Александр Алексеевич Омельяненко Горькая целина

Постепенно в обиход казахов вошли новые орудия труда:

плуги — для глубокой вспашки;

бороны — для рыхления почвы;

косы — для сенокоса;

серпы — для уборки хлебов;

тяпки и мотыги — для прополки;

кайло — для земляных работ.

Эти инструменты, поначалу казавшиеся чужими, вскоре стали привычными. Они не просто облегчали труд — они меняли образ жизни.

Год закончился. Люди огляделись:

землянки стояли, хоть и косо;

печи дымили;

дети бегали между домами;

на гумнах лежали камни для молотьбы.

Но главное — люди остались. Не все. Кто-то уехал, кто-то умер. Но те, кто выдержал, знали: следующий год будет легче.

А степь молчала. Она не обещала, но и не прогоняла.

История посёлка Ливановский — это череда контрастов: успехи соседствовали с неудачами, взаимопомощь — с пагубными привычками, созидание — с расточительством. На фоне хозяйственного становления села остро проявилась и тёмная сторона переселенческой жизни — распространение пьянства и азартных игр.

На главной улице, где пыль никогда не улегалась до конца, стоял дом под красно-коричневой черепицей — магазин Лявона. А рядом, за низкой калиткой, пряталась пивная — «гэндэлык», как звали её казахи.

По вечерам здесь пахло хмелем, потом и жаренными тумарлинскими карасями. За длинными столами сидели мужики — и русские, украинцы и киргизы. Кто-то играл в кости, кто-то хрипло пел, а кто-то просто смотрел в кружку, будто пытался разглядеть в тёмной жидкости своё будущее.

Приведу. Не впервой… — Опять в долг? — спрашивал Лявон, протирая кружку. В долг, — кивал кузнец Иван. — Завтра барана приведу. А если не приведёшь?

Лявон знал: завтра Иван действительно приведёт барана. Или мешок зерна. Или пару кур. А он, Лявон, повезёт это всё на Урал — менять на водку, пиво, табак. Круг замыкался.

На окраине посёлка темнели землянки — первые жилища переселенцев. Их рыли в склонах, укрепляли дёрном, накрывали чем придётся. Внутри — печь, лавки, икона в углу.

Зато тепло, — отвечал муж, прилаживая последнюю доску к окну. — Через год саман поставим. Через два — избу с резными наличниками. — Не дом, а нора, — вздыхала Марфа, вытирая пот со лба.

И действительно: рядом уже стояли дома из самана, серые, плотные, будто вылепленные из самой степи. А дальше — каменные амбары, сложенные из плит, привезённых из Жетикары-горы. Камни были холодные на ощупь, но в них чувствовалась вечность.

Осенью Ливановка превращалась в шумное море. Со всех сторон съезжались подводы, скрипели колёса, ржали лошади.

Соль из Илецка, чистая, как слеза! — Арбузы! Сладкие, как мёд! Шкуры лисьи, мягкие, как шёлк!

Купцы из Челябинска и Троицка раскладывали ткани, чай, железные орудия. Казахи приводили табуны лошадей. Переселенцы выносили корзины с овощами, бочки с солёной рыбой.

Раньше тут только ветер гулял, — говорил он. — А теперь… Теперь и не поймёшь, кто гость, а кто хозяин. Старик Юсуп, владелец тысячи лошадей, сидел на кошме и наблюдал.

За околицей караванные тропы врезались в степь глубокими колеями. Иногда скот, сбившись с пути, уходил в бесконечную равнину.

— Барымтачи, — шептали старики, крестясь. — Скотокрады.

Пастухи с собаками обходили пастбища, но степь была велика, а люди — малы.

В посёлке жили будто бы две разные деревни:

1. Первая — та, что вставала с рассветом, пахала, сеяла, строила. Здесь дети бегали босиком по траве, женщины варили щи, а старики рассказывали истории о далёкой родине.

2. Вторая — та, что оживала с закатом, где звон кружек заглушал голоса совести. Здесь теряли последнее, а утром просыпались с пустой головой и пустым кошелем.

