Алекс Серебров Пока бьётся сердце некроманта

Глава 1

Элара

Глина на кладбище Эйдаля промерзла на два пальца вглубь, хотя до настоящей зимы оставалось больше месяца. Заступы могильщиков с сухим, костяным стуком врубались в комья земли, и каждый этот звук отдавался у меня в висках тупой, тянущей болью.

Я стояла у края ямы, сжимая в кармане шерстяного плаща тонкий бронзовый медальон. Пальцы одеревенели от стылого ветра, но металл под подушечками казался еще холоднее — гладкий, без узоров и надписей, чуть заметно вибрирующий в такт глухому шуму в моей крови. Мать никогда не позволяла мне надевать его на людях. «Спрячь, Элара, — говорила она, пока пальцы ее еще слушались. — Придет время, он сам скажет. А пока держи под рубахой и не вздумай слушать чужие тени».

Тени молчали. Зато говорил мороз.

Серый холод пришел в долину за три седмицы до ее смерти. Он не походил на привычный осенний утренник: от него не искрился иней на увядшей крапиве, не звенели лужи тонким ледком. Он просто вытягивал из мира цвета. Сначала потускнели кроны кленов у околицы, словно их окунули в золу. Потом перестал пахнуть влажный прелый лист. А затем в домах начали гаснуть старики и малые дети — тихо, без жара и кашля, просто засыпая с посиневшими губами и стылыми ладонями. Мать угасла третьей. Моих настоев из исландского мха, корня девясила и сушеной клюквы хватило лишь на то, чтобы она не задыхалась в последние сутки.

— Держи, выпей глоток, — рядом со мной возникла Нейра. Она пахла камфорой, сушеной мятой и теплым жиром — запахами нашей общей лекарской избы, в которой мы провели бок о бок последние пять лет.

Она сунула мне в руку глиняную фляжку. Я сделала осторожный глоток: настойка зверобоя на грушевом спирту обожгла горло, но до пустоты под ребрами тепло так и не добралось.

— Спасибо, — голос прозвучал глухо, сквозь плотный ком в горле.

— Ты третью ночь на ногах, Элара, — негромко произнесла Нейра, не глядя на меня. Ее круглые, привыкшие к тяжелой работе плечи были напряжены под суконным платком. — Землю засыплют без тебя. Пойдем в тепло. В избе двое с огневицей ждут, а у мельничихи опять ребенок хрипит.

— Подожди. До конца службы останусь.

Впереди, возле свежей насыпи, мерно раскачивались железные погребальные колокольцы на деревянных шестах. Их глухой, жестяной перезвон перебивал шелест сухой травы. Старая Агна, повитуха и старшая в нашем приходе, тянула заупокойную песнь. Она не повышала голоса, четко отбивая ритм: имя усопшей, имя матери, имя земли, принявшей тело. Это была старая, доорденская привычка Эйдаля — ритм и железо успокаивали эхо умерших, не давая неспокойным теням кружить над свежими могилами. Служители Очищающего Пламени, приезжавшие в долину по весне за десятиной, морщились от этих колоколов, называли их суеверием темных низов, но открыто не запрещали. Слишком далеко стоял наш угол от столицы, слишком неохотно орденские братья совались в предгорья, когда начинались первые заморозки.

Веревка заскрипела. Простые сосновые доски гроба коснулись дна ямы.

Я закрыла глаза, пытаясь удержать в памяти тепло материнских рук — сухих, пахнущих чабрецом и тертой корой ивы. Но память упрямо подсовывала другое: последние три дня, когда ее дыхание сбивалось на мелкие судорожные всхлипы, а кожа у ключиц на ощупь напоминала влажный камень в погребе. И то странное, запретное ощущение, от которого мать всю жизнь велела мне отмахиваться: когда я держала ее за запястье, считая нитевидный пульс, мне казалось, что я слышу чужой, посторонний стук. Словно чья-то невидимая тяжелая петля затягивалась на ее горле, стягивая живые жилы с мертвым серым туманом.

Тогда я испугалась. Убрала руки, зажгла можжевеловую ветку, принялась тереть ей виски уксусом. А через два часа мать перестала дышать.

Комья земли тяжело рухнули на крышку гроба. Раз. Другой. Третий.

Железные колокольцы зазвенели чуть быстрее: Агна ускорила речитатив, выплетая завершающие слова защиты. Люди вокруг переминались с ноги на ногу, пряча носы в воротники. Пар от дыхания полусотни человек повисал в неподвижном воздухе тяжелыми сизыми клочьями.

