Александр Васильевич Черкас Дезертир

Марта работала как часовой механизм. На второе утро она привела к задней двери четырёх крепких лошадей. Сёдла, вьюки, припасы на неделю — всё появилось без лишних слов, словно по волшебству.

Она же принесла и одежду: не пышные наряды, но добротные, слегка поношенные камзолы и плащи из тонкой шерсти, простые, но качественные рубахи — то, что мог носить мелкий дворянин или богатый купец, не привлекая излишнего внимания, но с налётом респектабельной скромности.

А для Юрита она раздобыла сокровище: плотную, почти белую бумагу, пузырёк с густыми, чернильно-синими чернилами, два тонких пера и кусок твёрдого воска для печати. Он погрузился в работу с сосредоточенным фанатизмом голодного, получившего наконец еду. Двое суток при тусклом свете сальной свечи он не отрывался от стола, выводил изящные, чёткие строки, сверяясь с чем-то в памяти, смешивая краски для идеального оттенка сургуча.

На третий вечер работа была закончена. Перед нами лежали три свёртка, перевязанные лентой. В каждом — индульгенция за подписью некоего аббата Элиаса (чьей подписи, как уверял Юрит, не отличить от настоящей), а у Краге ещё и сопроводительное письмо, гласившее, что предъявитель сего, барон Кристоф фон Хальвеген, следует по личному церковному поручению в южные диоцезы. Печать, оттиснутая на воске, выглядела на удивление настоящей.

Краге взяв свёрток, долго смотрел на него, протянул листок мне, указав пальцем на строку с именем. Там, выведенным безупречным каллиграфическим почерком, стояло не «Краге». Стояло его настоящее, давно похороненное имя, которое он произнёс мне лишь раз: «барон Кристоф фон Хальвеген».

Он свернул документ и спрятал за пазуху. В этом жесте было всё: и вызов судьбе, и признание того, что путь назад, в тень, для него закрыт. Отныне предстояло идти вперёд под своим старым именем, как бы опасно это ни было.

Поддельный барон и его свита были готовы. Оставалось лишь дождаться утра, чтобы покинуть гостеприимный, но опасный кров и двинуться на юг, к морю.

Барон со спутниками, на добрых конях и с бумагами на бланке аббатства в седельных сумках. Первый день был подобен бальзаму. Дорога петляла среди холмов, поросших вереском; солнце грело, но не жгло. Воздух пах свободой, а не пылью чужих подвалов.

К полудню Юрит выдохнул.— Снял, — сказал он просто, и напряжение, которое я даже не осознавал, покинуло плечи. — Защиту от поисковых заклинаний. Слишком много сил на неё уходило. Мы теперь как все.— То есть как мишени для любого, у кого глаза есть, — проворчал Краге, но в его тоне не было прежней едкости. Он наслаждался покоем. Сидел в седле прямо — тёмно-зелёный камзол без лишних украшений — сидел так, будто никогда не носил кольчугу, залитую чужой кровью.

Два дня путешествия мы наслаждались жизнью. Говорили о пустяках: о том, как Юрит будет искать в приморских библиотеках трактаты о межмирных барьерах, о том, как Краге хотел бы однажды вернуться к Марте и отблагодарить её мешком серебра. Молча слушал, чувствуя странную тяжесть на душе. Это было похоже на ту тишину перед штурмом, когда ветер стихает и слышно, как стучат собственные зубы.

На третий день мы добрались до небольшого городка Дельбридж. Остановились у постоялого двора под названием «У Гольдбера» — двухэтажное приземистое здание из тёмного кирпича, с просевшей крышей и единственным фонарём у двери.

Конюх, тощий подросток, принял лошадей. Вошли в полупустой зал. За стойкой, отполированной до тёмного блеска локтями и кружками, стоял сам трактирщик — здоровенный детина с маленькими хитрыми глазками, которые мгновенно нас оценили:

— Добрый вечер, благородные господа, — прозвучал его голос, грубый, но с нарочитой услужливостью. — Для достопочтенной компании у нас есть отличный столик у очага. Поближе к теплу, подальше от сквозняка. Эй, Лина! Проводи господ!

Вскоре на столе появилось жаркое — не сказать чтобы изысканное, но горячее, обильное, с хрустящим хлебом, и глиняный кувшин молодого терпкого вина, которое пахло спелыми ягодами. Краге откинулся на спинку скамьи, растягивая ноги под столом, и начал рассказывать какую-то неспешную историю о соколиной охоте, совершенно вжившись в роль барона.