Но ответа не было. Только ветер, только степь, только далёкий крик птицы. Однажды кузнец Иван, проигравший в кости трёх овец, стоял у озера и смотрел на воду. Зачем? — спросил он сам себя.

В землянке у Марфы и Трофима пахло печёным хлебом и сушёной травой. Печь, сложенная из самана, держала тепло до рассвета. На широких лавках вдоль стен спали дети — трое, все как один русоволосые, с веснушчатыми носами.

Соли… А детям — молока? А тебе — здоровья? — Опять в долг взял? — тихо спрашивала Марфа, помешивая щи в чугунке. Не в долг, а наперёд, — оправдывался Трофим, чиня упряжь. — Завтра отвезём зерно Лявону, он нам соли даст.

Она не ругалась — просто говорила, глядя в огонь. В её голосе не было злости, только усталость и тихая тревога.

На столе — грубая деревянная миска, ложка, кринка с молоком. В углу — икона Богородицы, прикрытая вышитым рушником. За окном — степь, бескрайняя и молчаливая.

Женщины Ливановки вставали раньше мужчин. Ганна что из Кибенец Полтавской губернии — каждое утро обходила огород: проверяла, не погрызли ли мыши капусту, не завяли ли огурцы. Потом — к корове, к курам, к печи.

Солнце едва поднялось над степью, а на площади у строящейся церкви, уже стоял гомон. Скрипели колёса телег, лаяли собаки, перекликались торговцы. Воздух пах дымом, жареным салом и свежеиспечённым хлебом — будто сама земля дышала праздником.

Два рубля, милая! Для такой красавицы — два! — Ганна, иды сюды! Глянь, яка гарна косынка! — кричала бойкая баба в цветастом платке, размахивая отрезом ситца с малиновыми цветами. Ой, хороша… А почём?

Ганна щупала ткань, прикидывала в уме: «На праздник хватит, а на будни — нет…»

Да куда там… У меня и денег-то на полплуга! Рядом мужик в залатанном армяке приценивался к граблям: Митрофан, глянь-ка! Давай сбросимся, купим один плуг на двоих? А то мой совсем развалился…

Они смеялись, но в глазах — тревога: без плуга зиму не пережить.

Васька, гляди! Петушок на палочке! Между телег и палаток носились дети. Девчонка лет пяти, в выцветшем сарафанчике, тянула за рукав брата:

Три? Ну на три — вот этот, поменьше. А на пять — вон тот, красный, с хвостом! У лотка с леденцами стоял старик-торговец, бородатый, в картузе, из-под которого торчали седые вихры. Ну что, орлы, хотите сладенького? — хрипло спрашивал он, звеня медяками в жестяной банке. Дяденька, у нас только три копейки… — взмолился Васька.

Кушайте, не подавитесь! Дети переглянулись, скинули монетки в ладонь торговца. Тот ловко насадил леденцы на палочки, протянул:

А нам? А нам?!Они убежали, облизывая петушков, а за ними — ещё трое ребятишек, уже с протянутыми руками:

В загонах блеяли бараны. Казахи в высоких шапках стояли рядом, скрестив руки, наблюдали за покупателями.

Три?! Да он тебе зимой всю семью прокормит! — Буйдак! Глянь, какой крепкий! — кричал один, хлопая барана по крутому боку. — Пять пятьдесят, и ни копейкой меньше! Да ты что, с ума сошёл? Три — и забираю!

Вокруг собирались зеваки, кто-то советовал, кто-то смеялся. В воздухе висел запах шерсти, пота и степной травы.

Лошади фыркали в стороне. Один жеребец, рыжий, с белой проточиной на лбу, бил копытом, будто требовал: «Купите меня, я — ветер!»

У мешков с зерном толпились переселенцы. Женщины в платках перебирали пшеницу, нюхали, проверяли на зуб.

Везде дорого! Приезжие цены сбивают, а потом втридорога продадут… — Мука — рубль тридцать пять, — бубнил торговец, протирая усы. — А зерно — рубль двадцать пять. Дорого… — вздохнула старуха. — А где дешевле?

