- Рейтинг Livelib:3.5
Полная версия:
Алекс Серебров Пока бьётся сердце некроманта
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Впереди, над узким скалистым гребнем, вырос Черный Шпиль.
Игла из гладкого базальта казалась чужеродной занозой, вонзенной в тело горы. Ни стыков между камнями, ни карнизов — сплошная монолитная толща, уходящая в низкие тучи на сотни локтей. Вокруг башни не кружили птицы, не лежал снег. Черный камень словно отталкивал влагу, покрываясь лишь тонкой пленкой мертвого, матового инея.
Дорога упиралась в глубокий сухой ров, через который был переброшен монолитный каменный мост. А за ним высились Врата.
Массивные створки из кованого железа в два человеческих роста перекрывали арку. На темном металле не было засовов или ручек — лишь в самой середине, на стыке створок, чернело глубокое круглое углубление, окруженное выбитыми в металле желобами.
Я подошла вплотную. От железа веяло таким свирепым, мертвящим холодом, что ресницы мгновенно покрылись ледяной крошкой.
Сунув руку в карман плаща, я нащупала свинцовый брусок, оставленный Агной. Металл казался неестественно тяжелым, оттягивая ладонь вниз. На одной из его граней четко проступал знак: разорванное кольцо и две перекрещенные иглы.
— Печать старого договора... — прошептала я побелевшими губами.
Отступать было некуда. Позади осталась долина, где меня ждали цепи Ордена, впереди была неизвестность.
Сняв варежку, я крепко стиснула холодный свинец голой ладонью и с усилием вдавила его в углубление на воротах.
Грань вошла идеально, без малейшего зазора.
На мгновение повисла абсолютная, звенящая тишина. А затем плиты под моими ногами мелко, часто задрожали.
Металл ворот ожил. Из круглого углубления по желобам хлынули тонкие, черные, как разлитая тушь, струйки силы. Они заструились по кованым узорам створок, оплетая железо сложной паутиной. Но в ту же секунду свинцовый брусок под моей рукой взвыл на высокой, тонкой ноте.
Я хотела отдернуть руку, но пальцы намертво прилипли к металлу.
Свинец мгновенно раскалился. Не огнем — ледяным, нестерпимым жаром запредельного холода, который обжигает хуже кипящей смолы. Боль прошила ладонь до кости. Кожа зашипела, в воздух поднялся едкий запах паленой плоти и серы.
— Пусти! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.
Раздался сухой, оглушительный треск, похожий на выстрел.
Свинцовая печать не просто сработала — она лопнула прямо под моей ладонью, расколовшись на десяток мелких, тусклых осколков, которые со звоном посыпались на обледенелые камни. Волна отдачи швырнула меня назад. Я едва удержалась на ногах, прижимая обожженную правую руку к груди. Ладонь пылала багровым, кожа на подушечках пальцев и бугре Венеры вздулась белыми пузырями, а из трещин сочилась темная сукровица.
С глухим, утробным скрежетом, от которого заломило зубы, тяжелые створки ворот дрогнули и медленно поползли внутрь, открывая проход.
Я сделала шаг вперед, переступая через порог.
За воротами лежал просторный каменный двор, окруженный высокими стенами. Ни единого куста, ни клочка сухой травы. Вдоль кладки через равные промежутки высились массивные каменные тумбы — вторичные посты с глубокими желобами, напоминающими пустые чаши. Двор был пуст, но над ним стоял едва слышный, давящий гул, словно где-то глубоко под землей работало гигантское, медленное колесо.
— Ты припозднилась на двадцать семь лет, Марта, — произнес голос из тени арочного входа.
Я вздрогнула и резко обернулась.
Из полумрака внутренней галереи неторопливо вышел мужчина.
Он не походил на древнего старца из деревенских сказок. На вид ему нельзя было дать больше тридцати пяти: высокий, широкоплечий, в простом темном дорожном колете из плотной шерсти и высоких сапогах из мягкой кожи без шпор. Никаких балахонов, расшитых черепами, никаких костяных жезлов. Темные, густые волосы были коротко острижены и тронуты серебром на висках.
Но лицо... Тонкие, словно высеченные из кремня черты лица застыли в выражении глубокого, векового равнодушия. Бледная кожа, четкая линия тяжелой челюсти и глаза — темные, бездонные, с тяжелым, давящим взглядом человека, который слишком долго смотрел на чужую смерть.
