Akat Katser Ракель

Глава 15

Рассказ от лица: Автор

«Настоящее подчинение не требует слов. Достаточно импульса под кожей.»

В Ракеле начинался переполох. Приказы Ронделя были предельно чёткими: найти книгу любой ценой. Особенно ожесточённо работала так называемая пятёрка Ракеля — Квинтус. Каждый знал: книга — не просто утерянный артефакт. Это — угроза.

В одном из зданий сети — закамуфлированной под архивный блок — Скаль стоял, опершись спиной о бетонную стену, лениво покручивая в пальцах кинжал. Перед ним — Клин, массивный, молчаливый, тот, кто обычно не задавал вопросов, но не сегодня.

— Слышишь, Скаль… Чё за книга-то, что мы ищем?

Скаль резко поднял голову, как будто выдернули провод из сна. Его глаза расширились, а в голосе прозвучала странная смесь насмешки и тревоги:

— Что за книга? Эта книга — буквально противостояние Ракелю. Её автор — бывший участник AIA. Мы даже точно не знаем, что в ней. Может быть, схемы. Может, записи. Может, даже правды больше, чем Рондель бы хотел.

Он замолчал, усмехнулся, и откинул голову назад, словно в затяжном удовольствии от самой мысли о хаосе, который может породить эта книга. Клин нахмурился:

— Почему Рондель так уверен, что книга в Ревиксе?

Скаль снова повернул в пальцах кинжал.

— Она исчезла в Люмере. Есть инфа, что её успели перебросить. И теперь Ревикс — единственное место, где нитка ещё не обрезана.

Он говорил спокойно, но в словах чувствовался ядовитый интерес. Всё происходящее явно развлекало его. Затем Скаль добавил тоном лектора:

— Ты новости слушал? Ты же знаешь правила. Нельзя распространять литературу на латыни. Особенно ту, которую не одобрил Ракель. Ты, как участник сети, должен понимать почему.

Клин хрустнул шеей, размял плечи. Уже разворачиваясь к выходу, он бросил через плечо:

— Чтобы какие-нибудь пешки не поняли, о чём говорят фигуры.

Скаль усмехнулся и убрал кинжал обратно за пояс. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие тем воздухом, что пах пылью, металлом и чем-то тревожно-химическим. Он подошёл к массивной железной двери, встроенной в бетонную стену. Рядом — датчик. Стеклянный, зелёный, почти органический, будто дышит. Он включился сам, уловив присутствие. Скаль не стал ждать, он приложил большой палец к сканеру — и в ту же секунду по скрытому каналу отпечаток был отправлен напрямую Ронделю. Тот уже знал, кто идёт, ещё до того, как раздался резкий щелчок замка в глубине конструкции.

Дверь открылась плавно, бесшумно, как будто в этот офис нельзя было войти с шумом даже при взломе. Комната не имела окон. Офис был частью Ронделя: тёмный, точный, бесконечно контролируемый. Рондель сидел за тёмным письменным столом. Его лицо было затенено, сигарета тлела в левой руке, в правой — чёрная ручка, скользящая по листу бумаги. Его пальцы двигались медленно, каждая буква, написанная на бумаге, имела власть над чьей-то судьбой. В Ракеле ходили слухи, что Рондель пишет приговоры от руки — не доверяет печатным машинам, потому что его слово должно быть последним, буквальным. Он не поднял головы. Не обратил внимания. Скаль прошёл внутрь. За его спиной дверь вновь закрылась.

— Я слушаю, — проговорил Рондель, не отрываясь от письма.

— Никакой информации.

Рондель приподнял взгляд, глаза стали светлее от отражённого света лампы.

— Причина?

— Поиск недостаточен. Каналы пока не дали результата, — Скаль говорил нейтрально, но за его голосом скрывалась работающая на пределе психика — страх, подавляемый привычкой, и азарт, скрытый в иронии.