Именно в этот момент я почувствовал острую и сильную ауру света.

Дверь скрипнула, впустив порыв ночного воздуха, пахнущего мокрой землёй и чужеродной решимостью.

В зал зашёл человек, закутанный в плащ в добротный, тёмный, без единого украшения плащ, скрывавший и фигуру, и лицо в глубокой тени капюшона.

Рядом Юрит съёжился, будто его ударили под дых. Вилка со звоном упала на тарелку. Он не поднял её, а лишь глубже уткнулся в жаркое, сделав вид, что внимательно изучает кусок мяса, но его плечи были напряжены до дрожи.

Краге же, напротив, ничего не замечая, продолжал болтать. Он даже жестикулировал сейчас чуть шире, чуть театральнее, подчёркивая какую-то деталь своей охотничьей байки о соколе, сорвавшемся с руки. Он был воплощением беззаботного барона, слишком увлечённого историей и жареным мясом, чтобы обращать внимание на какого-то одинокого путника.

Человек в плаще медленно повёл головой, внимательно окинув зал. Он скользнул по пьяницам в углу, прошёлся по спинам торговцев, пробежался по нашему столу у очага.

На мгновение — на одно короткое, леденящее мгновение — этот незримый щуп остановился на нас.

И мир вокруг меня хлопнул, как дверь склепа.

Я узнал эту походку. Бесшумную, скользящую, плавную — хищник, который никогда не промахивается. Я узнал этот способ носить плащ — так, чтобы ни один мускул не выдан случайного движения, чтобы тень скрывала не лицо, а душу. И эти глаза. Не цвет — в полумраке их не разглядеть. Но ту холодную, бездонную пустоту, в которой нет ни ненависти, ни жестокости, только абсолютная, механическая неизбежность. Так смотрят на скотину перед забоем.

Внутри, под обломками рёбер, что-то оборвалось. А потом ударила память.

Каменистый холм, залитый лунным светом. Чёрный посох отца, летящий в грязь. Хруст клинка, входящего под левую лопатку. И второе, короткое, точное движение — перерезанное горло от уха до уха. Та же беззвучная плавность. Та же нечеловеческая, спокойная эффективность.

Серые плащи. Маги Четвёртого Легиона, вырезанные в ночи.

Один из них. А может, тот самый.

Пальцы, сжимавшие край стола, побелели до костяшек. Я заставил себя дышать ровно — через силу, через спазм в горле. Не дёрнуться. Не выдать себя ни взглядом, ни дрожью. Внутри меня, в самой глубине, там, где дремали осколки душ гончей и жнеца, шевельнулось что-то тёмное, вязкое. Оно не знало жалости. Оно знало только счёт.

И этот счёт не был закрыт.

Я почувствовал, как аура света, исходящая от незнакомца, натянулась — и сфокусировалась на нас. Ледяной щуп прошёлся по лицу, по груди, задержался на амулете под рубахой. На секунду — показалось, на вечность — мне в лицо дохнуло могильным холодом чужой воли.

А потом он просто отвернулся. Шаг, другой. Дверь скрипнула, впустив последний порыв ночного ветра, и захлопнулась за ним, оставив в зале только треск поленьев в очаге.

— Это они, — выдохнул Юрит, не поднимая головы. — Орден ассасинов Святой империи. «Псы Господни». И у нас нет шансов. Мы трупы. Они за нами.

С лица Краге вмиг исчезла барственная расслабленность. Его глаза стали узкими и острыми, как у волка, почуявшего капкан.

— С хера ли за нами? — тихо спросил он. — Мы к смерти Бинсгельда не имеем отношения.

— Ты забыл, что мы чудом костра избежали? — хмуро ответил я. — Смерть инквизитора повесили на нас. И по нашему следу послали псов. Надо срочно валить отсюда. Я уже видел их в деле. Юрит прав – мы трупы если не свалим прямо сейчас.

— Побег, — отчеканил Краге тихо, но так, что каждое слово легло на стол. — С заднего хода.

Я подозвал Лину. Её глаза были круглыми от испуга — она тоже видела того человека. Поймал её взгляд и сунул серебряную монету в ладонь, сжав её пальцы поверх холодного металла.

— Наши лошади в конюшне. Четыре. Гнедой и три вороных, — прошептал я, наклонясь, будто прося ещё вина. — Выведи их к чёрному входу. К мусорным кучам за кухней. Молчи — и получишь ещё столько же.