И в этот момент ритм сорвался.

Колоколец на правом шесте сухо тренькнул и замер, словно язык его прилип к железной юбке. Воздух вокруг могилы вдруг стал густым, маслянисто-холодным, с отчетливым запахом речного ила и залежалого снега.

— Ох ты, пречистые заступники... — выдохнул кто-то позади.

Вскрик был негромким, но в наступившей тишине он хлестнул, как удар плети. Женщина в третьем ряду покачнулась, выпуская из рук сверток из грубой овчины. На обледенелую тропу между могил упал мальчик лет шести — кудрявый сын кузнеца, маленький Брам.

Он даже не заплакал. Упав на бок, он зашелся сухим, свистящим кашлем, выгнулся дугой и судорожно втянул воздух. Вдоха не получилось — из горла вырвался лишь тонкий хрип, похожий на писк раздавленной птицы.

— Брам! — взвизгнула мать, бросаясь на колени. — Дыши, сынок, дыши!

Нейра среагировала мгновенно. Годы лекарской практики выбили из нее любую медлительность: оттолкнув застывшего соседа, она упала на колени рядом с ребенком, сорвала с него заячью шапку и распахнула ворот тулупчика.

— Элара, сюда! Быстро! — крикнула она мне через плечо.

Я уже бежала. Траур, пустота в груди, похороны — все слетело в долю секунды, уступив место въевшейся в подкорку привычке действовать. Мои пальцы сами легли на шею мальчика под челюстью, нащупывая сонную артерию.

Пульс был чудовищным. Он не частил, как бывает при испуге или лихорадке, а бился дробно, с провалами: три резких, смазанных толчка — и длинная, мертвая пауза, во время которой синева вокруг его носа и губ становилась почти черной.

— Запал язык? — коротко спросила Нейра, уже разжимая сведенные детские челюсти деревянным шпателем, который всегда носила в нарукавном кармане. — Нет, дыхательные пути чистые. Грудная клетка заблокирована. Мышцы в спазме!

Она положила ладони на середину его грудины и начала ритмично нажимать, пытаясь заставить легкие качать воздух.

— Раз, два, три... Давай, маленький, давай!

Ничего не менялось. Мальчик холодел прямо под ее руками. Но страшнее всего было другое: наклонившись к его лицу, я почувствовала не запах детской кожи или кислого желудочного сока. От его приоткрытого рта веяло тем же могильным, промозглым подвалом, который я запомнила в комнате матери перед самым ее концом.

Серый холод был здесь. Он не просто кружил в воздухе — он нашел лазейку.

Я положила ладонь на ребра Брама чуть ниже рук Нейры, намереваясь проверить движение диафрагмы, и в ту же секунду мир вокруг меня изменил плотность.

Шум толпы отдалился, превратившись в глухой гул, будто сквозь толщу мутной воды. Медальон у меня под платьем обжег кожу ледяным уколом, и вдоль предплечья пронеслась острая, колющая вибрация. Это был не пульс мальчика. Это была посторонняя, чужая тяга.

Я увидела ее не глазами — нутром, той запретной, безымянной частью себя, которую прятала двадцать семь лет. Вокруг груди ребенка, оплетая ключицы и горло, вилась серая, волокнистая петля. Она тянулась от земли у соседней безымянной могилы — слепое, агрессивное эхо чьей-то давней, замерзшей смерти, притянутое Серым холодом и чужим страхом. Оно не обладало разумом, но обладало цепкостью: почувствовав слабое биение детского сердца, эхо инстинктивно впилось в него, замыкая на себя чужой жизненный ток, путая свой мертвый покой с живым теплом.

— Элара, он уходит! — крикнула Нейра, не прекращая толчков. Ее лоб взмок от пота, дыхание сбилось. — Согревающие притирки... у меня в сумке... банка с перцем, доставай!

— Они не помогут, — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить.

— Что?!

— Обычное тепло не пробьет.

Если бы это был простой круп или спазм от мороза, растирание и воздух спасли бы его. Но серая петля уже сдавила верхушку сердца. Еще пять таких провалов в ритме — и нитевидная волна угаснет навсегда. Так же, как угасла у матери, пока я малодушно прятала ладони в карманах.

«Больше никого», — обожгла короткая, злая мысль.

Я не знала формул Ордена. Я не знала ритуалов столичных магов. Но я знала ткани, знала жилы и понимала, как устроена чужая хватка. Когда в палец впивается заноза, ее не уговаривают уйти — ее подцепляют иглой у самого основания.