Рондель выдохнул сигаретный дым и потянулся к ящику тумбы. Извлёк оттуда прямоугольную картину в золотой рамке. Поставил перед собой. На холсте была изображена рука, в центре ладони — глаз. В зрачке — волна. Внизу было выведено: AIA. — Что ты видишь? — спокойно спросил Рондель.

Скаль посмотрел на картину, потом снова на Ронделя.

— Разлад, мечту без поводка, прототип бога, но без морали, — произнёс он почти автоматически, но с оттенком отточенного презрения.

Рондель кивнул едва заметно, убрав первую картину и вытащил вторую. Та же золотая рама, но изображение иное: одинокий глаз с пустым зрачком. Под ним выгравировано: RAQUEL.

— А здесь?

Скаль чуть приподнял подбородок. Его голос стал более твёрдым:

— Порядок, архитектуру власти, свет, которого боится хаос.

Рондель на секунду задержал взгляд на Скале. Потом медленно убрал обе картины обратно в ящик.

— Продолжай поиск.

Он затушил сигарету о гранитную подставку и вновь взялся за перо. Скаль, не дожидаясь прощания, развернулся и вышел. Он шагал по коридорам Ракеля, не торопясь. Его пальцы сжались в кулак, но тут же разжались — он в который раз посмотрел на свои руки. Вены под кожей поблёскивали чёрным цветом. Это был не пигмент и не болезнь, это была метка под названием Хемалин.

В Ракеле не носили наручные будильники. Официальная причина — «необходимость стандартизации общественного времени». Поэтому в каждом доме, квартире или общежитии были встроенные сирены: они запускались по централизованному сигналу, объявляя подъём, начало учёбы, работы, перемещения, тревоги. Это внедрялось как норма, как удобство. В магазинах на полках — рекламу «государственных будильников» соседствовала с предупреждениями о ненадёжности и даже «опасности» механических или настольных аналогов.

Но Скаль знал правду.

Наручные часы, выдаваемые населению, — это система слежения. Устройство в реальном времени передаёт координаты и данные о пульсе, снабжая Ракель постоянным контролем. Люди этого не знали, и не должны были знать. Солдатам же — членам Ракеля — часы были не нужны вовсе. Им вживляли другое. Под кожу, в предплечье, вводился жидкий чип Хемалин. Он не имел формы, не мог быть изъят без операции, не имел интерфейса. Но он знал, где ты. Знал, кто ты. Знал, когда ты должен быть на месте. И если ты не на месте — он напоминал болью. Сначала лёгкое жжение. Давление под кожей. Затем — словно нервную систему подключили к электросети. Руки начинали гореть изнутри, судорожно дёргаться. Если солдат не двигался в сторону территории Ракеля, чип активировался с новой силой. Если и это не помогало — за ним выезжали по сигналу. Местоположение всегда точно. Команда прибытия — жестока и не склонна к переговорам.

Чёрные вены на руках Скаля были результатом вживления. Тонкие линии металлизированной жидкости, сплетённые в сеть, скрытую под кожей. Чип нельзя отключить, нельзя обмануть. Он продолжение приказа, встроенного в тело. Скаль уже переживал это — однажды. С тех пор он слушался раньше, чем боль начинала рваться вверх по шее. Он снова взглянул на вены. Чернота не исчезала — она была напоминанием. В Ракеле тело не принадлежало тебе, оно было приговором, подписанным в тот день, когда ты дал первый отпечаток.

AIA распался около пяти лет назад, когда черные Сети Триады — Ракель, Манус и Унда — ещё оставалась единым механизмом. Тогда существовал идеальный баланс: Солдатов Ракеля, сильных в медицине, отправляли в Манус, где занимались хирургией страха — вырезанием органов для подпольных лабораторий. Взамен Манус делился своими специалистами: быстрыми, бесшумными, умеющими убивать без следа. Унда, в свою очередь, обеспечивала союз мозгами. Их люди — инженеры подземных маршрутов, шифровальщики, операторы кабельных связей, — строили не просто пути, а нервную систему Триады. Под городами пролегали туннели и кабельные жгуты, скрытые от глаз, а на поверхности стояли ничем не примечательные дома — интерфейсы к информационным ветвям. Каждая из сетей подпитывала другую. AIA была не союзом, а чёрной сетью, плотно спаянной кровью, знаниями и нуждами.