Она кивнула, спрятав монету в складках фартука, и юркнула в сторону кухонной двери.

— Ждать нельзя, — прошипел Краге, прижимаясь спиной к мокрому камню. Его глаза осматривали зал и входную дверь. — Они не ушли. Они ждут у передних ворот. Или на крыше. Или в соседнем переулке. Как только Лина начнёт выводить коней, они поймут.

Мы выскользнули через чёрный ход. Через пару минут из-за угла, ведя всех четырёх коней в поводу, вышла девка. Двигалась быстро, тихо, глаза в темноте блестели от страха и азарта.

— Сюда, — Краге махнул ей рукой. Выхватил еще серебро и сунул в ту же липкую ладонь. — Забудь наши лица.

Она кивнула, сжала монеты и молча юркнула обратно в проход.

Мы остались одни в вонючем тупике с четверкой нервных коней. Я оглянулся на теплый свет, сочащийся из щелей трактира. Там оставалась иллюзия безопасности, жаркое и вино. А здесь, в сырости, была только правда: мы снова дичь, а по следу идут «Псы Господни».

Я вскочил в седло, рванул поводья. Наш отряд без факелов двинулся в ночь, оставляя позади городские огни.

Краге не стал хитрить с огородами — рванул прямо по темному просёлку на восток. Огни быстро растаяли. Ветер в лицо, стук копыт, хлещущий дождь — всё смешалось в один рёв. Мы меняли аллюр, давая коням передохнуть, но не останавливались. Молчали, слушая темноту. Юрит, бледный, всё время оборачивался, нервно перебирая пряжку сумки. Но сзади была только пустая, мокрая ночь.

К рассвету тракт углубился в старый лес — Королевскую Чащу, как назвал её Краге.

— Стой, — наконец хрипло скомандовал Краге, останавливая своего вороного у ручья. — Нам нужно передохнуть.

— Что прямо тут у тракта? — спросил я.

— Нет. Сворачиваем. Надо в лес углубиться, — Краге кивнул в сторону заросшей просеки. — Мы всю ночь скакали, оторвались прочно. Псы если и будут рыть, то в городе или по трактирам на тракте. Но от греха подальше надо забраться подальше от дороги. Пересидим день в глуши, дадим коням отдых. А вечером снова в путь.

Он спокойно свернул коня с тракта на едва заметную звериную тропу. Без паники, размеренно мы углублялись в Королевскую Чащу. Шли долго, продираясь сквозь хлещущие ветви ельника и вязкие мшаники, пока под копытами не зажурчала вода. Тропа вывела к глубокому лесному ручью.

— Стой, — наконец хрипло скомандовал Краге, останавливая вороного. — Уже далеко отошли. Здесь точно не найдут.

Мы спешились, начали расседлывать лошадей, кто-то потянулся за вещами, кто-то взялся за дрова для костра. Я отошел чуть в сторону к воде и вдруг замер. Ноздри уловили слабый, едва заметный запах.

— Дым, — тихо сказал я, повернувшись к Краге.

Договорить я не успел — мимо головы с хлёстким, плотным шипением пролетела стрела и вошла в дерево прямо у моего виска. Оперение ещё подергивалось в коре, когда заросли на противоположном берегу ручья с треском раздвинулись и на нас с диким криком кинулись несколько оборванцев. Они с ходу попёрли через поток, взбивая сапогами пену и поднимая тучи грязных брызг.

Первый из них выскочил из воды на наш берег, занося тяжелую дубину над головой. Я ушел вниз и она с глухим звуком рассекла воздух над моим теменем. Наотмашь, всем весом я вложился в обратное движение клинка, ударив по его ногам под коленями. Меч легко прошел сквозь сукно и сухожилия. Парень рухнул вперед, на колени, открывая дорогу следующему, который бежал сразу за ним.

Находясь в полуприсяди я выбросил руку вперед и в выпаде проткнул ему горло. Клинок вошел точно под кадык пробивая хрящ и застревая в шейных позвонках. Мужик мгновенно задохнулся, его колени подогнулись, и он всей массой завалился назад, прямо в ручей. Тяжелая туша рванула из моей ладони рукоять меча, увлекая оружие за собой на дно потока.

Слева с оглушительным грохотом вспыхнул свет. Юрит выставил вперед руку с растопыренными пальцами, и сорвавшаяся молния прошила сразу троих нападавших прямо посреди ручья. Их тела неестественно выгнуло, мышцы свело судорогой, и все трое тяжёлыми тушами рухнули в воду, поднимая фонтаны брызг.

