- Рейтинг Livelib:3.5
Полная версия:
Алекс Серебров Пока бьётся сердце некроманта
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
А впереди, на мощном гнедом жеребце, закованном в нагрудную броню, высился штурм-командир.
Мариусу Светлозару на вид было около сорока. Прямая, несгибаемая спина, широкий разворот плеч под пластинчатыми латами из вороненой стали. По металлу тянулась серебряная насечка очистительных молитв. На боку висел тяжелый полуторный меч в ножнах, обтянутых вываренной кожей. Лицо его с резкими, правильными чертами могло бы казаться благородным, если бы не глаза.
Светло-янтарные, неестественно сухие, они горели ровным, безжалостным пламенем фанатичной веры. Но когда он запрокинул голову, глядя на нас, я заметила странную мелочь — профессиональный взгляд лекарки выхватил ее мгновенно. Прежде чем заговорить, Мариус на долю секунды опустил глаза к закрепленному на луке седла пергаментному списку, словно сверяясь с именем. Его движения были выверенными, но в них сквозила легкая механичность, будто часть его собственных воспоминаний была аккуратно выскоблена, оставив место лишь уставу и долгу.
— Хранитель Мортис! — голос командира был мощным, поставленным, привыкшим греметь над строем и заглушать шум непогоды. — Именем Верховного Синода и наместника короны в северных землях, приказываю опустить мост и снять некротический барьер!
Каэлан положил руки в перчатках на холодный парапет. Его поза была воплощением векового, непоколебимого спокойствия:
— Власть наместника короны заканчивается у южного берега реки Каменки, штурм-командир. Границы Черного Шпиля неприкосновенны по Великой хартии основания. Напомнить вам текст печати, заверенной четырьмя архиепископами вашего же ордена?
— Эта хартия писалась три сотни лет назад для защитника перевала, а не для полумертвого отступника! — хлестко бросил Мариус, трогая поводья. Конь под ним сделал шаг вперед по каменным плитам моста. — Твой рубеж трещит по швам. В предгорьях третий день не тает иней. В нижнем приходе Эйдаля трое детей не проснулись от мороза, заполнившего легкие. Твоя мертвая хватка больше не держит холод, Мортис. Она лишь плодит нечисть и травит землю скверной.
— Если бы этот Шпиль пал, Светлозар, вы бы уже собирали пепел со своих монастырей на два локтя под снегом, — холодно парировал Каэлан. — Говорите, зачем привели вооруженных людей к моим вратам. У меня нет желания тратить морозный день на проповеди.
Мариус поднял затянутую в сталь руку, указывая острием латной перчатки прямо на меня:
— Выдай беглянку. Элара Велесова, уроженка прихода Эйдаль. Согласно рапорту патруля капитана Арден, три дня назад она применила незарегистрированную магическую силу над свежим захоронением, осквернила покой усопших и самовольно перешла черту отчуждения.
Севера в седле не шелохнулась, но взгляд ее стал жестче.
— Лекарка пришла по праву старого договора, — ровно ответил Каэлан. — Она находится под защитой Шпиля. Я отказываю в ее выдаче.
— Ты не в том положении, чтобы отказывать! — в голосе Мариуса зазвенела натянутая сталь. — Время исключений прошло. Синод больше не намерен уповать на дряхлые ритуалы чернокнижников. Проект Венца Очищающего Пламени готов к развертыванию.
При слове «Венец» плечи Каэлана под сукном плаща едва заметно одеревенели. Пепельный след на его шее у самого воротника на мгновение дернулся, потемнев.
— Венец? — Каэлан коротко, сухо усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — лишь ядовитая, застарелая ярость. — Вы все-таки достроили эту глупую железную печь? Вы всерьез рассчитываете натянуть монастырский силовой контур на живой горный хребет? Вы выжжете долину до костей. Ваше очищение сотрет не мороз — оно сотрет память людей, выпотрошит их души и оставит вместо земли мертвую пустошь!
— Мы выжжем скверну до самого корня, — отрезал Мариус, и в его глазах вспыхнул тот самый слепой, беспощадный свет, который не знал сомнений. — Но для первичной настройки контура нам нужен живой отклик. Нам нужен чистый Резонатор. Эта женщина пойдет со мной в обитель святого Юстина. Добровольно — для принятия обетов и очищения крови, или в цепях — как еретичка и пособница мора. Выбирай, хранитель. Выдай ее, или мы начнем осаду.
