Александр Викторович Григоренко Мобик

Глава вторая

Вечером Лёха позвонил своему дяде в Кострому. После смерти матери дядя стал самым близким человеком. Лёхе тогда исполнилось восемнадцать лет, но, несмотря на разницу в возрасте, они подружились.

Тогда Лёха ещё жил в Костроме и часто бывал у дяди дома по праздникам, и так, когда имелось свободное время. Ему очень нравилось посещать его наполненную книгами и интересными историями квартиру.

Дядя работал учителем истории и много интересного рассказывал племяннику. Не всё из услышанного Лёха понимал, но одна история дяди Василия въелась ему в душу. Начинал дядя с выбора веры князем Владимиром Красное Солнышко, про то, как к нему последовательно приходили мусульманин, католик, иудей и православный. И как в итоге Владимир выбрал православие как государственную религию для своего молодого государства. И тут дядя с хитринкой сделал остановку и продолжил рассказ:

– Мало кто знает, что перед тем как прийти на встречу к правителю Руси, мусульманин, иудей, католик и православный отобедали вместе с дружиной великого князя. Первым пировал с дружиной мусульманин Аслан-бей. Булгарин приехал в Киев на прекрасном ахалтекинском скакуне, в сверкающих доспехах и шлеме, увенчанном арабской вязью, с саблей дамасской стали в руке и сложносоставным луком из рога и кости. Во время соревнований дружинников храбрый бей три раза подряд попал точно в цель из лука и обогнал всех русичей на скачке. Увидев это, дружинники позвали его на дружеское застолье. Уважали русичи хороших воинов. Сначала предложили ему выпить. Тот отказался.

«Чего это ты?» – спросил его Алёша Попович, заливая в себя большой кубок с мёдом.

«Аллах запрещает. Нельзя нам, мусульманам, пить вино».

Тогда гостю предложили поесть. Тот съел баранью ногу, кусок телятины, а от сала отказался.

«Чего не ешь-то?» – спросил его Елисей, которого позвали на пир только из-за его невесты, Забавы Путятичны – племянницы князя Владимира. А так-то молод он ещё с дружинниками пировать.

«Харам! Аллах не велит».

Посмотрели на него дружинники недоумённо и продолжили пить и есть. Ибо «Руси есть веселие пити – не можем без того быть» – как любил говорить князь Владимир.

Потом прибыл иудей из Хазарии. Тоже воин, ибо иудеи знали, кого посылать на Русь. Купца дружинники бы даже на порог своей трапезной не пустили, да и князь тоже. Хазарин приехал на дорогом арабском жеребце, в полных доспехах, золочёном шлеме, увенчанном надписью из Торы, с отличной саблей из кордовской стали. Он тоже выиграл скачки и отлично показал себя в рубке. Недаром его учили лучшие степные батыры, из тех, кто остался служить иудейскому кагану и принял его веру. Обрадованные дружинники позвали хазарина на пир. Налили чарку с вином. Тот выпил и не поморщился. Заулыбались дружинники. Дали ему закусить салом.

«Это что, свинина?» – испуганно оттолкнул тот тарелку.

«Это сало», – ответил ему богатырь Добрыня Никитич и, выпив чашу крепкой браги, смачно закусил салом с чёрным хлебом.

«Есть свинину – грех! Яхве запрещает».

Дружинники косо посмотрели на хазарина и продолжили пировать. Что с него взять – рахдонит. Они все с душком. И чего князь Святослав их всех не перебил?

Потом приехал немецкий рыцарь. Высокого роста, на великолепном рыцарском тяжеловесе, в блестящих зерцальных латах, с мечом-каролингом, щитом и копьём в руках. Рыцарь вынес на турнире всех дружинников князя и, гордый этим, смотрел на них с презрением. «Немецкие рыцари есть лучший рыцарь на Welt!» – сказал он после победы. Но выбитые им дружинники позвали его на пир. Обиды они на него не держали и уважали хороших рубак. Рыцарь выпил жбан мёда и не поморщился, съел кучу баранины, говядины и свинины. Хорошим едоком и выпивохой оказался.

После пира позвали дружинники рыцаря в баню.

«Это есть варварство!» – сказал рыцарь и отказался.

Пригляделись тогда дружинники к рыцарю, а он грязный весь. И воняло от него знатно. Прямо как от свиньи. Недаром у него на гербе кабанья голова была нарисована.

«Ты что ж, не моешься совсем?» – спросил его Илья Муромец.