Одновременно с этим грохотом, я увидел как Краге выдергиает меч из груди лежащего оборванца и на чистом автоматизме достаёт и бросает тяжёлый кинжал в растерянно стоящего на другом берегу лучника. Он пролетел по ровной траектории и вошёл ему точно в глазницу. Мужик даже не вскрикнул — просто ткнулся носом в прелый лапник, проехал по инерции пару футов и затих.

В овраге снова остался только монотонный шум ручья и тяжёлое, хриплое дыхание Юрита.

Я тяжело дышал, глядя на пустую ладонь. Пальцы ещё помнили форму рукояти, но оружия не было — туша утянула его на дно, и вода в том месте быстро темнела, окрашиваясь грязными бурыми разводами.

Прямо у моих ног, уткнувшись лицом в мокрую траву, истошно выл первый бандит. Он судорожно прижимал ладони к обратной стороне коленей, но кровь всё равно толчками хлестала сквозь его грязные пальцы, размывая прибрежную жижу.

Краге шагнул вперёд. На ходу он вытер окровавленный клинок о рукав куртки убитого копейщика и сунул его обратно в ножны. Спокойно, без суеты, подошёл к воющему парню и с размаху вбил носок тяжелого сапога ему прямо в челюсть.

Зубы нападавшего с сухим хрустом разлетелись по гальке. Вопль мгновенно оборвался на удушливый, клокочущий хрип. Бандит повалился навзничь, хватая ртом воздух и размазывая кровь по лицу.

— Заткнись, — негромко сказал Краге, наступая ему подошвой на горло и слегка надавливая. Мужик под сапогом захрипел, его глаза дико округлились от страха. — Будешь орать — я тебе башку снесу. Где лагерь? Сколько вас там осталось?

Краге чуть приподнял ногу, давая ему вздохнуть. Раненый задергался, сплевывая набивавшуюся в рот юшку вперемешку с грязью.

— Не надо… господин, не надо! — заскулил он, дрожа всем телом. — Нет там никого! Мы все тут… все, кто был! Лагерь наш сразу за этим поворотом скалы, прямо у ручья. Навес там из веток… Мы думали, купцы богатые с тракта свернули… думали, коней отнимем и шмотки. Не убивайте!

— Схорон где? — Краге наклонился ниже, перехватывая рукоять ножа на поясе.

— Под елью! Под сухой елью, у самого обрыва! — пролепетал парень, сжимая зубы. — Там плита каменная, дерном присыпана. Там горшок с монетами… Всё забирайте, до единого гроша, только живым оставьте!

Когда он выложил последнее, Краге молча кивнул мне. Я наступил бандиту сапогом на грудь, прижимая к земле, и одним коротким движением ножа перерезал ему горло. Хвостов оставлять было нельзя. Мужик дернулся, захлебнулся и затих в прибрежной грязи.

— Идем проверим, — тихо сказал Краге, вытаскивая свой нож из глазницы лучника. — Юрит, не отставай. Мел, смотри по кустам. Вдруг этот урод кого-то недосчитал.

Мы пошли вверх по ручью, обходя гранитный выступ. Двигались осторожно, след в след, проверяя каждый куст. Но в лагере никого не было. За скалой обнаружилась небольшая площадка: кострище с черными камнями и кривой навес из веток.

Я сразу направился к обрыву, где лежала вывернутая бурей сосна. Прямо в прелой хвое угадывался ровный стык схрона. Поддел пальцами край плоского сланца и вытащил из сырой ямы пузатый глиняный горшок. Рванул грязную тряпку и высыпал на траву потертое серебро и кучу мелкой позеленевшей меди. На овес коням и сухари хватит с избытком.

Пока я ссыпал деньги в кошель, Краге и Юрит быстро перетряхнули их навес. Особого богатства у лесной рвани не водилось, но мы собрали все, что могло пригодиться в дороге.

Место было вонючим, пахло сыростью и гнилью, но искать другую нору в глухой чаще сил не осталось напрочь. Сказывалась бессонная ночь бешеного бегства из города.

Завалились спать мы прямо под навесом. К вечеру, когда солнце начало клониться к западу, кони отдохнули, а мы немного пришли в себя. Пора было уходить. Мы вывели лошадей из оврага, оставив трупы у ручья, и снова поехали на север, углубляясь в лесную прохладу Королевской Чащи.