— Нейра, держи его плечи и дыши за него, — приказала я тоном, которого подруга от меня никогда не слышала. — Не останавливайся.

— Элара, ты что?..

Я не ответила. Сдернув с правой руки шерстяную варежку, я прижала голую ладонь прямо к тонкой холщовой рубашке мальчика, точно над тем местом, где серая волокнистая петля сходилась в тугой, пульсирующий узел.

Я не пыталась давить силой. Насилие порождает лишь ответную хватку. Вместо этого я сделала короткий выдох, заставляя собственное дыхание замереть, и вслушалась в чужеродную петлю, как слушала рассыпанные по столу сухие травы, определяя пальцами ломкость стебля. Узел был сплетен из страха, холода и чужой незавершенной агонии. Но в нем был шов — место, где мертвая тень цеплялась за чужую жизнь, отчаянно и слепо надеясь согреться.

«Ты уже умерло, — сказала я без слов, направляя импульс прямо в этот перехлест. — Здесь нет для тебя огня. Отпусти».

Внутри моей груди что-то резко натянулось, зазвенело на высокой, почти неслышной ноте — и сорвалось.

Из-под моих пальцев брызнул свет.

Это не было похоже на желтое, дымное пламя костра или багровый огонь орденских факелов. Свет был ослепительно, безупречно белым — чистым, как первый снег на горных вершинах, и холодным, как родниковая вода. Он не опалил рубашку мальчика, не тронул кожу. Он ударил тонкой, острой искрой точно в середину серого узла.

Раздался сухой, стеклянный треск, словно на морозе раскололся тонкий хрустальный бокал.

Серая петля не сгорела с дымом и копотью — она просто разомкнулась. Волокна распались на сотни мелких искр и растаяли в воздухе, не оставив после себя даже пепла. Тень у могилы отшатнулась и мягко осела в мерзлую траву, теряя плотность и растворяясь в покое земли.

Расплата настигла меня мгновенно.

В груди словно лопнула перетянутая струна. Мое собственное сердце запнулось, пропустило удар, потом заколотилось с дикой, рваной частотой, отдаваясь в горле привкусом железа и тошнотой. Воздух выбило из легких, перед глазами поплыли темные круги, и я рухнула на четвереньки в мерзлую грязь, судорожно хватая ртом морозный воздух.

— Элара! — испуганный вскрик Нейры донесся словно сквозь вату.

Но прежде чем она успела ко мне прикоснуться, мальчик под ее руками судорожно дернулся. Его грудная клетка резко поднялась, спазм отпустил горло, и Брам с плачем, громким, живым и захлебывающимся, втянул в себя воздух.

— Живой... — прошептала кузнечиха, оседая на колени рядом. — Живой, господи помилуй, живой!

Нейра не плакала. Она быстро повернула мальчика на бок, помогая ему откашляться от скопившейся слизи, растерла виски камфорой и только потом медленно, очень медленно повернула голову ко мне. В ее расширенных зрачках читался не просто ужас — там застыло полное, ошеломленное непонимание.

Она видела эту вспышку. И не только она.

Вокруг могилы стояла мертвая тишина. Даже ветер, казалось, притих в кронах голых берез. Полсотни пар глаз смотрели на меня — на мои дрожащие руки, испачканные сырой глиной, на побелевшее лицо и на то, как судорожно я прижимала ладонь к собственной груди, пытаясь унять бешеную аритмию.

— Белое пламя... — прошептал кто-то из мужиков сзади, суеверно пятясь и складывая пальцы охранительным знаком. — Она сожгла тень... Она ведьма?

— Молчать, дурни, — властный, дребезжащий голос Агны разрезал липкий страх.

Старуха шагнула вперед, опираясь на суковатую клюку. Ее лицо, изрезанное глубокими морщинами, было непроницаемо, но выцветшие глаза ввалились еще глубже. Она окинула тяжелым взглядом притихшую толпу.

— Мальчишку кузнецу несите, в тепло. Нейра, напои его отваром калины и разотри грудь гусиным салом докрасна. Да поживее, пока мороз снова кровь не сгустил!

Люди засуетились, обрадованные возможностью отвести взгляд и заняться делом. Кузнец подхватил плачущего сына на руки, кутая в тулуп, женщины зашептали молитвы, торопливо уводя детей с кладбища. Нейра на секунду задержалась, протянула руку, чтобы помочь мне подняться, но пальцы ее заметно дрожали.

