Александр Алексеевич Омельяненко Горькая целина

Что пытались делать? Молились. Окуривали избы полынью. Пили отвары из трав. Зашивали в ладанки заговоры. Кто-то бежал в степь, надеясь «пересидеть» беду.

Но болезнь и яд были сильнее.

VI. «Куркуль»: слово, ставшее проклятием

Слово «куркуль» сначала означало жучка-долгоносика. Но вскоре оно перешло на людей: тех, кто прятал зерно в ямах; кто копил запасы; кто боялся делиться, потому что сам жил в страхе.

Сначала — просто обвинение в жадности. Потом — клеймо.

— Он куркуль! У него зерно есть, а он не продаёт!

Люди не знали, что зерно уже отравлено. Не знали, что прятать его — не корысть, а отчаяние. Но слово осталось — как память о страхе и недоверии.

Только в 1946 году учёные доказали: Долгоносик не просто портит зерно — он делает его ядовитым. Грибки в повреждённом зерне усиливают токсичность в десятки раз. Отравление приводит к полиорганной недостаточности, а не к голоду.«Испанка» убивала не сама по себе — она синергировала с другими факторами: недоеданием, отравлением, скученностью.

Но было уже поздно.

Ливановка давно пережила ту трагедию. Но память о ней осталась: в старых фотографиях с опухшими детьми; в крестах на кладбище, стоящих так тесно, будто солдаты в строю; в слове «куркуль», которое когда-то означало жучка, а потом — боль целого села.

Выжившие научились: строить амбары с вентиляцией; проверять зерно перед хранением; не хранить запасы в земляных ямах; делиться знаниями, а не подозрениями.

А ещё — помнить.

Потому что беда приходит тихо. Она может быть в: дыхании соседа; кусочке хлеба; капле воды.

И только знание — единственный щит против невидимого врага.

Перед нами — сухие, безжалостно точные строки метрических книг. В них нет плача, нет слёз, нет описания опухших детских лиц и матерей, застывших у печи. Только факты. Но именно эта бесстрастная фиксация превращает частную боль в историческую трагедию села.

Фрагменты скорбной летописи

1. Журный Пётр Остапович

o Событие: смерть дочери.

o Имя: Евгения.

o Дата: 7 июля 1906 года.

o Возраст: ½ года.

Одна строка — и целая жизнь, не успевшая начаться. Ни причин, ни подробностей. Только дата и цифра, от которой сжимается сердце.

2. Журный Иван Петрович

o Событие: рождение дочери.

o Имя: Варвара.

o Дата: 4 декабря 1907 года.

o Супруга: Анастасия Григорьевна.

Рождение — редкий луч света в тёмном году. Но сколько таких лучей погаснет через месяцы и годы?

3. Журный Яков Петрович

o Событие: рождение дочери.

o Имя: Наталья.

o Дата: 11 июля 1909 года.

o Супруга: Татьяна Григорьевна.

Ещё одна надежда. Ещё одна судьба, вплетённая в судьбу села.

«Великое бедствие»: цифры, от которых холодеет душа

За три года (1906—1909) в Ливановке умерло более 130 человек. Для села проходящего период становления это много..даже очень много.

Это не просто статистика. Это:

· 130 закрытых глаз — детских, женских, мужских;

· 130 молчащих ртов, не успевших сказать последнее слово;

· 130опустевших мест за столом, в избе, в поле;

· 130 разбитых сердец — матерей, отцов, жён, братьев.

Что стояло за этими цифрами?

o Детские смерти — самые частые. Организмы, не окрепшие, не способные противостоять: токсичному зерну; вирусной инфекции; нехватке пищи и лекарств.

o Женские смерти — от истощения, от горя, от непосильного труда: носить воду; топить печь; ухаживать за больными; пытаться спасти хоть что-то из рушащегося мира.

o Мужские смерти — от болезней, от изнурения, от отчаяния: пахать землю, которая не даёт урожая; смотреть, как умирают дети; понимать, что ты бессилен.