Кто-то вздыхал, кто-то считал монеты, пряча их в кулак. За спиной — дети, голодные глаза.

На краю площади стояли палатки приезжих купцов. Там — всё, что душа пожелает:

ситец с узорами;

ножницы, блестящие, как лёд;

чай в жестяных банках с картинками;

табак, пахнущий дымом;

сапоги, чёрные, лакированные.

Эй, красавица! — махал рукой купец в картузе. — Вот платок, как солнце! За рубль — бери, не пожалеешь!

Ганна, в цветастом платке, держала за руку пятилетнего Ваську. В другой руке — узелок с яйцами на продажу.

Потом, Васька, — отмахивалась она, высматривая покупательницу. — Сначала дело. — Мам, гляди! — тянул её сын к лотку со леденцами. — Петушок!

Да где там… Муж говорит, надо в долг брать. А я боюсь: отдадим ли? У мешков с зерном она встретила соседку: Ну что, Ганна, как плуг?

Придём, сынок. Обязательно придём. Васька всё-таки выпросил копейку — и вот уже облизывает красный петушок, пританцовывая от радости. Мам, а на следующий год опять придём?

В воздухе пахло дымом, жареным салом и надеждой.

У них — дорого, а у меня — вполовину! Вот, гляди, семена лучшие, урожай утроят! Женщины щупали ткань, сомневались. А рядом — другой торговец, с бородкой, шептал:

Но в глазах его — хитрость. Люди знали: приезжие скупают шерсть, сало, шкуры за бесценок, а потом… Потом — только долги и пустые амбары.

Когда солнце опустилось за холмы, ярмарка затихала. На земле — клочья шерсти, окурки, обрывки газет. Вдали, у костров, сидели казахи и переселенцы вместе. Варили мясо, пекли лепёшки.

Переживём, — кивал казах. — Степь — она всех кормит. — Ну что, Иван, как плуг? — спрашивал казах, протягивая кусок хлеба. Да пока без плуга… Но ничего, переживём.

Над костром поднимался дым, смешиваясь с вечерним туманом. Где-то вдали — детский смех, звон ложки о миску.

Ярмарка закончилась. Но завтра — снова работа. И снова надежда.

Здесь, среди гвалта и торга, рождалось нечто большее, чем сделки — общее пространство жизни.

Когда последние телеги покинули площадь, Ливановка ещё долго хранила следы торга:

клочья шерсти на земле;

запах дёгтя и жареного теста;

шёпот о том, кто разбогател, а кто остался с долгами.

Но главное — в людях осталось ощущение: здесь, на краю степи, они не одни. И пока есть ярмарка, есть и надежда.

Осень раскрасила Домбарскую степь в золото и медь. Бабье лето дышало тишиной, но в самом посёлке царил невообразимый гвалт: собрался общий сход ливановских селян.

На площади перед сельской управой толпились мужики в поддёвках, бабы в платках, подростки, любопытствующие у края толпы. Представитель волостной администрации Николаев тщетно пытался угомонить народ:

Граждане! Господа! Позвольте слово сказать!..

Но его голос тонул в хоре возмущённых реплик. На повестке — вопросы, от которых зависела сама жизнь посёлка:

наделение землёй вновь прибывших;

устройство школы и назначение учителей (детей в Ливановке было много);

выбор пастуха для общего стада;

рытьё новых колодцев;

приглашение фельдшера;

строительство церкви (молельный дом при управе оказался слишком мал для набожных ливановцев).

Спор разгорелся не на шутку: хоть земли кругом было в избытке, каждый хотел «свой кусок» поближе к воде или лесу. Капитан Беляев, стоявший у истоков основания посёлка, взял слово:

— Братья! Не дело это — ссориться. Земля велика, всем хватит. Давайте по справедливости: кто первым приехал — тот ближе к центру, кто нынче прибыл — чуть подальше, но с выгоном для скота. Его предложение приняли с оговорками, но без кровопролития. Хотя крики и жестикуляция ещё долго сотрясали площадь.

1.