— Ты... как ты это сделала, Элара? — шепотом спросила она. — У него не было пульса. И этот свет... Откуда он?

— Я просто... сняла спазм, — соврала я, с трудом поднимаясь на ноги. Ноги были ватными, в груди все еще глухо и неритмично колотилось сердце, напоминая о цене каждого неверного движения. — Иди с ним, Нейра. Ему нужно тепло, иначе начнется воспаление легких. Я приду следом.

Она посмотрела на меня долгим, тревожным взглядом, понимая, что я недоговариваю, но лекарский долг перевесил. Кивнув, Нейра побежала догонять кузнеца.

У свежей могилы остались только мы с Агной. Земля над телом матери была насыпана лишь наполовину. Железные колокольцы на шестах тихо покачивались, издавая редкие, сиплые звуки.

— Думала, обойдется? — тихо спросила старуха, подойдя вплотную. От нее пахло ладаном и старым воском.

— Я не могла дать ему умереть, Агна, — ответила я, глядя прямо в ее темные глаза. Голос дрожал от слабости, но взгляда я не отвела. — Моя мать умерла от этого холода. Этот мальчик задыхался точно так же.

— Твоя мать умерла потому, что двадцать семь лет пряталась от того, кто она есть, — жестко отрезала Агна. — И тебя учила прятаться. Только Серый холод не обманешь тряпками и травяными сборами. Он пришел не просто так, девочка. Завеса на перевале гниет. Шпиль не держит удар.

При упоминании Шпиля у меня внутри все похолодело сильнее, чем от могильного ветра.

Черная каменная игла Шпиля высилась далеко на севере, за Зубчатым хребтом. В ясную погоду ее острую вершину можно было разглядеть с крыши нашей избы. В деревне о хозяине Шпиля говорили шепотом, пугая детей сказками о мертвом войске и нестареющем колдуне, который пьет чужую кровь, чтобы длить свой век. Для Ордена Каэлан Мортис был бельмом на глазу — последним некромантом старой эпохи, которого терпели лишь потому, что без его проклятой магии Серый холод давно бы стер Астор с лица земли.

— При чем здесь Шпиль? — настороженно спросила я.

— При том, что то, чем ты сейчас дернула за хвост смерть — не деревенское знахарство, — Агна сунула руку глубоко в карман фартука и извлекла тяжелый предмет, завернутый в промасленную тряпицу. — Твоя мать сбежала оттуда двадцать семь лет назад. Думала, в глуши никто не заметит ее крови. Но дар не умирает в земле, Элара. Он только копится.

Она развернула ткань. На ее ладони лежал массивный продолговатый брусок из темного, тускло мерцающего свинца. На одной из его граней была выбита глубокая печать — сложный знак в виде разорванного кольца и двух перекрещенных игл.

— Что это?

— Это пропуск, — сухо сказала Агна. — Печать старого договора. Твоя мать должна была отдать ее обратно, когда уходила, но не смогла. Знала, что когда-нибудь придет час платить по счетам. Она срабатывает лишь один раз. Приложишь к внешним железным воротам Шпиля — они откроются.

Я отшатнулась, не притрагиваясь к металлу.

— Я не пойду к некроманту. Я лекарка. Мое место здесь, в Эйдале.

— Здесь ты труп, — безжалостно припечатала старуха. — Через три дня сюда нагрянет разъезд Ордена. Служители Пламени рыщут по всем предгорьям: они чуют, что Серый холод усиливается, и ищут виноватых. Думаешь, кузнец промолчит? Или бабы, что стояли у могилы? Они уже шепчутся. К вечеру вся деревня будет знать, что Велесова девка зажгла белый огонь над мертвецкой ямой. Тебя свяжут и отдадут инквизиторам раньше, чем ты успеешь высушить пучок зверобоя.

Я судорожно вздохнула. Холодный воздух резанул горло. Я знала порядки Ордена Очищающего Пламени. Для них любой Резонанс, не освященный епископской печатью, был скверной. Меня не станут слушать. Меня закуют в цепи, а если покажется мало — сожгут на площади, чтобы «очистить» память места.

— А если я уйду в леса? За перевал?

— Там нет жизни, дура, — Агна схватила меня за запястье. Хватка у старухи оказалась неожиданно железной, цепкой. — Холод идет с севера. К Ночи без Луны долина вымерзнет до самого дна, если Завесу не подпереть. Мортис удерживает ее один уже три сотни лет, но его силы на исходе. Ты почувствовала узел на мальчишке? Ты смогла его разбить?

