.
Нас провели через главный двор — пустой, выметенный до последней травинки между плитами. Стража у ворот стояла навытяжку, но я заметил: парни молодые, с глазами, которые слишком быстро бегают по углам.
В приёмной графа было холодно. Камин горел, дрова потрескивали, но тепла не давали — будто огонь горел для красоты, а не для людей. Стены — в тёмных гобеленах: сцены охоты, собаки рвут оленя, всадники с копьями.
Граф Тронтский оказался стариком, ссохшимся, с кожей цвета старого пергамента. Он сидел в кресле у камина, и руки его тянулись к теплу, как ветки к солнцу.
— Господа, — сказал он, поднимаясь нам навстречу. — Благодарю, что так быстро откликнулись. Мы… мы очень ждали.
Он обвёл нас взглядом, задержался на мне — дольше, чем на остальных. Я шагнул вперёд, принимая разговор.
— Граф. Я — Мелхер, фамильяр Святой Инквизиции, командую отрядом. Со мной мои люди: капрал Вальтер, воины Леон, Арнольд, Хильда и брат Корнелий, искупитель.
Граф кивнул, но я видел: имена он не запоминал. Ему важно было понять, с кем говорить — с солдатом или с чиновником. Я кивнул на Корнелия:
— По вопросам дознания и протокола брат Корнелий будет основным собеседником. Моя задача — уничтожить тварь. Ваша — обеспечить нам доступ ко всему, что потребуется.
Граф заметно расслабился. С военными он говорить не любил, с чиновниками — умел.
— Разумеется, господин фамильяр. Полное содействие. Мои люди, мои записи, мои земли — всё к вашим услугам. Я распоряжусь, чтобы вам выделили комнаты в замке. Северное крыло — там тихо, вас никто не потревожит.
— Благодарю.
Корнелий шагнул вперёд, взял разговор в свои руки:
— Ваша светлость, расскажите, что произошло в последнее время. Как скверна себя проявляет? По возможности — подробно.
Граф закивал, заговорил — правильными словами, сухими, выверенными. Жертвы. Восемь за последние три месяца. Все — на старой дороге, что ведёт мимо холма, где стоит часовня. Тела — с лицами, искажёнными таким ужасом, что опознавать приходилось по одежде. Местные боятся. Купцы теперь объезжают Тронт стороной. Доходы падают. Настроения в народе — хуже некуда. Если так пойдёт дальше...
Он говорил долго, сбивчиво, но я слушал не слова. В замке было тихо. Слишком тихо для полудня, когда должна греметь посуда, топать прислуга, перекликаться стража. Здесь шаги тонули в коврах, двери открывались без скрипа, голоса гасли, не долетев до второго слова.
Я перевёл взгляд на слугу, который стоял у двери, сложив руки. Молодой парень лет двадцати в ливрее с гербом Тронтов. Он стоял неподвижно, как статуя.
— Ваша светлость, — голос Корнелия выдернул меня из наблюдения. — Скажите, а как поживает ваша супруга?
Граф дёрнулся. Едва заметно, но я уловил — рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак и тут же разжалась.
— Графиня... не совсем здорова. В последнее время её мучают головные боли. Она предпочитает оставаться в своих покоях.
— Понимаю, — кивнул Корнелий. — Мы не хотели бы её беспокоить. Но, возможно, если она чувствует себя лучше...
— Нет! — слишком резко. Граф осекся, сглотнул, поправил ворот камзола. — Нет, прошу вас. Ей нужен покой. Полный покой.
Я поймал взгляд слуги, и в глазах его, в самой глубине, плескалось что-то, очень похожее на жалость. Интересно. Хозяина жалеют — это уже диагноз.
— Мы примем ваше предложение, граф, — сказал я, вставая. — Северное крыло, как договорились. Завтра с утра осмотрим место последнего убийства. Если понадобится доступ к старым записям или допрос свидетелей — брат Корнелий свяжется с вашим управляющим.
— Конечно, конечно, — закивал граф. — Полное содействие. Всё, что угодно.
Он хотел добавить что-то ещё — я видел, как дёрнулись его губы, — но в последний момент передумал. Только рука снова дёрнулась к огню, ближе, ещё ближе, будто он никак не мог согреться.
Мы вышли. В коридоре я чуть придержал шаг, пропуская Вальтера вперёд, и тихо спросил у слуги, который нас провожал:
— Давно графиня болеет?
Парень вздрогнул, будто я ударил его. Заметался глазами — на меня, на дверь графа, на лестницу вниз. Потом выдохнул и сказал — еле слышно:— С той ночи, милорд. Как в прошлое полнолуние было нападение твари. Она в окно смотрела почти всю ночь. Долго. А наутро слегла и вставать не хочет. Говорит — там, за окном, кто-то стоял. И звал.
— Кто?
Слуга пожал плечами. Руки его дрожали.— Не сказала. Только шепчет всё время: «Простите, простите, я не знала».
Я кивнул, отпустил его. Парень чуть не бегом рванул обратно, к спасительной двери, за которой горел камин и сидел старик, греющий руки над огнём.