Тишина, рухнувшая на ущелье, стала ледяной.
Сорок арбалетчиков в строю вскинули оружие, целясь в амбразуры парапета. В медной повозке позади что-то натужно загудело, и струя серного дыма вырвалась в небо плотным, жирным столбом.
Каэлан медленно набрал воздух в грудь. Я видела, как напряглись его руки: он собирался отдать короткую команду Тавиану, запечатать внешние стальные щиты, поднять некротический вал и принять удар гарнизона на себя. Он собирался спрятать меня в каменную толщу башни, как вещь, которую он посчитал своей обязанностью сохранить. Снова решить за меня. Снова превратить чужую судьбу в часть своей вечной обороны.
«Нет, — обожгла ясная, холодная мысль. — Если он закроет ворота сейчас, я останусь здесь навсегда пленницей его защиты».
Я сделала два быстрых шага вперед, обойдя Мортиса, и встала в открытый проем между двумя гранитными зубцами.
— Элара, назад! — рявкнул Каэлан сквозь зубы. Его пальцы метнулись перехватить мою руку, но замерли в вершке от ткани рукава. Он помнил договор. Насилие было под запретом.
Я перегнулась через парапет, глядя прямо на конный строй. Ветер сорвал платок с моей головы, разметав каштановые пряди по лицу, но я не опустила взгляда. Здоровая левая рука легла на шершавый зубец, а правую, туго спеленатую белым полотном с серыми следами купороса, я держала на виду.
— Я не пойду с вами, штурм-командир Светлозар! — мой голос, звонкий и резкий, разорвал морозный воздух, отскочив эхом от базальтовых стен.
Мариус осадил коня. Всадники в строю замерли: они ожидали увидеть запуганную крестьянку, рыдающую под прицелом стрел, а увидели женщину, чей голос звучал без тени просительной дрожи.
— Одумайся, женщина, — громко произнес Мариус, прищуриваясь. — Некромант морочит тебе голову. Его чары искажают разум. Спустись к мосту, принеси покаяние перед алтарем Очищающего Пламени, и Синод проявит милосердие к заблудшей душе!
— Мой разум чище, чем ваша совесть, командир! — крикнула я в ответ, и каждое слово хлестало, как ледяной ком. — Вы стоите здесь в каленых латах, сытые, на породистых конях, и твердите о скверне! А в Эйдале прямо сейчас люди топят печи последней соломой, потому что Серый холод вымораживает избы до фундамента! Ребенок, которого я спасла на кладбище, умирал не от заклятий — он задыхался, потому что мороз сковал его легкие! Вы привезли за собой повозку с серным огнем и цепи, но привезли ли вы хоть один мешок зерна? Хоть горсть сушеной мяты? Хоть кусок сала для растираний обмороженных?
Севера Арден в строю чуть заметно вжала подбородок, ее пальцы на поводьях побелели. Она знала, о чем я говорю. Патрули Ордена собирали налоги и составляли протоколы дознания, но в их седельных сумках никогда не было лекарств.
— Твои деревенские притирки не спасут Астор от прорыва Завесы, — жестко отозвался Мариус. — А вот твой Резонанс, соединенный с силой алтаря, удержит рубеж. Ты принадлежишь короне по праву своего дара.
— Я принадлежу только себе! — отрезала я. — Я не узница хранителя Мортиса. Я вошла в этот Шпиль добровольно, своими ногами, и остаюсь здесь по собственному выбору! Потому что здесь ищут способ разорвать холод, а не сжечь память и жизни людей ради красивого отчета для Синода!
Мариус долго смотрел на меня. В его сухих янтарных глазах не отразилось ни сочувствия, ни сомнения. Это был взгляд судьи, который просто захлопывает ненужную страницу дела.
Он медленно повернул коня к капитану Арден:
— Капитан. Фиксируйте отказ.
Севера молча раскрыла кожаную книгу, доставая графитовый стержень:
— Слушаю, командир.
— Элара Велесова, Резонатор приходского происхождения. Публичное отречение от защиты Ордена. Добровольный переход на сторону отступника. Объявить сообщницей ереси высшей ступени.
Грифель сухо, отчетливо скрипнул по шершавому пергаменту. Севера Арден захлопнула походный журнал и убрала его в седельную суму. На ее обветренном лице не дрогнул ни один мускул, но взгляд, который она бросила на меня перед тем, как натянуть повод, был тяжелым, почти погребальным. Она понимала, какую черту я только что переступила. Назад дороги не было.