Беляев настоял:

— Без грамоты нам никак. Дети растут — надо учить. Порешили закрепить за посёлком двух учителей из числа приезжих интеллигентов — Анну Петровну и Григория Семёновича. Бабы тут же зашептались: «Хоть бы добрые были…»

2. Поскольку молельный дом при управе не вмещал всех желающих, решили избрать старосту для организации строительства новой церкви. Единогласно выбрали Митрофана Липчанского — человека строгого, но справедливого. Секретарём по ведению учёта и составлению бумаг стал Иван Сиротенко, грамотный и расторопный.

o Пастухом избрали деда Прохора — он знал все пастбища до последнего кустика.

o Колодцы поручили рыть артели под началом кузнеца Гаврилы.

o Фельдшера выписа́ли из Петропавловска — обещали прислать к зиме.

Когда солнце уже клонилось к околкам, Николаев, измученный, но довольный, объявил:

— Ну, граждане, порешили. Теперь — за дело!

Толпа стала расходиться, обсуждая итоги. Кто-то ворчал, кто-то кивал, кто-то уже прикидывал, где поставит новый сарай. А над посёлком, залитым золотым светом бабьего лета, поплыл дым из труб — знак того, что жизнь продолжается.

Ливановка росла. Решения схода — порой шумные, порой спорные — закладывали фундамент будущего. Здесь учились договариваться, спорить, мириться. Здесь рождалась община — не по бумагам, а по крови, по земле, по общей нужде и общей надежде.

И когда через год на окраине посёлка заложили церковь, все знали: это не просто здание. Это — их общий дом.

При переселении государство давало крестьянам важную льготу — освобождение от налогов на три года. Этот щедрый жест открывал двери в новую жизнь, но за порогом ждала суровая реальность, полная испытаний.

На первых порах судьба словно улыбалась новосёлам: земля оказалась плодородной, щедро одаривая трудолюбивых. Особенно впечатляли урожаи:

· пшеницы;

· ржи;

· проса;

· рыжика.

Почти каждый крестьянин обзавёлся лошадью — верным помощником в поле. Летом мужчины находили подработку на сенокосах у местных баев, пополняя скудный семейный бюджет.

Июнь 1905 года. Российская империя охвачена Первой русской революцией. На фоне массовых стачек, крестьянских волнений и поражений в Русско-японской войне взрывается и флот.

Ключевой импульс дал броненосец «Князь Потёмкин-Таврический»: 14 июня (по старому стилю) матросы отказались есть борщ из испорченного мяса. Вспыхнуло стихийное восстание: погибли несколько офицеров, команда взяла корабль под контроль.«Потёмкин» ушёл в Одессу, затем — в румынскую Констанцу, став символом мятежа.

На этом фоне на «Георгии Победоносце» тоже нарастало напряжение. Экипаж видел: система трещит.

В июне 1905 года на «Георгии Победоносце» вспыхнул бунт — но он прошёл иначе, чем на «Потёмкине»: Матросы не стали избивать офицеров. Всех командиров (кроме лейтенанта Григоркова, который покончил с собой) высадили в шлюпку. Шлюпку взяли на буксир миноносца №267 и доставили на берег — в семи милях восточнее Одессы. Офицеры, полагая, что Одесса уже захвачена восставшими, отправились в Николаев.

· На корабле действовали социал-демократические кружки, пропагандировавшие дисциплину и отказ от мести.

· Матросы хотели не мести, а перемен: они требовали справедливости, а не крови.

· Экипаж понимал: убийство офицеров лишь спровоцирует жестокий ответ властей.

Среди активных участников восстания был матрос Моисей Белоус. Его действия:

· он выступал за организованность — убеждал не поддаваться эмоциям;

· участвовал в переговорах с офицерами, добиваясь их безопасной высадки;

· помогал координировать действия команды, чтобы избежать хаоса.

Цена участия оказалась высока: после подавления мятежа Белоуса изгнали из армии; его признали «неблагонадёжным» — клеймо, закрывавшее пути к службе и нормальной жизни; чтобы избежать преследований, он уехал на Полтавщину, где скрывался, живя под чужим именем.

· Моисей Белоус, несмотря на изгнание, сохранил убеждённость: он боролся за справедливость, а не за хаос.