Молчание документов — крик истории

Метрические книги не рассказывают, как умирали. Но мы можем представить:

· как мать качает на руках младенца, а его дыхание становится всё тише;

· как отец, вернувшись с поля, находит жену бездыханной у печи;

· как в избе становится всё больше закрытых ставен — знак, что там уже никто не ждёт рассвета.

Они не пишут, что чувствовали люди. Но мы знаем:

· страх — когда очередной кашель звучит в соседней избе;

· вину — «почему я жив, а они мертвы?»;

· отчаяние — когда хоронишь третьего ребёнка за год;

· усталость — когда каждое утро приходится вставать и жить дальше.

Память, которую нельзя стереть

Эти строки — не просто архив. Это памятник тем, кто:

· родился и умер в Ливановке;

· любил и страдал;

· боролся и сдавался;

· оставил после себя только дату и имя — но не исчез бесследно.

И пока мы читаем эти записи, пока помним, они живы — в нашей памяти, в истории села, в тишине, которая звучит громче любых слов.

«Здесь покоятся те, кого мы не забыли. Здесь молчат те, кто когда-то кричал от боли. Здесь живут те, кто стал землёй Ливановки».

К 1912 году угроза голода стала реальной. Люди были вынуждены: резать скот, чтобы не потерять всё сразу; продавать последнее имущество; уходить на заработки в соседние сёла или города.

Эпидемии, вызванные недоеданием и ослабленным иммунитетом, уносили жизни стариков и детей.

Несмотря на лишения, Ливановка не исчезла. Люди держались за землю, за церковь, за соседскую поддержку. Колокольный звон, даже в годы гонений, напоминал:

«Мы здесь. Мы живы. Мы — Ливановка».

И в этом Жизнь в Ливановке в начале XX века была тесно связана с земледелием, бытовым укладом и взаимопомощью. Семья Журных, как и другие жители села, сталкивалась с трудностями, но находила силы держаться благодаря традициям, поддержке общины и простым радостям повседневности.

Представьте избу на окраине Ливановки — не новую, но крепкую, с покатой крышей, крытой камышом. Здесь, среди простых вещей и привычных звуков, течёт жизнь семьи Журных.

Рассвет пробивается сквозь щели ставен. Первым встаёт Пётр Остапович — тихо, чтобы не разбудить остальных. Натягивает портки, рубаху, выходит во двор. Слышно, как он поит лошадей, бросает зерно курам, проверяет упряжь. В воздухе — запах прелой соломы и утренней свежести.

В избе просыпается жена. Топит печь, ставит чугунок с кашей, наливает воду в деревянный таз для умывания. Дети — Ваня, Мотя и младшая Алёнка — ворочаются на полатях, ноют: «Ещё пять минут…». Мать улыбается:

— Вставайте, сони! Отец уже скотину обиходит, а вы всё спите.

За столом — хлеб, молоко, варёная картошка. Разговоры короткие: Пётр Остапович прикидывает, сколько возов сена нужно вывезти на покос; жена вспоминает, что надо занести в амбар последние мешки с зерном; дети просят взять их с собой на реку после обеда.

Пётр уходит в поле. В руках — коса, за поясом — точильный камень. Дорога пыльная, вдоль неё — колышутся колосья. Он идёт, приглядывается: не появилась ли ржавчина, не сохнет ли край поля. В голове — подсчёты: хватит ли зерна до нового урожая, удастся ли поменять у кузнеца сломанный лемех.

Жена остаётся в избе. Сегодня — стирка. Таскает воду из колодца, кипятит щёлок, трёт рубахи на ребристой доске. Пот катится по вискам, но она не останавливается — надо успеть до вечера, пока не вернулись дети. Между делом заглядывает в огород: морковь подросла, свёкла требует прополки.

Дети — кто постарше — помогают матери: носят дрова, кормят кур, гоняют гусей. Младшие — Алёнка и Мотя — играют у крыльца: строят «избу» из щепок, кормят воображаемых цыплят. Время от времени мать окликает:

— Не уходите далеко! И не лезьте к колодцу!