Мариус вновь вскинул голову к парапету:
— Вы сами подписали этот приговор. С этой минуты Верхний тракт закрыт. Мост через Каменку перекрывается заставой Ордена. Ни один обоз с мукой, ни один купец с солью, ни один дровосек не поднимется к этой башне. Вы будете грызть мерзлый базальт, Мортис.
Он поднял латную перчатку, разгибая пальцы один за другим:
— У вас есть время до Ночи без Луны. Ровно двадцать дней. В полночь новолуния мы развернем Венец Очищающего Пламени на перевале святого Юстина. Сила алтаря выжжет проклятый хребет, снимет скверну с корней гор и превратит твой Шпиль в щебень. Если до этого часа девка не выйдет в цепях и без оружия — вы сгорите вместе со своими камнями.
Он резко дернул поводья, разворачивая боевого коня на задних копытах:
— Отряд, кругом! Занять предмостные укрепления! Разбить осадный лагерь у нижней заставы!
Тяжелая конница Ордена развернулась с пугающей, вымуштрованной четкостью. Всадники не уходили в долину: спустившись по каменистому склону к началу моста, они принялись сгружать бревна и разбивать серые походные шатры, наглухо закупоривая единственную дорогу из ущелья. Медная повозка с алтарем замерла прямо посреди тракта, продолжая изрыгать в небо едкий, удушливый дым.
Блокада замкнулась.
Ледяной ветер на галерее взвыл с новой яростью, бросив нам под ноги горсть колючей крупы.
Я стояла у парапета, чувствуя, как внутри все начинает мелко, противно дрожать от запоздалого страха. Ноги налились свинцом, в висках глухо стучала кровь, а сердце под ребрами снова спотыкалось на каждом третьем ударе. Для всего Астора я теперь была государственной преступницей. Мой дом, тихая лекарская изба в Эйдале, осталась по ту сторону орденских пик.
Рядом послышалось тяжелое, прерывистое дыхание.
Каэлан стоял в полушаге от меня. Он стянул перчатку с правой руки: серо-черные пепельные разводы на его коже сейчас светились тусклым, ядовитым серебром, поднимаясь от сухожилий запястья к самому предплечью. Он сдерживал контур башни изо всех сил, пока мы говорили на ветру.
Его темные глаза впились в мое лицо с такой тяжелой, давящей остротой, что перехватило дыхание.
— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо, и в его низком голосе смешались злость, ошеломление и глухое, неохотное признание. — Я мог опустить железные створы. Мариус не пробил бы внешний рубеж за три дня. У тебя оставался путь назад. Ты могла сказать, что я держал тебя силой, и Севера внесла бы это в формуляр.
— И вернулась бы в деревню ждать, пока ваш спор сожжет долину? — я покачала головой, с трудом сглатывая сухость в горле. — Ты слышал его. Ему не нужно было мое оправдание. Ему нужен был повод. Если бы я спряталась, он бы выломал эти ворота твоим же прошлым. А я не позволю обращаться со мной как с мешком овса, который можно перекинуть через стену.
— Ты только что сожгла за собой все мосты, Элара, — его пальцы сжались в кулак, натянутые жилы побелели. — Если мы проиграем, тебя не просто казнят. Тебя выжгут из памяти судебных книг Очищающим Пламенем.
— Значит, нам нельзя проигрывать, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.
Мы стояли на продуваемой ветром высоте — бессмертный хранитель, чья кровь медленно превращалась в пепел, и деревенская лекарка с обожженной ладонью и сбившимся сердечным ритмом. Опасность, исходившая от него, не исчезла, но сквозь нее теперь проступало другое: горькое, выстраданное взаимное признание. Он больше не мог смотреть на меня как на временную просительницу, а я больше не могла делать вид, что нахожусь здесь случайно.
— Двадцать дней, Каэлан, — негромко произнесла я, кивнув на лагерь внизу. — До Ночи без Луны. И на складах Шпиля вряд ли хватит зерна на долгую осаду.
Он медленно натянул перчатку обратно, пряча пепельный след под кожей, и уголок его рта тронула сухая, горькая усмешка:
— На месяц овса и вяленого мяса хватит, если Тавиан будет отмерять пайки строго. Но чтобы перестроить Завесу до того, как они зажгут свой Венец, нам мало стоять на стенах. Нам нужен доступ к Сердцу Шпиля. Прямой и постоянный.
— Значит, мы начнем сегодня, — твердо сказала я.