Я медленно кивнула. Сердце под ребрами снова споткнулось, напоминая о себе тупым толчком.

— Вот и иди к тому, кто знает, как с этим обращаться. Печать даст тебе право войти и потребовать разговора. Не просить пощады — говорить на равных. Твоя сила нужна ему так же, как его защита нужна тебе.

Она силой вложила тяжелый свинцовый брусок в мою ладонь и сжала мои пальцы. Металл отозвался глухим, едва ощутимым теплом, словно внутри него спал древний, затухающий уголь.

— Собери травы, какие есть. Теплые вещи. И уходи ночью, пока разъезд не перекрыл нижний тракт, — Агна отпустила мою руку и повернулась к могиле матери. Взяв брошенный заступ, она с глухим стуком вонзила его в глиняную кучу. — Иди, Элара. Землю над ней я досыплю сама.

Я постояла еще мгновение, глядя на темнеющее осеннее небо. Низкие тучи цвета сырого чугуна ползли над кронами вековых елей, закрывая горизонт. На щеку упала первая снежинка — жесткая, мелкая, похожая на толченое стекло.

Повернувшись, я пошла прочь с кладбища, сжимая в одном кармане холодный медальон матери, а в другом — тяжелую печать, ведущую к логову последнего некроманта. Скрываться больше было негде.

Глава 2

Элара

Горный тракт начинался сразу за околицей, взбираясь по каменистым уступам в сторону Зубчатого хребта. Тропа, разбитая весенними обозами, схватилась на морозе острыми, твердыми комьями, и каждый шаг давался тяжело. В заплечном мешке глухо позвякивали аптечные склянки, завернутые в шерстяную ветошь: сухие корни девясила, сулема, спирт, полосы чистого полотна и три связки сушеного багульника. Все, что я успела собрать до полуночи, пока деревня спала беспокойным, замерзающим сном.

В груди все еще глухо тянуло. Сердце то сбивалось с шага, пропуская удар, то начинало колотиться часто и дробно, отдаваясь в горле металлическим привкусом. Это была цена вчерашней вспышки на кладбище — грубая, физическая расплата за то, что я посмела коснуться чужой смерти голой рукой.

Я поправила капюшон, пряча лицо от режущего восточного ветра. Тучи висели так низко, что казалось, будто верхушки вековых елей царапают их сизое брюхо.

Копыта ударили по мерзлой гальке внезапно.

Звук донесся снизу, из перелеска у развилки старого почтового тракта. Я не успела даже сойти на каменистую обочину: из-за поворота крупной рысью вымахнули трое всадников. Вороные армейские жеребцы шли тяжело, с паром из раздутых ноздрей. На всадниках были длинные серые плащи с нашитыми на груди алыми солнцами — знаком Ордена Очищающего Пламени.

Они взяли меня в полукольцо с отработанной, пугающей слаженностью. Двое конных перекрыли тропу впереди, вскинув короткие самострелы в кожаных чехлах. Третий всадник осадил коня прямо передо мной.

— Стоять на месте. Руки держи на виду, — голос был женским, низким и сухим, привыкшим отдавать приказы, которые не оспаривают.

Женщина откинула капюшон. Лицо у нее было обветренным, с жесткими складками у рта и холодными серыми глазами под прямыми бровями. Черные волосы туго стянуты на затылке под стальным подшлемником. На плечах — офицерский серебряный шнур капитана Ордена.

Мой взгляд скользнул к луке ее седла и замер. Сбоку, на широком кожаном ремне, покачивались тяжелые, тускло-серые кандалы из матового железа. Вдоль их широких дуг тянулась глубокая гравировка — защитные канавки, гасящие чужое магическое плетение. Стандартное снаряжение орденского патруля для охоты на незарегистрированных магов. Если эти кольца защелкнутся на запястьях, даже глубокий вдох станет пыткой.

Я медленно опустила руки вдоль тела, показывая пустые ладони в грубых шерстяных варежках. Медальон матери под платьем словно оледенел, прилипнув к коже между ключицами.

— Куда путь держишь? — спросила капитан, внимательно оглядывая мой дорожный мешок, залатанный плащ и стоптанные сапоги.

— Вверх по перевалу.

— Вверх по перевалу нет жилья, — отрезала она. — Верхний тракт закрыт приказом коменданта до весны. Там только камни, снег и Черный Шпиль. Кто такая?

— Элара Велесова. Лекарка из нижнего прихода Эйдаля.