«Мыться – грех!» – гордо заявил ему рыцарь и перекрестился.

Добрыня косо посмотрел на немца и ничего не сказал. А остальные просто отвернулись. Что взять с немчуры этой проклятой? Пускай важничает, рано или поздно покажем мы им, где раки на дне Чудского озера зимуют.

Последним в тогда ещё не златоглавый Киев добрался ромей. Он тоже приехал на коне и с оружием. Неплохо показал себя на тренировке, хоть не выделывался как рыцарь. Потом съездил с дружинниками на охоту. Набили много гусей, лебедей и уток. Позвали его тогда русичи на пир.

Нажрался грек с русичами в хлам, съел немерено баранины, говядины и дичины. Закусил всё это хлебом с салом. И не поморщился. Сходил с дружинниками в баню. Попарился знатно. Ибо с детства ходил в Царьграде в термы. И только вышли они все вместе из бани, как грек спрашивает дружинников: «Мужики, неплохо бы после баньки по бабам. Есть тут у вас девушки с пониженной социальной ответственностью?»

«Наш человек, настоящий воин и мужик!» – воскликнул радостный Алёша Попович.

«Конечно, наш!» – подтвердил порядком захмелевший Добрыня и похлопал ромея по плечу.

«Наш! – согласно кивнул Илья Муромец. – И вино пьёт, и едой нашей не брезгует, в баньке парится, и по бабам не прочь. – Тут Муромец слегка понизил голос, чтобы не услышала его Настасья Микулишна. – Наш человек!»

О том и сказали князю вечером. «Наш человек, и вера у него хорошая». Ну а дальше вы знаете…

Закончив историю, дядя сделал вывод: «Вот так и в нашей жизни мы часто дружим с людьми не потому, что это правильно или выгодно, а потому что нас в этой дружбе связывают не только общие интересы и ценности, но и общие привычки. И на эти привычки-то мы и ориентируемся».

Что это работает, Лёха понял, когда оказался в армии. Первое время пришлось тяжко. Дедовщина уже вымирала, но это не отменило исконного стремления сильных мужчин доминировать над другими и объединяться ради этого доминирования.

Их «призыв» попытались прижать местные «дедушки», которые сами отслужили, дай бог, полгода. Но среди «духов» нашлось сразу несколько человек, занимавшихся самбо.

И дело тут не в знании приёмов, просто среди самбистов полагается уважать настоящих старших, но при этом не принято унижаться перед выпендрёжниками. Это сплотило их перед «дедами». Начав с разговора о соревнованиях, о тренерах, небольшая группа постепенно дошла до мысли, что сложившийся порядок надо менять. И они его поменяли.

В одну из ночей самбисты, в том числе Лёха, устроили «тёмную» «дедушкам». И последующие полгода службы прошли без проблем. Вот такая дядина мудрость и её практическая реализация в жизни.

Дядя взял трубку сразу.

– Привет, Алексей! – спокойным голосом ответил он. – Давно не звонил. Как дела?

– Дядя, такие дела… меня мобилизуют. Послезавтра уезжаю. Я, собственно, позвонил сказать об этом и попрощаться.

Дядя помолчал. Он не любил пустой болтовни. Но интересные истории рассказывать умел.

– Ну, что ж, Алексей, – начал он. – Я наблюдаю за тобой с детства и уверен, что ты справишься с вызовом, который стоит перед тобой. Война – кровавое дело, но, к сожалению, без неё, видимо, никак. Как бы некоторые ни заверяли о стремлении к миру, мы всё равно воевали и будем воевать. Главное – не ошибиться со стороной, – продолжил он, дыша в трубку, – и воевать с теми и за тех, кто для тебя свои люди. Желаю тебе удачи и желаю быть со своими. Впрочем, ты и так будешь с ними. Возвращайся живым и здоровым. Как вернёшься или в отпуск приедешь – звони. Буду рад тебя видеть и слышать, племянник.

Ответ дяди не удивил Лёху. Дядя никогда не скрывал своих патриотических взглядов и постоянно костерил либералов за прозападную политику. Лёха в этих самых либералах и их взглядах не особо разбирался, но подсознательно впитал от дяди отрицательное к ним отношение. Дядя был для него своим, а враги твоих людей – и твои враги.

Да и то немногое, что Лёха знал о либералах, не сильно нравилось. Начиная с огульной критики России и её истории и заканчивая защитой разного рода сексуальных меньшинств. К последним Лёха испытывал неприязнь, свойственную большинству русских. «Что вы делаете в спальне, ваше дело, – думал Лёша о таких людях, – но не пытайтесь навязывать свои отношения другим».