Каэлан развернулся к лестнице, но у самого входа в каменный зев башни на мгновение замер и негромко бросил через плечо:
— Идем, лекарка. Теперь эта осада — наша общая.
Глава 6
Элара
За ночь орденский лагерь у подножия моста подвинулся к нижнему тракту.
Сквозь узкую бойницу западной галереи я видела серые шатры, выстроенные ровным клином поперек дороги. Всадники не суетились: они выставили частокол из заостренных кольев, вбили в мерзлую землю железные рогатины и зажгли сигнальные костры. Медная повозка с походным алтарем стояла прямо на перекрестке, и тонкая струйка желтого серного дыма непрерывно поднималась в пасмурное небо, напоминая о вынесенном приговоре.
Утро пятого дня пахло гарью и замерзшей хвоей.
Девятнадцать дней. Часы уже шли.
Я вернулась в малую библиотеку — единственную теплую комнату на среднем ярусе, куда Тавиан перенес мои вещи. Здесь не было роскоши, лишь высокие дубовые стеллажи, забитые рукописями по анатомии и фортификации, широкий стол из темно-серого сланца и очаг, в котором мерно тлел торф.
Каэлан уже стоял у стола. Он снял дорожный плащ, оставшись в простом шерстяном колете темно-серого сукна с узкими рукавами. Пепельные прожилки на его кистях сегодня выглядели тусклыми, словно припорошенными пылью, но лицо оставалось бледным, с резкими тенями под скулами. На каменной столешнице перед ним лежала развернутая карта долины Эйдаля, прижатая по углам бронзовыми грузилами.
— Ты мало спала, — произнес он, не оборачиваясь на звук моих шагов.
— Трудно спать, когда под окнами разбивают осадный лагерь, — ответила я, подходя к столу.
Моя правая ладонь все еще ныла под слоем свежего льняного полотна, но отечность спала. Купорос с серебром делал свое дело: рана затягивалась плотной, сухой коркой. Куда больше меня беспокоило сердце. Каждый раз, когда я поднималась по крутым ступеням башни, под ребрами возникала короткая пауза — слепой провал, за которым следовал резкий, сбитый толчок. Расплата за то, что на парапете я выложилась до самого донышка.
Каэлан наконец поднял глаза. Его темный, тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, задержался на повязке и вернулся к карте.
— Мариус не пойдет на штурм до новолуния, — сухо сказал он. — Венец требует полной зарядки накопителей и точной юстировки зеркал. Они будут стоять на мосту, перехватывать фураж и ждать, пока мороз сделает нас сговорчивее. Но время работает не на них. Оно работает против долины.
Он коснулся пальцем центра карты.
Это был старый чертеж на толстом пергаменте, расчерченный сотнями тонких тушевых линий. Река Каменка, мост, вековые леса, россыпь хуторов и само село Эйдаль с приходской церковью и погостом. Но поверх географических обозначений шли другие знаки — полупрозрачные серые разводы, нанесенные жидким графитом. Они расползались от северных отрогов Зубчатого хребта, словно плесень по мокрому хлебу.
— Серый холод, — я наклонилась ближе, вглядываясь в очертания пятен. — На нижних хуторах пятно гуще. Именно там вчера замерз Брам.
— Завеса — это не каменная стена, Элара, — Каэлан уперся ладонями в край стола. — Это натянутая мембрана. Когда ее основание проседает, холод находит естественные низины и трещины в породе. Чтобы остановить прорыв, нужно закрыть три узловых разрыва на перевале до того, как они сольются в один сплошной коридор.
— Так в чем дело? Закрывай. Ты держал их три сотни лет.
— Я держал их жестким каркасом, — в его голосе прорезалась глухая, сдавленная злость. — Забивал трещины волей, связывал нестабильные участки мертвыми костями. Но Сердце башни больше не принимает прежнее давление. Каждая попытка вдавить заплату силой вызывает встречную волну, которая выжигает мне жилы и расшатывает плиты двора. Мне нужен Резонанс. Мне нужно точно слышать, где именно волокна Завесы истончились до критической грани, а где камень еще держит нагрузку.
Он выпрямился и достал из бокового ящика стола тяжелую тетрадь в переплете из черненой бронзы.
— Нам нужен рабочий канал, — произнес он очень ровно, но в тишине комнаты эти слова прозвучали с тяжестью падающего камня. — Временная связка двух контуров. Мой некротический резерв и твой внутренний слух. Только так мы сможем направить импульс к Сердцу Шпиля, не разорвав его на части.