Когда он шагнул в полосу тусклого дневного света, я заметила его руки. Тонкие, сильные пальцы анатома или хирурга. Из-под рукавов на тыльную сторону кистей выползал странный рисунок — тонкие серо-черные прожилки, напоминающие въевшийся под кожу пепел.
Хозяин Черного Шпиля. Каэлан Мортис.
Он остановился в пяти шагах от меня. Его темные глаза скользнули по моему плащу, заплечному мешку, затем опустились к земле у ворот, где темнели осколки разбитого свинца, и наконец остановились на моей правой руке, которую я баюкала у груди.
На его лице не дрогнул ни один мускул, но брови чуть сдвинулись.
— Ты не Марта.
— Марта Велесова умерла позавчера, — мой голос прозвучал хрипло, но я заставила себя не отводить глаз. — Я ее дочь. Элара.
— Дочь, — повторил он медленно, словно пробуя слово на вес. Голос у него был низким, бархатистым, с едва уловимой хрипотцой долгого молчания. — Она не имела права оставлять печать. Этот металл предназначался только ей. Для одного-единственного возвращения.
— Она не вернулась. А печать отдала мне староста Агна.
Мортис сделал шаг вперед. Он двигался абсолютно бесшумно, с грацией сытого хищника, уверенного в своей территории. Опасность, исходившая от него, была почти осязаемой — она давила на виски, заставляя дыхание сбиваться.
Но вместе с опасностью от него исходило странное, глухое тепло — контрастное, притягивающее, как тепло тлеющих углей посреди ледяной пустыни.
Он протянул руку:
— Покажи ладонь.
Я инстинктивно отступила на полшага назад, пряча раненую руку:
— Зачем?
— Если бы я хотел тебя убить, Элара из Эйдаля, ворота просто не открылись бы, а твои кости уже примерзли бы к мосту, — сухо бросил он. В его голосе не было злости — лишь раздражающая, абсолютная уверенность. — Покажи руку. Свинец договора оставляет метки, которые не лечатся ромашковым отваром.
Я помедлила секунду, пересиливая въевшийся страх, и протянула вперед обожженную ладонь. Пальцы мелко дрожали от боли.
Каэлан перехватил мое запястье.
Его пальцы оказались неожиданно сухими и горячими — не ледяными, как я ждала от некроманта, а обжигающе живыми. В месте прикосновения по моей руке словно пробежала слабая искра. Мой пульс под его пальцами испуганно зачастил, споткнулся, а затем внутри меня снова шевельнулось то странное, запретное тепло, которое вырвалось вчера на кладбище.
Мортис резко замер.
Его хватка на моем запястье мгновенно усилилась, став железной. Его темные глаза широко распахнулись, вперившись в мое лицо с такой яростной, почти панической остротой, что мне показалось, будто он сейчас сломает мне кость.
Глубоко под нашими ногами, в каменных недрах башни, что-то глухо, тяжело отозвалось. Каменные плиты двора вздрогнули, и по воздуху прокатилась неслышная волна — тонкая, серебряная вибрация, от которой заныли зубы.
— Что это?.. — выдохнула я, пытаясь высвободить руку.
Он не слушал. Он смотрел не на меня — сквозь меня, вслушиваясь в невидимый гул башни. Серо-черные пепельные прожилки на его кисти на мгновение потемнели, словно налившись свежей гарью.
— Ты не просто ее дочь, — произнес он очень тихо, и в его голосе впервые прорезалась опасная, напряженная трещина. — Ты Резонатор.
Он не отпускал мою руку, и в этой близости, в этом тяжелом, давящем взгляде я вдруг отчетливо прочитала то, чего никак не ожидала увидеть в глазах трехсотлетнего повелителя мертвых.
Там был не гнев. Там был страх. Глубокий, застарелый страх человека, который узнал призрак из своего самого страшного кошмара.
Сзади с оглушительным, погребальным звоном захлопнулись кованые створки внешних ворот. Железный замок встал на место.
Путь назад был отрезан. Я стояла посреди мертвого двора, прижатая взглядом последнего некроманта, а в глубине его проклятого Шпиля билось эхо, ответившее на биение моей обожженной ладони.
Глава 3
Каэлан
Пульс под моими пальцами бился часто и сбивчиво, как пойманная в силки горная куропатка.
Три быстрых, смазанных толчка, затем тяжелое замирание — и новый, неровный всплеск. Я знал этот ритм. Сердце человека, едва не разорванное встречной отдачей, когда живая плоть пытается пересилить древнюю магическую формулу.