В полдень — перерыв. Семья собирается под навесом, ест хлеб с луком и огурцами. Пётр Остапович курит трубку, глядя на небо:

— К вечеру тучки, может, дождь пойдёт. Надо успеть сено убрать.

Солнце опускается за степь. Пётр возвращается с поля — усталый, но довольный: успел скосить полосу. Жена подаёт ему ковш воды, он пьёт, шумно выдыхает:

— Хорошо-то как…

Дети бегают по двору, загоняют кур в курятник. Мать зажигает лампу — в избе становится тепло и уютно. На столе — варёная картошка с салом, квашеная капуста. Все садятся, крестятся, начинают есть.

После ужина — дела: Пётр чинит упряжь; жена шьёт рубаху младшему; старшие дети моют посуду; младшие, уже разморенные, укладываются на полатях.

Кто-то из детей просит:

— Папа, расскажи, как ты в город ездил…

Пётр откладывает нож, улыбается:

— Ну, слушайте…

И пока он рассказывает о ярмарке, о купцах, о больших домах, в избе тихо, только лампадка мерцает да сверчок стрекочет за печкой.

Когда все засыпают, жена встаёт проверить печь — не погасла ли. Проходит по избе: поправляет одеяло на детях; целует мужа в високсмотрит в окно — на звёзды, на тёмную степь.

Мысли — негромкие:

«Завтра будет новый день. И мы справимся».

Она ложится, прижимается к мужу, и в тишине слышно только их дыхание — ровное, спокойное

В апреле 1910-го Ливановка напоминала раненого зверя — тихо стонала, но ещё держалась. В избе старосты Липчанского пахло дымом и сыростью. На грубо сколоченном столе — лист бумаги, чернильница, перо. Он писал телеграмму депутату Государственной думы Т. Белоусову, выбирая слова так, будто взвешивал их на ладони:

«Домохозяев 180. Наличность схода — 125. Поля обсеменить нечем. Есть нечего. Ссуда проедена зимой. Тиф, цинга. Если семена не выдадутся, поля останутся незасеянными, народ обречён на гибель. Многие собираются уходить обратно…»

Каждое слово — как гвоздь. Каждое предложение — как удар в набат.

· Пустые амбары. Зерно, что хранили в земляных ямах, либо сгнило, либо было съедено долгоносиком.

· Болезни. Тиф косил взрослых, цинга превращала детей в тени — их дёсны кровоточили, зубы выпадали, ноги опухали.

· Отчаяние. Люди ели лебеду, варили корни лопуха. Некоторые уже продавали последние вещи, чтобы купить мешок муки.

· Страх перед будущим. Если не засеять поля — следующей весной не будет хлеба. Совсем.

Липчанский подписал телеграмму, сложил лист втрое, отдал гонцу. Тот вскочил на коня — и поскакал к станции. Оставалось ждать. Но в глазах старосты уже читалось: «Не ответят».

В том же году в редакцию журнала «Сибирские вопросы» пришло письмо от безымянного ливановца. Оно было написано неровным почерком, чернилами, которые то и дело растекались — то ли от слёз, то ли от дрожащей руки.

Письмо депутату Государственной думы России Т. Белоусову от анонимного переселенца

Исходя из того, что в начале 1910 года Митрофан Липчанский отправлял уже телеграмму о ситуации в Ливановке почти подобного содержания в адрес Тимофея Осиповича Белоусова, то нет сомнений, что это письмо от него, хотя обратного адреса не указано. По почтовому штемпелю можно судить, что отправлено письмо из Кустаная 19 декабря 1910 года.

«От щё, г. Белоусов, прыймайте слёзы от малороссов, знайте: чым богаты, тым и рады. На слёзы богаты — слёзы й шлем, а от вас помощи всэ ждём.

Ось ще, г-н Белоусов! Нужда нас заставляе бросатця на вси стороны, тай ны видкиль помощи ны мае.

Подумайте… На ще воно так у свити робыця? За ще нас надумали ризать без ножа? За ще нас началы пырысылять у цю Сибирь? Нехай бы мы вже там пропадали з голоду — то, може, пропали, та ны вси. А тут прыходыця всим до одного здыхать из голоду и мерзнуть от холоду.