В северном крыле нас встретил управляющий. Комнаты оказались чистыми, даже уютными.— Если что-то понадобится, господин фамильяр, — прошелестел он, — только позовите. Слуги будут рядом.
Я окинул взглядом коридор. Слуг не было видно. Но я чувствовал их — за дверьми, в нишах, за поворотами. Они слушали. Ждали.
— Хорошо. Вы свободны.
Управляющий исчез так же бесшумно, как появился.
Вальтер разбирал вещи в соседней комнате. Арнольд уже устроился на кровати — судя по звуку, проверял, выдержит ли она его вес. Хильда стояла у окна, смотрела во двор. Леон обошёл периметр, проверил замки.
Корнелий подошёл ко мне, понизил голос:— Вы заметили? — Он помолчал. — Здесь не только тварь из ямы. Здесь весь замок... Скверна сочится сквозь стены. Они всё это не видят, но чувствуют и молчат.
— Привыкли, — сказал я. — За восемь лет можно привыкнуть к чему угодно. Через час выдвигаемся к месту последнего нападения, а пока выбирайте комнаты и устраивайтесь.
Управляющий ждал нас у конюшен — тот самый человек, который провожал нас в северное крыло. Я шагнул к нему, и он дёрнулся. Сжался от страха.— Господин фамильяр, — зашептал он, — я провожу вас к месту последнего... происшествия. Это недалеко. За восточными воротами, у старой дороги.
— Веди.
Мы выехали впятером: я, Вальтер, Леон, Хильда и Корнелий. Арнольда я оставил в замке — опросить местную чернь и стражу.
Когда мы двигались по городу, я замечал детали: занавески в окнах дёргались, когда мы проезжали мимо — кто-то выглядывал и прятался. Ставни были плотно закрыты, хотя день уже разгорался. Пустые лотки на торговой площади — даже нищие куда-то попрятались.
— Восемь трупов за три месяца, — тихо сказал Корнелий, когда мы миновали ворота. — Для графства это не очень много.
Мы подъехали к небольшой поляне в сотне шагов от стены.
— Здесь обнаружили последние жертвы три недели назад — торговца с возчиком, — кивнул управляющий на кострище. — Издалека к нам ехали, не знали. Заночевали у городских стен, думали, под защитой.
Я кивнул и отошёл в сторону. Прикрыл глаза. Включил внутреннее зрение. И чуть не ослеп. Мир вокруг полыхнул серым, тягучим, плотным, как ртуть. Следы были везде. Они тянулись от тел тонкими нитями, сплетались в жгуты, уходили в сторону города, к стенам, к замку на холме... К часовне.
— Тварь была здесь, — сказал я. — Давно. Она хаотично двигалась в городе и за стенами.
— В городе? — переспросил Корнелий. — Но как... Часовня за стенами.
— Часовня за стенами, — согласился я. — Но следы ведут в город.
Я пошёл по следу. Не спрашивая разрешения, не объясняя. Отряд двинулся за мной. След вёл прямо к стене. Потом — в калитку, которую никто не охранял. Потом — кривыми, пустыми переулками, где даже кошки разбегались при нашем приближении. След привёл во внутренний двор замка.
Я остановился. Поднял голову и посмотрел наверх. В те самые окна, куда в прошлое полнолуние смотрела почти всю ночь графиня. Откуда её потом унесли почти без чувств, бормочущую: «Простите, простите, я не знала». Серые нити, плотные, как смола, тянулись от земли, от стен прямо к её окнам. Тварь так и не вошла. Поплелась в обратном направлении.
— Возвращаемся к часовне, — сказал я наконец. — Вальтер, Леон, Хильда — вы со мной. Корнелий — к графу. Спроси, что именно видела его жена в ту ночь. Всё, до последней мелочи.
Часовня стояла на холме — маленькая, каменная, с заколоченными окнами и покосившимся крестом. Мы обошли её кругом. Леон проверил землю — следов не было. Хильда осмотрела подходы — пусто. Вальтер попробовал дверь — заперто, и не просто заперто: доски прибиты крест-накрест ржавыми гвоздями, давно, намертво.
— Ломать? — спросил Арнольд.
— Нет. — Я приложил ладонь к двери, прикрыл глаза и включил внутреннее зрение. Пустота и тишина. Ни серых нитей, ни сизого свечения, ни следов проклятия. Я уже хотел повернуться и сказать: «Здесь ничего нет, уходим». И тут почуял. Тонкое, почти невидимое колебание где-то глубоко под землёй. Я закрыл глаза, отпустил внутреннее зрение. Нити не появились. Свечение не зажглось. Но ощущение не ушло — холодное, липкое, старое. Оно было там.
— Что там? — тихо спросил Вальтер. Он стоял рядом, вглядываясь в моё лицо.
Я открыл глаза.— Тварь там, — сказал я. — Под нами. Глубоко. Она ждёт очередного полнолуния. — Я развернулся. — Уходим. Здесь нам делать нечего.
Арнольд хмыкнул, но спорить не стал.
Глава 28
Мы вернулись в замок, когда уже начало смеркаться. Во дворе нас встретил Корнелий — бледный, взъерошенный, с блокнотом в руках.— Узнал, — выдохнул он, едва завидев меня. — Всё узнал.