Но сильнее ее пульса меня обожгло другое.
В месте, где моя кожа касалась ее запястья, не было привычной ледяной пленки, которой всегда отзывались живые на прикосновение некроманта. Напротив, от тонкой кости, от теплой девичьей кожи в мою ладонь ударила чистая, вибрирующая волна. Не сырая сила стихии и не едкий огонь Очищающего Пламени. Это был Резонанс. Та редчайшая, почти вымершая способность созвучия, которую я не встречал двадцать семь лет — с той самой ночи, когда треснула Завеса и рухнул старый контур Шпиля.
В глубине камня, в трех ярусах под нашими ногами, Сердце Шпиля отозвалось тяжелым, протяжным стоном.
Звук был почти неслышен человеческому уху, но плиты мертвого двора дрогнули. По черному базальту прошла мелкая рябь, осыпая иней с замковых камней. Железный засов на внешних вратах с грохотом встал на место, отрезая нас от осеннего ветра и стылой долины.
Я медленно разжал пальцы.
На ее запястье остался бледный след от моей хватки, медленно наливавшийся кровью. Элара не отшатнулась, не упала на колени и не закричала, хотя в ее широко распахнутых глазах плескался чистый, острый страх. Она лишь осторожно прижала раненую ладонь к груди, баюкая изувеченные пальцы, и сделала вдох — медленный, контролируемый, какой делают лекари перед тем, как взяться за скальпель или обжечь рану каленым железом.
— Ты не сказала, кто ты такая, — произнес я. Мой собственный голос показался мне чужим — хриплым от месяцев молчания, вымороженным, как воздух этой башни.
— Я сказала, — ее голос дрожал, но в интонации не было слезливой покорности. — Элара Велесова. Лекарка. Я пришла не просить милостыни, хранитель.
— Лекарка, — я опустил взгляд на обломки свинцового бруска, усеявшие обледенелые плиты у порога.
Свинец старого договора. Двадцать семь лет назад Марта унесла его с собой, поклявшись никогда не возвращаться и забыть все, чему ее здесь учили. Я позволил ей уйти, потому что после гибели Лиры Шпиль напоминал выжженную братскую могилу, а я сам едва держался за грань между разумом и распадом. Я был уверен, что род пресекся, что сила рассеялась в деревенской глуши, смешалась с землей, выродилась в пустое знахарство.
Я ошибся. Дар не исчез. Он переплавился.
— Ожог от свинцовой печати глубже, чем кажется, — сухо сказал я, отступая на шаг и разворачиваясь к галерее. — Если ткань отомрет до надкостницы, ты потеряешь кисть. Входи. На ветру кости стынут быстрее, чем успеваешь подумать.
Она помедлила секунду, бросив короткий взгляд на наглухо запертые железные ворота. Пути назад у нее не было, и она это понимала. Поправив сползающую лямку тяжелого мешка, Элара переступила внутренний порог.
Внутри Шпиля воздух был неподвижным, сухим и холодным, пахнущим старым камнем, лампадным маслом и легким, едва заметным привкусом железа. Здесь не было сквозняков: толщина внешних стен превышала четыре локтя. Высокие своды тонули в густой серой тени, и только тусклые масляные светильники в железных кольцах отбрасывали на пол круги мутного желтого света.
— Тавиан, — позвал я негромко.
Из бокового прохода, где начинались переходы к нижним складам, бесшумно выступила фигура.
Элара инстинктивно подобралась, плечи ее напряглись, рука потянулась к поясному ножу для сбора трав. Вполне понятная реакция: деревенские рассказы щедро населяли Шпиль восставшими мертвецами и чудовищами из сшитых тел.
Но Тавиан не был трупом.
Он был конструктом — созданием из мореного черного граба, вываренного в смолах, с суставами из кованой бронзы и позвоночником из закаленной стали. На его гладком, лишенном рта и носа деревянном лице мягко мерцали две узкие щели глазниц, подсвеченные ровным янтарным огнем управляющего ядра. Простой суконный фартук защищал его темную полированную грудь. Никакой гнили, никаких лохмотьев. Чистая механика старой школы, подчиненная жестким сервисным директивам.
— Господин, — голос Тавиана шелестел, как сухие листья, перетираемые жерновами. В нем не было живых интонаций, лишь ровный отсчет заложенных инструкций. — Внешний контур закрыт. Давление Завесы на восточном створе упало еще на четыре доли.