В от что писал Моисей :

1906 году мой отец, впервые увидев кустанайские степи, не вернулся домой. Что-то в этих просторах — может, ширь неба, может, запах полыни — зацепило его душу. Он прописался в посёлке Ливановском и написал старшему сыну:

«Всё продавай, забирай семью и приезжай в Ливановку».

В сентябре 1907-го, уволившись с флота, я тоже приехал сюда. И первое, что увидел, — беспорядок. Не в избах, не в укладе, а в самой земле.

Земля Ливановского участка была словно судьба переселенца — неровная, противоречивая:

· где-то — чернозём, щедрый, плодородный;

· а где-то — солонцы, на которых даже ковыль не растёт.

И пахали её так же неровно:

· зажиточные мужички, у кого кони да быки, захватывали лучшие полосы, пахали в 2—3 плуга;

· бедняки же, с одной клячей, едва успевали обработать клочок к осени.

Я смотрел на это и чувствовал: так жить нельзя.

На общем собрании я предложил:

«Ливановский участок в 14 590 десятин поделить на едоков. На каждого — по 7 десятин».

Идея витала в воздухе, но никто не решался сказать вслух. А я сказал.

Почему это было важно?

· Не по богатству, не по силе, а по числу душ — справедливо.

· Каждый получит и хорошую землю, и плохую — но в равных долях.

· Бедняки смогут сеять, зажиточные — не будут захватывать лишнее.

Предложение приняли. Но из Кустаная пришёл ответ: «Нет землемера».

Глухая ночь. За окном — степь, чёрная, безмолвная, лишь ветер посвистывает в щелях. В избе — тусклый свет керосиновой лампы, дым от самокруток стелется под потолком. За грубо сколоченным столом сидят Моисей Белоус, Моисей Рудовский и семеро мужиков из Ливановки. На столе — краюха хлеба, солонка, чайник с остывшим чаем.

Белоус (стучит кулаком по столу, голос твёрдый):

— Так дело не пойдёт! Опять богатеи лучшие полосы захватят, а нам — солонцы да буераки. Сколько можно?

Рудовский (кивает, выдыхает дым):

— Верно. Надо делить по едокам. На каждого — по семь десятин. И хорошей земли, и плохой — в равных долях.

Мужики переглядываются. Кто-то хмыкает, кто-то чешет затылок.

Старик Архип (медленно, с сомнением):

— А как делить-то? Где твоя «равная доля»? Тут чернозём, а там — песок. Как уравняешь?

Белоус (резко):

— А так и уравняешь! Каждый хозяин получит полосу и на чернозёме, и на солонце. Чтобы никто не жил за счёт другого.

Мужик с бородой (сердито):

— Ты, Белоус, гладко говоришь. А кто пахать будет? У меня одна кляча, а у Прохора — три коня. Он и вспашет быстрее, и урожай соберёт больше. Где тут равенство?

Рудовский (спокойно, но твёрдо):

— Равенство — в праве на землю. А труд — он у каждого свой. Но земля — общая. Никто не должен жить на жирной полосе, пока сосед мрёт на солонцах.

Другой мужик (с усмешкой):

— «Общая»… А кто её мерил? Кто решит, где чья полоса? Опять чиновники приедут, да ещё и денег возьмут за это!

Белоус (вскипает):

— Чиновники?! Да они только карманы набивают! Мы сами сделаем. Рудовский и я — возьмём плуги, пройдём по полю, нарежем пять полей. В каждом — и чернозём, и солонцы. Каждому хозяину — номер. Всё по-честному.

В избе — гул голосов. Кто-то поддерживает, кто-то ворчит. Кто-то скручивает новую самокрутку, дым становится гуще.

Молодой парень (нерешительно):

— А если богатеи не согласятся? Прохор с дружками возьмут вилы да и прогонят нас с поля…

Рудовский (твёрдо):

— Не прогонят. Нас больше. И правда — за нами. Если все вместе встанем — не посмеют.

Архип (вздыхает):

— Ох, боюсь, опять кровь прольётся… Не было бы беды.