Он раскрыл тетрадь на странице, заложенной тонкой серебряной пластиной.
Я опустила взгляд на древний текст. Строки были выведены на старом имперском наречии — угловатом, колючем, изобилующем терминами подчинения. Даже поверхностного знания храмовой грамоты мне хватило, чтобы понять саму суть ритуала.
«Фиксация ведомого узла». «Безусловный допуск оператора к внутреннему потоку». «Стягивание связующей петли до полного растворения индивидуального сопротивления».
Холод прокатился по моей спине — не могильный, а чисто человеческий, липкий и злой.
— Это не мост, Каэлан, — я медленно подняла голову, глядя ему прямо в глаза. — Это ошейник.
Он даже не моргнул. Лицо его застыло каменной маской:
— Это стандартная формула сопряжения времен Первой эпохи. По ней работали боевые пары магов на границе Пустоты. Один ведет контур, второй обеспечивает силу или резонанс. Один волевой центр, один приказ. Иначе в момент магического удара двое начнут тянуть повод в разные стороны, и отдача выжжет обоим мозги.
— «Ведомый узел»... «Растворение сопротивления», — повторила я с холодной усмешкой. — Ты предлагаешь мне открыть тебе доступ к моим жилам, к моему дыханию, чтобы ты мог дергать за нити, когда посчитаешь нужным?
— Я не собираюсь причинять тебе вред.
— Ты просто заберешь право решать! — мой голос хлестнул по тишине комнаты, как бич. — Так же, как ты решал за всех последние триста лет! Так же, как ты хотел запереть меня в подвале, когда к воротам подошел Светлозар! Для тебя любой союзник — это либо слуга, либо связанный по рукам и ногам инструмент!
Каэлан шагнул вперед, сокращая расстояние между нами. От него пахнуло сухим, давящим холодом. В темных глазах полыхнуло раздражение хищника, которому смеет перечить добыча:
— Ты забываешься, Элара. Внизу стоит Орден. За хребтом гниет Завеса. Твоя деревня вымерзнет через две седмицы, если мы не начнем ремонт! У нас нет времени на девичью гордость и обиды. Формула проверена веками. Она работает!
— Значит, без меня она работать не будет, — отрезала я.
Я сделала шаг назад, скрестив руки на груди. Мое сердце привычно запнулось, глухо отдавшись в горле, но я не отвела глаз.
— Либо мы переписываем этот договор прямо здесь, либо забирай свою карту и латай перевал сам. Можешь позвать своих мертвецов. Можешь позвать деревянную куклу. Но в мою голову и в мое тело ты без спроса не войдешь. Никогда.
В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина.
Торф в камине с сухим щелчком раскололся, выбросив сноп рыжих искр. Каэлан стоял неподвижно. Я видела, как желваки ходят на его челюсти, как пальцы в перчатках сжимаются в кулаки, проминая плотную кожу. Внутри него шла яростная, жестокая борьба: вековая привычка повелевать требовала сломать сопротивление, подчинить, заставить принять единственно надежный, как ему казалось, порядок.
Но он не мог.
Не только потому, что вчера у ворот я открыто заявила о своем выборе перед сорока арбалетами Ордена. Он знал: белое пламя подчиняется только свободной воле. Стоило попытаться накинуть на меня силовой поводок — и Резонанс захлебнется, превратившись в слепую, разрушительную агонию, которая похоронит нас обоих под обломками Шпиля.
Он медленно выдохнул. Плечи его чуть опустились.
— Чего ты хочешь? — глухо спросил он.
— Равноправия, — я подошла обратно к столу и положила ладонь на бронзовую обложку рукописи. — Первое: канал связи будет полностью добровольным. Никакого чтения мыслей, никаких чужих воспоминаний. Никаких навязанных желаний или эмоций.
— Связь передает физическое состояние, — сухо возразил он. — Если у тебя начнется приступ аритмии во время ритуала, я должен это чувствовать, иначе контур разорвет.
— Физическое состояние — да. Пульс, дыхание, сопротивление жил. Но не то, что я думаю или чувствую. Мой разум остается моим. Второе: я оставляю за собой право закрыть канал в любую секунду. По одному слову. Без твоего согласия и без предупреждения. Если я говорю «стой» — связь гаснет немедленно.
Каэлан прищурился:
— Если ты оборвешь канал в критической фазе настройки Сердца, отдача ударит по обоим.