— Знаю, — отрезал я. — Принеси в малую приемную чистую воду, прокаленные льняные полосы и купоросную мазь с серебром. И забери у гостьи плащ. Он промерз.
Конструкт склонил деревянную голову под идеальным углом в сорок пять градусов и повернулся к Эларе, протягивая длинные, суставчатые пальцы.
Она не отшатнулась. Напротив, я заметил, как ее лекарский взгляд мгновенно зацепился за плавность хода его сочленений, за темные прожилки рунической вязи вдоль предплечий. Она смотрела на него не с суеверным ужасом, а с напряженным профессиональным любопытством. Расстегнув застежку на шее, она сама сняла тяжелый, покрытый ледяной крупой плащ и передала его конструкту.
— Спасибо, — тихо сказала она деревянной кукле.
Тавиан на мгновение замер. Янтарный свет в его глазницах коротко мигнул, сбившись с установленного ритма. Конструкты не имели директивы на обработку человеческой благодарности; в формулярах Шпиля подобные обращения классифицировались как смысловой шум. Качнув головой, Тавиан развернулся и ушел выполнять поручение.
Я жестом указал ей на дубовую дверь в конце коридора.
Малая приемная была единственной комнатой нижнего яруса, где поддерживалось относительное жилое тепло. Здесь стоял массивный стол из серого сланца, пара грубых кресел с истертой кожаной обивкой и широкий камин, в котором тлели плотные брикеты прессованного торфа. Никакой роскоши, никаких гобеленов — только стопки пожелтевших учетных книг, медные астролябии и сухие пучки полыни под потолком, отбивавшие сырой запах подземелий.
— Садись, — я указал на кресло у стола, а сам подошел к полке с притирками.
Мои собственные руки под рукавами зудели. Я опустил взгляд на тыльную сторону ладоней: тонкие пепельные линии, похожие на трещины в пережженной глине, проступили чуть ярче обычного, темнея вдоль сухожилий. Плата за удержание ворот, плата за вчерашнее стягивание бреши на северном склоне. Каждое усилие оставляло этот след, медленно превращая живую кровь в остывшую золу.
Триста двенадцать лет — слишком долгий срок для одного человека, даже если этот человек считался бессмертным хранителем. Бессмертие не было благословением; оно было тяжелым железным обручем, вбитым мне в затылок Клятвой.
Тавиан вернулся неслышно, поставил на край стола медный таз с парящей водой, стеклянную банку с густой серой мазью и моток бинтов, после чего замер у стены, сложив руки на груди.
Элара уже сидела в кресле, расстегнув манжет шерстяного платья. Ее обожженная рука лежала на столе ладонью вверх. Зрелище было дурным: кожа на подушечках пальцев побелела и растрескалась, вокруг ожога разлился багрово-синюшный отек, а в воздухе отчетливо пахло горелым свинцом и едким озоном.
Я взял полотно, смочил его в слабом спиртовом растворе и шагнул к ней.
— Я сама могу обработать рану, — сказала она, не поднимая головы, но пальцы ее невольно дрогнули.
— Можешь, — согласился я, останавливаясь напротив. — Если бы это был обычный ожог от кузнечного горна. Но свинец печати напитан некротическим холодом. Обычный спирт вызовет некроз глубоких слоев. Дай руку.
Она посмотрела на меня снизу вверх.
Глаза у нее были цвета осенней речной воды — прозрачные, внимательные, без тени кокетства или фальшивой робости. Под глазами залегли темные тени от бессонных ночей, у виска выбилась прядь каштановых волос. Она выглядела измотанной, замерзшей, загнанной в угол — и все же в линии ее рта читалось такое упрямое, несгибаемое достоинство, которое я редко встречал даже у владетельных лордов Астора.
Помедлив мгновение, она кивнула:
— Делай.
Я опустился на одно колено перед ее креслом, чтобы свет масляной лампы падал ровно на рану.
Когда мои пальцы осторожно легли под ее запястье, фиксируя кисть, она судорожно втянула воздух сквозь зубы. Боль была острой, я знал это по себе. Но Элара не дернула рукой. Она смотрела на то, как я аккуратно, кончиком серебряного зонда, счищаю хлопья окислившегося металла с краев ожога.
— Ты не кричишь, — заметил я, не прерывая работы.
— Если кричать, сбивается дыхание, — глухо отозвалась она. — А если сбивается дыхание, сосуды спазмируются сильнее. Боль от этого только глубже садится.