Стою я коло своей хатыны. Дывлюсь: иде женьщына, так собы лит 30-ти, и так здорову одита, шо мини аж страшно зробылось. Мороз — 25 градусов, а вона в одний холодной кохточки, и накынулась платком, и в одних чырывычках, та ще и на босу ногу — й вона вся аж посынила. Війшла вона в хату мою, я за нею тож у хату…

Дывлюсь: вона плаче и вся трусыця. Як на ножки дывлючись ейи, и я заплакав. Тай хтоб ны заплакав, дывлючись на ту женьщину? Кажыця, самый лютый звирюга и той бы сжалився над нею…

Ох, як бы, Господы, на землю хочь на мынуту ты зійшов… И ты бы побачив, як голодный страдае, обманутый тут, бидный люд… И скилькы ран вин нэсе в серци, як слёзы гирки тут тычуть…

То сам кровьянымы слезами, Наш Бог, заплакал бы тогда.

Эге! Став я пытать ту женьщину, хто вона и видкиль. Колы вона здалыка аж од нашего пидселка — 15 вёрст. И прійшла вона гола и боса просыть кусочек хлиба: ны хочиця-ж з голоду умырать.

Та и просыть то прыйшла до таких же, як вона, которi тож биз хлиба.

Одигрилась вона трохы в моей хати, та и начала разсказувать свою радисть…

«Человик, каже, у мене гарный мастер, та бачь, тут нымае дила… Так вин нас бросыв, а сам пишов у г. Кустанай, може, чы на встряне де робыты. А я, каже, осталась оцэ с 5 дитками, вси маленьки, один грудной. И вже, каже, двое суток тут ходю уже, и груды пухлы, ще никому сосать, та й дытынка, мабуть, з голоду опухла…»

А есть уже и в другом пидселку 120 душ заболили голодным тифом. И мини так страшно зделалось! Думаю я: це-ж, як изъзъим я свои 20 пудов муки, той мини тоже буде!..

Як пырысылялы нас сюда, так обищалы нам давать и лису для постройкы, и по 160 рублей на семью помоществования, а теперь ныма цего нычыго.

Що було дома, так попродалы, а пока доихалы сюда, той потратылы. А теперь де нам ще брать?

Пойдыма до цих… чыновников… Та по двое суток стоймо коло его хаты. А вин после выйде, та и каже: «Де я вам визьму, менi нe дають…»

А я де вызьму!.. Оце и худчше!..

Ще же мы-то теперь будем робыть?.. Чы нам пастись на цiй степы, так iй снигом занысло, а копытив у нас нымае, як у кыргысских конiв?

В Чемындовский пидселок сталы було просить у переселенческого начальныка, щоб дав йм хотя по сотни помоществованiя. Так их осенью чаловик 18 забралы, та нызвисно куда задилы.

За помощу нидокого кыдаця, бо воны оци паны ще тут вси як одын… Потом. Столпотворенiя пры нас ны було, а языка нашего ны понымают… Мы просым хлиба, а нам далы камень…

А прислухайся за Думу, та там по цилой ныдили думають: якым судом судыть — чы волостным, чы такым нас нынадо судыть? Мы с Сибирь и без суда зайшлы…

Мабуть, прыйдетыця со всим з дитками йхать до главных переселенческих начальныков, та замерзать у их у двори, на их глазах. Може, кому и ныдадут здохнуть… Ныма нам никакой пособки! Боже наш, защё нас так оставив, щё прыходыця хоть сам сабе йшь?

Так оце мы, г-н Белоусов, по слухам чуим, щё вы всё-таки человик с душой… Похлопочите и об нас, бидных, хочь трохы… Надумайте там заглянуть до нас, поскорить, то може таке ны всим прыйдыця выздыхать…

Укажите оцим… панам, як тут надо распоряжаця…

Може, ци можно у газетку, ще-бы вси знали, що тут робыця, ще-б хочь други сюда вже ныйхалы погыбать».