И это навязывание Лёхе было очевидно. Оно заметно в кино, где стали массово появляться нелепые герои – представители так называемого ЛГБТ. Эта гадость полезла даже в компьютерные игры, и в них просто стало невозможно играть.

Сестре Юле Лёха позвонил сразу после разговора с дядей. С Юлей он не был так близок, как с дядей. Старшая сестра рано вышла замуж, родила двоих детей, потом развелась, и ей стало, мягко говоря, не до постоянного общения с братом. Тем более, после того как он уехал из родного города – сначала учиться, а потом и работать.

Долю в квартире матери он, кстати, подарил сестре. Во-первых, потому что считал это правильным (он – мужик и сам должен заработать на квартиру), а, во-вторых, он не собирался возвращаться в родной город.

Не то чтобы Лёха не любил его, просто после университета он понял, что ему больше подходит нынешнее место жительства. Здесь было комфортно, и он ощущал город своим. Да и работы по специальности (редкая в нынешние времена штука) в родном городе не нашлось.

С сестрой и своими племянницами Лёха, кстати, проживал некоторое время, учась в одиннадцатом классе. Мама уже умерла, а Юля развелась, и им с детьми стало негде жить. Юля работала на текстильной фабрике. И часто оставалась там допоздна. Поэтому Лёха нянчился с племянницами – девятилетней Катей и пятилетней Машей.

Столько мультиков, сколько он тогда с ними пересмотрел, Лёха не видел даже в детстве. «Смешарики», «Лунтик», «Фиксики», все серии про Шрэка и Миньонов и, конечно, мультфильмы про богатырей. И всё – за неполные полгода, пока жили все вместе…

Сестра ответила не сразу.

– Привет, Лёша! – прокричала она сквозь детские вопли, раздававшиеся из трубки. – Как дела?

– Юля… тут такие дела-а…

– Только не говори, что тебя мобилизуют! – сразу поняла старшая сестра. Всё-таки у женщин чуйка в отношении близких вшита в сердце.

– Да, завтра в военкомат уже и отъезд.

– А как-то откосить нельзя? Ты же вроде на заводе работаешь, там бронь должна быть?

– На заводе брони у меня нет, я же не рабочий, а так… трутень, – усмехнулся Лёха. – А косить я не буду. Не так воспитан.

– Да уж, воспитали на свою голову, – загрустила сестра. – Ладно, Лёша, понимаю, что тебя не остановить. Береги себя там, пожалуйста, не лезь в пекло. Помни: у тебя есть люди, которые тебя любят. Приехать на проводы не смогу, уже не успею, поэтому возвращайся, Лёша. Мы будем ждать…

Тут Юля заплакала. У Лёхи замерло сердце: всё-таки семья – это главное у человека. И неважно расстояние между её членами. Кое-как успокоив Юлю и попрощавшись, Лёха ударился в воспоминания о матери…

Мама воспитывала их одна. Нет, отец не бросил её с двумя маленькими детьми. Он умер от язвы желудка, когда Лёше было три года, а сестре – семь. Отец отработал десять лет в уголовном розыске. Там, видно, и посадил желудок. Ночные дежурства и ненормированный график работы не способствуют нормальному пищеварению.

У мамы с рабочим графиком тоже оказалось не очень хорошо. Она в своё время закончила медицинский в Ярославле и теперь работала участковым врачом. При этом умудрялась не только ходить по больным, но и заботится о двух «спиногрызах». Второй раз замуж так и не вышла.

– Мне что важно в жизни, – говорила она подругам, пытавшимся свести её с очередным ухажёром: – детей вырастить и дать им образование. А все эти шуры-муры, ну их. Я любила мужа и люблю…

Всё свободное от работы время мама посвящала детям. Каждый вечер, несмотря ни на что, проверяла домашние задания. А ведь нужно было ещё и готовить еду на всех троих. В уборке, кстати, маме помогали дети, а с возрастом и вовсе забрали на себя эту домашнюю обязанность.

По выходным она упрямо водила сына и дочь в музеи и кино. По возможности возила на экскурсии по Золотому кольцу. Нередко они брали с собой дядю, но и без дяди она многое им рассказывала.

– Дети, вам кажется, что вы живёте в глуши, – говорила она сыну и дочери, – а на самом деле именно отсюда началась Россия. Владимир, Суздаль, Ростов Великий, Ярославль, Кострома – это города, на основе которых возникла Русь изначальная. И только потом появилась Москва и сжала всех своими тисками.