— Грамотный подход. Деревенские знахарки обычно советуют прикладывать коровяк и молиться Пречистой Матери.
— Деревенские знахарки редко видят, как плоть обугливается от мороза, — отрезала она. — В Эйдале мы каждую весну отрезаем мужикам отмороженные пальцы. Я знаю, как выглядит мертвая ткань.
Я нанес тонкий слой серебряной мази на рваные края раны. Холодная мазь мгновенно вступила в реакцию со свинцовой отравой, поднимая легкий белесый дымок. Элара побледнела еще сильнее, на ее лбу проступили мелкие бисеринки пота, но она лишь крепче вцепилась здоровой левой рукой в подлокотник кресла.
— Севера Арден занесла тебя в книгу патруля? — спросил я, накладывая первый виток плотного полотна.
— Занесла. Записала как беглянку в зону отчуждения.
— Значит, у нас меньше трех дней, пока эта запись не ляжет на стол коменданту Ордена, — я затянул узел на бинте, проверяя, не передавил ли лучевую артерию. — Мариус Светлозар не упустит повода явиться сюда с полусотней мечников и выездным алтарем Очищающего Пламени. Он давно ищет повод аннулировать хартию Шпиля.
— Почему он так уверен, что здесь прячется зло? — она посмотрела мне прямо в лицо. — Орден говорит, что некромантия оскверняет землю.
— Орден говорит то, что позволяет ему держать в страхе гарнизоны и собирать десятину, — я поднялся на ноги, бросив испачканную ветошь в таз. — Некромантия не оскверняет землю, Элара. Некромантия — это механика смерти. Мы не создаем зло. Мы лишь удерживаем то, что осталось от живых, чтобы оно не разорвало тех, кто еще дышит.
И словно в насмешку над моими словами, пол под нашими ногами снова вздрогнул.
На этот раз вибрация была длиннее, тяжелее. В медном тазу пошла рябь, склянки на полке тонко, жалобно зазвенели. Из глубины башни донесся звук, от которого у меня под кожей мгновенно закипела холодная ярость, перемешанная с вековым, неизбывным ужасом.
Это был звон. Тонкий, стеклянный звон, похожий на крик замерзающей птицы.
Лира.
Сердце Шпиля не просто отреагировало на присутствие чужачки. Удерживаемое в самом ядре эхо пришло в движение, почувствовав созвучную волну Резонанса. Двадцать семь лет она спала в ледяном стекле Сердца, скованная моими заклятиями, удерживая собой рушащуюся ткань Завесы. Я платил за этот покой собственной плотью, день за днем выжигая остатки человеческого.
А сейчас эта девка из деревни одним своим присутствием заставила старый узел вибрировать.
Я резко повернулся к ней. Внутри меня поднялась глухая, защитная волна желания немедленно вышвырнуть ее вон. Выставить за порог, захлопнуть ворота, стереть память, вернуть тишину. Любой ценой убрать ее от Сердца, от тайны, которую я хранил три сотни лет.
Но логика стратега — та холодная, беспощадная часть моего разума, которая держала этот рубеж, — мгновенно осадила этот порыв.
Если я выгоню ее сейчас, Серый холод за три седмицы сожрет долину. Завеса гнила. Моих собственных сил уже не хватало, чтобы залатать трещины на восточном перевале. Мне нужен был Резонатор. Без созвучия я не смогу перестроить тающие узлы до Ночи без Луны.
Она была мне нужна. И эта зависимость бесила меня сильнее, чем угрозы Ордена.
— Что ты сделала на кладбище в Эйдале? — спросил я, заставляя голос звучать ровно, почти безразлично. — Севера упомянула белый свет. Что это было?
Элара опустила глаза на перебинтованную руку.
— Мальчик задыхался. На его груди замкнулась серая петля — эхо из старой могилы. Оно тянуло из него жизнь, думая, что согреется.
— И ты приказала тени уйти? Подчинила ее своей воле? — я прищурился.
— Нет, — она вскинула подбородок. — Я ничего не подчиняла. Подчинение — это насилие. Если сжать узел сильнее, он только плотнее затянется на шее. Я... нашла место, где оно цеплялось. И разомкнула связь.
— Разомкнула, — повторил я. — Чем?
— Огнем. Но не тем огнем, которым жгут хворост. Он был белым. И холодным.
У меня перехватило дыхание.