Капитан прищурилась. Ее конь всхрапнул, переступая копытами по мерзлым камням, и она коротко осадила его поводом.

— Велесова... Дочь Марты Велесовой, что умерла позавчера?

— Да.

— И что же понесло лекарку в горы на следующее утро после похорон матери? — капитан наклонилась в седле, вглядываясь в мое лицо. — Служители Пламени утром вошли в Эйдаль. Кузнец прячет сына, бабы крестятся при каждом сквозняке и шепчут про белое зарево над могилами. Твоих рук дело?

Воздух застрял у меня в горле. Слишком быстро. Агна предупреждала, что Орден рыщет по предгорьям, но я надеялась, что у меня есть хотя бы сутки форы. Деревня не стала молчать. Страх перед Седым холодом и странным светом оказался сильнее двадцати лет соседской дружбы.

— Я спасала ребенка от удушья, — твердо произнесла я, глядя капитану прямо в переносицу. — Мальчик задыхался. Я сняла спазм грудной клетки. Если Орден считает спасение жизни преступлением — можете доставать свои кандалы прямо здесь.

Один из стрелков позади шевельнулся, тронув пальцем спусковой крючок самострела, но капитан лишь подняла затянутую в перчатку руку, останавливая подчиненного.

— Я капитан Севера Арден, — спокойно представилась она. — И я отвечаю за безопасность этого сектора. Мне нет дела до деревенских суеверий, пока они не нарушают закон. Но белое пламя — не знахарская трава. Любое проявление Резонанса вне монастырских стен подлежит дознанию и проверке на скверну. Ты пойдешь со мной на пограничный пост.

Она потянулась к поясу, где висела походная чернильница и кожаная книга донесений.

— Нет, — сказала я.

Слово прозвучало тихо, но хлестко. Оба конных стрелка мгновенно подобрались в седлах.

Севера замерла, так и не достав перо. Ее серые глаза потемнели от холодного изумления.

— Ты отказываешься подчиниться приказу Ордена?

— Моя мать умерла от холода, капитан Арден. И мальчик чуть не умер от него же. Вы можете заковать меня в железо и посадить в подвал, но через седмицу в Эйдале вымерзнет половина дворов. Вы сами знаете, что происходит на перевале. Серый холод идет не из деревни. Он идет сверху.

— Шпиль запрещен для посещения королевским указом вот уже сорок лет, — процедила Севера. — Некромант Мортис держит оборону по старой хартии, но Орден не признает его власти. За рекой Каменкой заканчивается закон Астора. Если ты перейдешь мост, ты станешь сообщницей отступника. Назад пути не будет. Ни я, ни мои люди не станут вытаскивать твой труп из ущелья.

— Мне не нужна ваша помощь, капитан.

Она долго смотрела на меня — цепким, оценивающим взглядом бывалого солдата, привыкшего взвешивать риски. В ее позе не было слепой ненависти, какую обычно выказывали храмовники на проповедях, только сухой, практичный расчет и скрытая усталость. Она видела бледность моего лица, темные круги под глазами и то, как тяжело я опиралась на деревянный посох. Но видела и то, что я не отступлю.

— Повернись назад, девка, — тихо посоветовала она, опустив руку от книги. — Ты не представляешь, кто сидит в этой башне. Колдун пережил четыре династии не потому, что любит людей. Он выпьет твой дар до дна и выбросит кости на ледник.

— Это будет мой выбор, — ответила я.

Севера молча достала грифель и коротко черкнула в походном формуляре:

— Элара Велесова. Самовольный уход в зону отчуждения Шпиля.

Она захлопнула книжку, спрятала ее в седельную сумку и тронула поводья, разворачивая коня боком.

— Пропустите ее, — бросила она стрелкам. — Если вернется назад без охранной грамоты храма — брать под арест без предупреждения.

Всадники молча расступились. Я не стала ждать, пока они передумают. Подхватив поудобнее лямки мешка, я шагнула вперед по мерзлой колее, чувствуя спиной тяжелые, настороженные взгляды орденцев.

Они не поехали следом. Дорога вела только в одну сторону.

Через два часа подъем стал круче. Деревья начали редеть: корявые сосны уступали место голым, обледенелым скалам. А потом воздух переменился.

Это не было похоже на обычный горный сквозняк. Исчезли даже слабые запахи смолы и влажной коры. Воздух здесь был неподвижным, стерильным и тяжелым, словно его выморозили в склепе и наглухо заперли между каменных стен. Звуки шагов сделались короткими, глухими, словно почва под ногами потеряла упругость.