Белоус (жёстко):

— Кровь прольётся, если молчать будем. Если опять дадим им всё захватить. А мы — по-мирному. Землю поделим, а потом — работать.

Молчание. Мужики курят, смотрят в стол. Лампа мерцает, тени пляшут на стенах.

Один из них (наконец, кивает):

— Ладно. Давай пробовать. Только чтоб без обмана.

Другой (недоверчиво):

— Если всё по-честному — я за. Но если опять нас обведут…

Белоус (перебивает):

— Обводить не будем. Каждый увидит свою полосу, каждый проверит. А если кто не согласен — пусть скажет сейчас.

Тишина. Кто-то кашляет, кто-то ворошит угли в печи.

Рудовский (подводит итог):

— Значит, завтра с утра — за плуги. Разметим пять полей. Потом — жеребьёвка. Каждому — по номеру. И чтоб ни у кого не было больше, ни у кого меньше.

Белоус (смотрит в глаза каждому):

— Кто за правду — тот с нами. Кто за жадность — пусть идёт прочь.

К утру в избе остаётся только пепел от самокруток, запах пота и табака. За окнами — рассвет. Мужики расходятся молча, но в их шагах уже нет прежней обречённости.

Они знают:

· завтра будет тяжело;

· кто-то будет ругаться;

· кто-то попытается обмануть;

· но они начали.

И в этом — вся суть.

Они не стали ждать. Вместе с Моисеем Рудовским взялись за дело.

· За полтора месяца двумя плугами нарезали землю на 5 полей — чтобы каждому досталась и плодородная полоса, и солончак.

· Начертили план, занумеровали каждого хозяина.

· Моисей повёз чертёж в Кустанай.

Его не утвердили. Но зато прислали землемера — офицера Беляева.

Он приказал старосте собрать с общества 4 тысячи рублей за работу. Белоус с Рудовским всё сделали за 400 рублей.

Беляев лишь провёл границы по их бороздам.

· Бедняки получили землю — и надежду.

· Зажиточные крестьяне вынуждены были пахать не только для себя, но и для других.

· В соседних посёлках начали делить землю по нашему примеру.

Так, без громких лозунгов, мы предвосхитили то, что позже охватит всю Россию.

Из воспоминаний Белоуса: В 1909 году я выписал журнал «Природа и люди».

Это была не просто подписка — это был ключ к миру.

· Статьи о земле, о погоде, о семенах — всё, что нужно крестьянину.

· Но ещё — 48 книг в приложении: русские классики, Конан Дойль, Чарльз Диккенс.

Моё жильё превратилось в библиотеку.

· Старухи приходили за сказками.

· Молодёжь брала романы.

· Даже те, кто едва читал, просили: «Почитай вслух!»

Книги согревали души так же, как печь согревала избы.

К тому времени мы с братом зажили лучше. Не богато, но уверенно.

.В 1910 году Моисей Белоус и его брат купили в Денисовке старую маслобойню за 300 рублей. Цехом был ветхий сарай капленный у Лявона, с деревянным прессом, чанами и ржавыми дежами. Хозяева продавали её как хлам — но братья увидели в ней шанс.

Что предстояло преодолеть:

· не было опыта: ни Белоус, ни брат никогда не занимались маслоделием;

· оборудование требовало ремонта: доски прогнили, механизмы скрипели, чаны текли;

· не хватало инструментов: не было термометров, фильтров, специальных ножей для сыра;

· местные скептически качали головами: «Из молока деньги не сделаешь».

Но братья взялись за дело.

Как это работало:

1. Договор с крестьянами. Белоус обошёл дворы Ливановки и соседних посёлков. Договорился, что жители будут сдавать молоко за небольшую плату или в обмен на часть готового продукта.

2. Строгий отбор. Молоко проверяли на свежесть: нюхали, смотрели на цвет, пробовали на вкус. Скисшее или разбавленное не брали.

3. Транспортировка. Вёдра с молоком несли вручную или везли на телегах. Летом — в прохладное время, чтобы не скисло.

4. Хранение. Молоко сливали в большие деревянные чаны, поставленные в погреб, где было прохладно.