· Разочарование. Обещания — лес, деньги, помощь — остались на бумаге.

· Унижение. Люди сутками стояли у дверей чиновников, просили, умоляли — а в ответ слышали: «Нечем помочь».

· Безысходность. Даже если дойти до «главных начальников», кто знает — не прогонят ли? Не скажут ли: «Сами виноваты, что сюда приехали?»

· Страх за детей. Матери смотрели на худые лица своих малышей и понимали: если не будет хлеба, не будет и завтра.

Письмо опубликовали. Кто-то прочёл, вздохнул, отложил. А в Ливановке продолжали умирать.

В канцелярии волостного правления пахло чернилами и старой бумагой. Савва Сазанович Чепкий стоял у стола, держа в руках перо. Перед ним лежал документ:

«Я, нижеподписавшийся житель Ливановского посёлка Коломенской волости Савва Сазанович Чепкий, отказываюсь от зачисленных за мной 2-х земельных наделов и обязуюсь вернуть 10 рублей, полученные мной от Красного Креста. Причина — желание вернуться на Родину, в Подольскую губернию».

Он поставил подпись. Буквы дрожали.

Что привело его к этому решению?

· Неудачный посев. Два года подряд град уничтожал урожай.

· Долги. Он брал ссуды, продавал скотину, но всё равно не мог свести концы с концами.

· Тоска по дому. По ночам он видел во сне родные поля, реку, хату с соломенной крышей. Здесь же — чужая земля, чужой ветер, чужие лица.

· Усталость. Он больше не верил, что когда-нибудь сможет встать на ноги.

Савва вышел из канцелярии, вдохнул запах степи. Где-то вдали блеснула река — такая же, как та, что текла у него на родине. Он знал: впереди — долгий путь, голод, холод. Но это был его выбор.

Июньским вечером 1914-го в Ливановке случилась беда.

На окраине, за огородом, под старой берёзой, нашли Анну Тимофеевну Роспанцеву. Ей было 16 лет.

Никто не знал, почему она решила уйти.

Может быть, потому что…

· Она устала. Работа от зари до зари — в поле, дома, у чужих людей.

· Её никто не понимал. Мать говорила: «Терпи, девка, все так живут». Отец молчал. Подруги смеялись над её мечтами.

· Любовь не сложилась. Может, парень, которого она любила, выбрал другую. Или просто не замечал её.

· Мир казался несправедливым. Она родилась в бедной семье, никогда не видела города, не носила нарядных платьев. Всё, что её ждало впереди — тяжёлый труд и замужество без любви.

Похоронили её на краю кладбища. Мать плакала, отец стоял молча. А соседи шептали:

— Молодая… Зачем?

Но ответа не было.

К 1914 году Ливановка разделилась на два лагеря:

1. Бедняки — большинство.

o Их избы ветшали, крыши текли.

o Дети ходили в залатанной одежде.

o Они брали ссуды, работали на зажиточных, но всё равно едва выживали.

o В их глазах — усталость, злоба, зависть: «Почему им всё, а нам — ничего?»

2. Зажиточные крестьяне — меньшинство, но власть имущие.

o У них — крепкие амбары, сытая скотина, новые плуги.

o Они давали деньги в долг под проценты, нанимали работников, скупали земли.

o Они говорили: «Надо трудиться, а не ныть».

Как это проявлялось?

· На сходе зажиточные всегда имели последнее слово.

· Бедняки просили помощи — им отказывали: «Сами виноваты».

· Дети богатых ходили в школу, дети бедных — пасли овец.

· По праздникам зажиточные накрывали столы, бедняки слушали музыку из-за забора.

И в этом расколе уже зрела будущая беда.

Злоба копилась, как гроза. Зависть тлела, как тлеющий костёр. И когда-нибудь — скоро — она вспыхнет.

В 1914 году мир рухнул — словно подрубленное дерево. Пришла первая мировая. Весточки докатывались до Ливановки медленно: сначала слухи на сходе, потом — официальные листы, а следом — первые повестки.