На всю жизнь Лёха запомнил экскурсию во Владимир. Вместе с мамой посетили великолепный владимирский кремль с Успенским и Дмитриевским соборами, осмотрели знаменитые резные Золотые ворота. Затем побывали в Богородице-Рождественском монастыре. В завершение сели на автобус и поехали к Церкви Покрова на Нерли.

Это чудо древнерусской архитектуры виднелось издалека. Однокупольная белокаменная церковь словно сливалась с небом, заставляя размышлять о вечном. Великолепный храм выступал символом Руси, о которой часто рассказывали дядя и мама. Да и сама мама чем-то была похожа и на Церковь, и на Русь. «О, Русь моя! Жена моя!» – писал один известный поэт. И мама действительно была такой – красивой, доброй и жертвенной.

И смерть мамы тоже стала жертвой. Сердечный приступ случился с ней на работе во время обследования пенсионерки. Бабушка быстро вызвала «скорую», но та приехала слишком поздно. Мама умерла по пути на операцию, и никакие реанимационные мероприятия не помогли. Грустные врачи разводили руками: многие из них знали скромную участковую и, по совместительству, члена профкома. Даже здесь она умудрялась служить людям.

Все в районе знали Наталью Сергеевну. И когда врач умерла, на похороны пришло несколько сот человек. Коллеги по больнице, взрослые пациенты, родители детей, которых мама лечила, сами дети.

Лёха нёс тогда гроб с телом вместе с дядей и несколькими коллегами мамы. Тело казалось невесомым. На фоне высокого отца, которого Лёха знал только по фотографиям, мама выглядела крохой. Но когда отец умер, оказалось, что силы в этой крохе нашлось немерено. И её хватило и на собственных детей, и на тысячи пациентов.

«Способен ли я на жертву, подобную жертве моей матери? – думал Лёха. – Наверное, нет. Сейчас другое время – нужно жить для себя. Хотя жизнь покажет… а в моём случае жертва вполне может быть. Причём, недобровольная, в отличие от маминой…»

На следующий день Лёха решил прогуляться. Надел куртку, погода была дождливой, и вышел из дома. Мимо прошли немногочисленные в это время дня пешеходы. Всё-таки ещё рабочее время и район пролетарский. Здесь люди много работали и на улице появлялись только по дороге из дома на работу и обратно. Тут даже по вечерам бродило мало людей.

Это в центре города вечерами активно бурлила жизнь, молодёжь рассаживались по кофейням и гуляла по паркам и проспектам после учёбы. Офисные клерки и чиновники среднего звена потихоньку собирались в более дорогих ресторанах. Ну а совсем серьёзные люди из солидных кабинетов ещё работали. Они появлялись в ресторанах для «своих» под ночь. В рабочем же районе народ даже вечером ходил только в магазины. Благо в их районе открыли много «Пятёрочек», «Магнитов» и «Монеток».

Мимо прошли две симпатичные девушки – чёрненькая и беленькая. Беленькая даже улыбнулась, но Лёхе было не до них. Он продумывал разговор с Милой. Лёха понимал, что Миле необходимо сказать о мобилизации и о том, что он завтра уезжает. Но и осознавал, что Мила может разорвать отношения с ним после этого. И не только из-за долгого ожидания, но и из-за политики.

Мила критично относилась к власти и с самого начала СВО её критиковала. «Это не наша страна, – говорила она, – зачем мы напали на Украину? Зачем там гибнут мирные жители? Для чего там умирают наши солдаты?» Эти вопросы Мила часто задавала Лёхе. Лёху же политика не интересовала, его волновала Мила. Поэтому он не спорил или молча соглашался со своей девушкой.

Хотя в глубине души понимал, что российская армия зашла на Украину не просто так. Что наши парни там гибнут не бессмысленно. Только вот объяснить понятными словами ни Миле, ни себе он это не мог. Или не видел смысла.

Уже несколько одноклассников Лёхи ушли на фронт – кто по мобилизации, а кто добровольно. Один из них, Сергей, погиб под Гостомелем. Причём от него никто не ожидал, что он уедет на войну, да ещё в составе ВДВ. Школу Сергей окончил с золотой медалью. И умудрился не только поступить в университет, но и отслужить после него год срочной службы в ВДВ. Про это, кстати, большинство его одноклассников (включая Лёху) узнали уже после похорон…