— Значит, держи контур так, чтобы мне не пришлось его обрывать, — парировала я, не дрогнув. — И третье: никакой односторонней фиксации. Канал открывается с двух сторон. Если я чувствую твою силу, ты чувствуешь мою цену. Боль, усталость, холод — все делится пополам. Ты не будешь прятаться за моей спиной, а я не стану твоим щитом.
На бледных губах Каэлана промелькнула горькая, незнакомая мне складка.
— Ты требуешь невозможного по законам старой школы, — произнес он. — Ни один некромант не открывает себя смертному. Это делает оператора уязвимым.
— Твоя старая школа трещит по швам на перевале, Каэлан, — я мягко, но твердо отодвинула тетрадь в сторону. — А мы собираемся спасти этот мир. Выбирай.
Он молчал еще несколько секунд, глядя на пляшущие в очаге отсветы огня. Затем медленно снял кожаные перчатки, бросил их на край стола и сел в тяжелое кресло напротив.
— Садись, — бросил он коротко.
Я села.
Стол между нами казался широким, но разделяющее нас пространство вдруг натянулось, стало плотным, словно налившись невидимым напряжением. В комнате стало слышно, как за толстыми стеклами воет осенний ветер и как сухо трещит тлеющий торф.
Каэлан положил обе руки на каменную столешницу ладонями вверх.
Длинные пальцы анатома. Серо-черные пепельные прожилки вились вдоль сухожилий, теряясь под манжетами колета. Но под этой мертвенной сеткой кожа была теплой, живой.
— Положи руки сверху, — сказал он. Голос его звучал глухо, с едва уловимой хрипотцой. — Не дави. Просто прикоснись. И держи ритм своего дыхания.
Я помедлила одно мгновение. В горле пересохло. Под платьем холодный бронзовый медальон матери глухо отозвался мелкой, едва заметной дрожью.
Я протянула руки.
Здоровая левая ладонь легла на его правую кисть, а перебинтованная правая осторожно коснулась его левой. Кожа к коже.
Воздух между нашими лицами зазвенел.
Прикосновение было неожиданно обжигающим. От его сухих, сильных пальцев не веяло могилой — в них текла запредельная, сжатая веками плотность. Мой пульс испуганно скакнул, в груди болезненно натянулась знакомая надорванная жила.
— Закрой глаза, — тихо произнес Каэлан. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание — ровное, сдержанное, с легким горьковатым привкусом сосновой коры. — Впусти импульс. Но держи границу. Ту самую, о которой говорила.
Я закрыла глаза и сделала глубокий, размеренный вдох.
Сначала возникла пустота. Затем в темноте под веками прорезалась тонкая серебряная нить.
Она потянулась от кончиков моих пальцев к его запястьям — робкая, светлая искра Резонанса. Ей навстречу из его плоти хлынул темный, плотный ток, похожий на струю густой туши. Они должны были столкнуться, переломить друг друга, как бывало при силовом подавлении. Но я не стала давить. Я сделала то, чему учила мать: расслабила плечи, открыла ток крови и позволила двум противоположностям просто лечь рядом.
Раздался тихий, стеклянный звон.
Словно серебряная струна коснулась чугунного обода. Нити не смешались в мутную жижу — они переплелись. Светлая искра белого пламени легла вдоль черного некротического волокна, образовав двойной, упругий жгут.
И в ту же секунду меня накрыло отдачей.
Остро, сокрушительно, до темных кругов перед глазами.
Я почувствовала его. Не мысли — мыслей не было, граница держалась намертво. Но его тело... На меня обрушилась чудовищная, иссушающая тяжесть трехсот двенадцати лет. Глухой, въевшийся в кости холод башни. Ноющая, постоянная боль в предплечьях, где магия выжигала живые сосуды, превращая их в пепел. Невыносимое, бесконечное напряжение человека, который каждую секунду держит на своих плечах падающее каменное небо и не имеет права опустить руки.
Грудь свело судорогой; из нее вырвался болезненный стон.
Но почти одновременно я услышала, как резко, со свистом втянул воздух сквозь зубы Каэлан.
Его пальцы под моими ладонями судорожно дернулись. Он пошатнулся в кресле, лицо его исказилось гримасой боли. Канал сработал в обе стороны. В его выстуженные, застывшие жилы хлынула моя цена: рваная, острая аритмия испуганного сердца, пульсирующий жар свинцового ожога на пальцах и та невыносимая, липкая усталость бессонных ночей у постели умирающей матери.