Мужиков собирали в уездном городе Троицке. Со всей волости — десятки подвод, плач жён и матерей, скрип колёс по пыльной дороге.

Моисей тоже явился по повестке. Стоял в строю, ждал команды. Но офицер, пробежав глазами по спискам, бросил коротко:

— Этот — не идёт. Политически неблагонадёжный.

Белоуса отстранили. Не взяли.

Из Ливановки на фронт ушли больше тридцати мужиков. Крепкие, работящие, те, кто пахал, строил, смеялся у костров.

Среди них — Моисей и Даниил Рудовские, мои лучшие друзья, братья. С которыми белоус вместе делили хлеб, спорили о земле, мечтали о будущем. Теперь они — в шинелях, с винтовками, где-то под Львовом или на Немане.

Сначала приходили письма — неровные строчки, выведенные карандашом в окопе: «Тут грязь по колено…», «Кормят худо…», «Жду весны, чтобы вернуться».

Потом — молчание.

А затем — похоронки.

Как это было:

1. Почтальон появлялся в деревне раз в две-три недели. Его встречали у колодца, у правления, у церкви.

2. Он доставал бумаги — и по лицам читалось: кому радость, кому горе.

3. Если письмо — от командования, женщины бледнели.

4. Читали вслух — на улице, при свидетелях. Чтобы не было ошибки, чтобы не осталось сомнений.

Первой пришла похоронка на Моисея Рудовского.

«Пал смертью храбрых в бою у деревни К.…»

Его жена, Марья, стояла у ворот, держала в руках серый листок и шептала:

— Не верю. Он вернётся.

Но он не вернулся.

Через месяц — извещение о пропавшем без вести Данииле.

«В ходе боя у высоты 123… часть роты отрезана, дальнейшая судьба неизвестна».

Его мать перестала выходить из дома. Сидела у окна, смотрела на дорогу. Ждала.

Война выкачала из деревни силу. Остались:

· вдовы;

· дети без отцов;

· пустые дворы;

· непаханые полосы — некому было сеять.

А ещё — злость. Не на немцев, не на царя — на непонимание.

· Зачем эта война?

· Кому она нужна?

· Почему наши мужики лежат в чужой земле, а в Кустанае чиновники пьют чай и обсуждают «победы»?

Белоус не был на фронте. Но война пришла и ко нему:

· в ночных кошмарах о Моисее и Данииле;

· в молчании жён, которые смотрели на меня с укором: «Ты-то цел…»;

· в пустоте, которая осталась после их ухода.

Он пытался работать:

· помогал в маслобойне;

· чинил крыши тем, чьи мужья не вернулись;

· собирал детей, чтобы учить их читать — потому что иначе зачем жить?

Но каждый вечер, глядя на звёзды, я спрашивал:

«Почему они, а не я?»

И не находил ответа.

Сегодня, спустя годы, он пишет это — чтобы не забыли.

· Моисей Рудовский — не просто «погибший солдат». Он был другом, отцом, мечтателем.

· Даниил Рудовский — не «пропавший без вести». Он был братом, смельчаком, тем, кто верил в справедливость.

· И все ливановцы, чьи имена теперь лишь на крестах у дороги, — они были живыми.

Их нет. Но их память — это то, что держит нас на этой земле.

И пока мы живы, мы будем помнить.

После событий 1917 года Ливановка, в отличие от многих других населённых пунктов, избежала острых потрясений: земля здесь была поделена ещё до Октябрьской революции, и радикальных столкновений на почве передела собственности не возникло. Однако с началом Гражданской войны село оказалось в эпицентре хаоса, переживая череду смен власти и бесчинств вооружённых отрядов.

В период с 1918 по 1922 год Ливановка неоднократно переходила из рук в руки:

· под контроль красных — отрядов Рабоче-крестьянской Красной армии;

· под власть белых — частей Вооружённых сил Юга России или Сибирской армии;

· во «владение» зелёных — вооружённых формирований, состоявших преимущественно из дезертиров и крестьян, отвергавших любую централизованную власть.