Белое пламя. Не уничтожение души, не грубое стирание памяти, как в ритуалах Ордена. Освобождение удерживающих связей. Принцип, о котором Лира говорила в последние месяцы перед катастрофой — принцип, который я тогда счел опасной, недоказанной ересью, предпочтя проверенную жесткость некромантических цепей.
Я подошел к окну-бойнице. Внизу, за зубчатой стеной, мерзлый туман медленно заливал ущелье. Долина умирала. И в трех шагах от меня стояло единственное лекарство — упрямое, израненное и непредсказуемое.
— Слушай меня внимательно, Элара, — я обернулся, глядя на нее тяжелым, не допускающим возражений взглядом. — Я мог бы прямо сейчас заковать тебя в матовое железо и запереть в нижней крипте, пока сюда не явился Орден. Твой дар слишком нестабилен. Он раскачивает Шпиль.
Она не дрогнула, лишь подобралась всем телом, готовая защищаться:
— Но ты этого не сделаешь.
— Не сделаю, — подтвердил я с сухой усмешкой. — Потому что без Резонатора Завеса рухнет в Ночь без Луны, и твоя деревня вымерзнет до последнего младенца. Но и хозяйкой в этой башне ты не будешь.
Я подошел к столу и уперся ладонями в каменную столешницу, наклоняясь к ней:
— Мы заключим договор. Испытательный. На три дня.
— На каких условиях? — быстро спросила она, не отводя взгляда.
— Ты получаешь кров, еду и безопасность от разъездов Ордена. Твоя рука заживет здесь втрое быстрее, чем в сырой избе. Взамен — ты остаешься исключительно на нижнем ярусе, в гостевых покоях. Ты не делаешь ни шагу вверх по винтовой лестнице и не спускаешься в подземелья без моего прямого разрешения. Завтра на рассвете мы проверим, на что реально способно твое пламя. Я дам тебе одно контролируемое эхо из внешнего контура. Если ты справишься без обмороков и разрушения защит — мы продолжим разговор. Если нет — я заблокирую твой дар и отправлю тебя на заставу Ордена под конвоем.
Элара медленно поднялась с кресла. Она была на голову ниже меня, в простом, заплатанном лекарском платье, пахнущем чабрецом и морозной пылью тракта. Но в ее глазах горел огонь, который ни один некромант не смог бы потушить простым приказом.
— Я не стану твоим инструментом, Мортис, — произнесла она четко, взвешивая каждое слово. — Я согласна на три дня. Но у меня тоже есть условия.
Я удивленно вскинул бровь:
— Условия? Просительница ставит условия хозяину Шпиля?
— Я не просительница. Я — единственная, кто может спасти твой контур. Первое: ты дашь мне доступ к записям о Сером холоде. Мне нужно знать, с чем я борюсь. Второе: конструкт будет доставлять мои письма в Эйдаль. Нейра должна знать, как лечить замерзающих. И третье: ты никогда не коснешься меня силой без моего согласия. Никаких цепей. Никакого ментального давления. Если я захочу уйти — ты откроешь ворота.
Тишина, повисшая в комнате, стала почти физически тяжелой.
Даже Тавиан у стены чуть наклонил голову, словно регистрируя беспрецедентное нарушение субординации. Триста лет смертные ползали передо мной на коленях, умоляя о продлении жизни, о защите от мора, о спасении от проклятий. Ни один человек не смел торговаться со мной на равных.
И меньше всего я ожидал этого от травницы из Эйдаля.
Внутри меня что-то щелкнуло — странное, давно забытое чувство азарта и глубокого, невольного уважения. Она не боялась моей тьмы. Она видела перед собой не легендарного монстра, а опасного партнера, с которым нужно держать ухо востро.
— Договорились, — сухо бросил я. — Тавиан покажет тебе покои. Там есть печь и книги по анатомии нижнего контура. Отдыхай, лекарка. Завтра твой белый огонь покажет, чего стоят твои слова.
Она коротко склонила голову — не в поклоне, а в жесте делового согласия — и пошла к выходу вслед за бесшумно шагнувшим вперед конструктом.
Я остался один у холодного камина.
Опустив взгляд на свои ладони, я увидел, как серо-черные пепельные прожилки медленно пульсируют в такт глухому биению башни. А глубоко под землей, в стеклянной сердцевине Шпиля, снова отозвался тонкий, тревожный перезвон. Лира чувствовала ее.
Часы начали обратный отсчет. И я впервые за три века не знал, удержит ли моя железная хватка надвигающуюся бурю.
Глава 4
Элара