Но этот баланс оказался иллюзией. Со временем каждый из руководителей сетей стал стремиться к личной автономии. Их амбиции начали перекрывать необходимость в сотрудничестве. Вместо синергии возник хаос: связи терялись, контроль слабел, а система стала рассыпаться под тяжестью недоверия. Начались взаимные обвинения. Каждый утверждал, что беспорядок вызван слабостью другого. И чтобы не довести до открытого раскола с кровью на улицах, было принято решение: срочно вернуть Солдатов в родные сети. Ракель эвакуировал свои кадры в Ревикс, Манус — в Люмер, Унда — в Фиксвелл. Так завершилась эра AIA. Символ альянса — ладонь с глазом и синусоидой в зрачке — был уничтожен. Вместо одного знака, объединяющего, остались фрагменты: каждая сеть сохранила свою часть, словно обломки бывшей идеологии. Но даже обломки помнили, как двигалась машина.

Скаль дошёл до так называемого «раздела шахмат» — просторного, но тускло освещённого зала, где воздух был пропитан тишиной, табаком и терпкой усталостью. Большинство играло прямо на полу, расставив дешёвые деревянные доски, некоторые — на узких столах, уставших от времени. Всё это больше напоминало комнату допросов, чем место для досуга. Он приоткрыл дверь, впуская немного света, и его тень скользнула по клеткам, как фигура, выброшенная на доску. Натянув свою обычную, тревожно-радостную улыбку, он вошёл, как в театр. Здесь он играл не фигурами, а людьми. Шахмат он не любил — они были слишком честными. Но он обожал людей, которые думали, что в шахматах можно победить, полагаясь на ходы. Скаль же играл взглядами, тоном, тишиной между фразами.

Он заметил свободный стол, где уже сидел парень из Мануса — худощавый, с плохо скрываемой тревогой. В Манусе шахматы не ценили: там учили отрезать, а не просчитывать. Этот парень скорее всего был новичком, которого сюда посадили для «развития тактики».

Скаль сел напротив, почти не касаясь спинки стула. — Я плохо играю в шахматы… — Наигранно сказал Скаль.

Парень, напротив, кивнул, слегка расслабившись. Скаль держал щеку рукой, лениво опираясь на стол, будто доска была не перед ним, а где-то в стороне. Когда парень нажал на таймер и сдвинул первую белую пешку, Скаль даже не посмотрел на фигуры, он смотрел в глаза.

— Что-то не так? — спросил парень, выдвигая коня.

— Ты уверен, что хочешь ходить конём? — протянул Скаль, склонив голову набок.

Парень замер, прикусив губу. Он посмотрел на доску, потом на фигуру, которую уже держал. И вдруг будто усомнился во всём: в себе, в ходе, в правилах игры. Скаль знал: когда человек начинает сомневаться в шахматах, он уже проиграл. Не партию. Себя. Парень из Мануса чуть отодвинул коня назад. Он тихо фыркнул и всё-таки поставил фигуру на исходную клетку.

— Я не люблю, когда мне указывают, — сказал он чуть раздражённо.

Скаль медленно усмехнулся, наконец перевёл взгляд на доску и быстро двинул свою пешку, как будто игра ему была неинтересна вовсе.

— А я люблю, когда ты пытаешься казаться сильнее, чем ты есть. Знаешь, в Манусе из тебя бы сделали хорошего переносчика, а не бойца.

— Я в Ракеле, — выплюнул парень.

— И вот ты уже защищаешься… — Скаль приподнял бровь. — А ведь это всего лишь разговор. Интересно, как ты защищаешься, когда начинается игра?

Парень раздражённо выдвинул слона. В следующую секунду — лёгкое щёлканье таймера. Ходы шли быстро. Он начал атаковать, думая, что захватит инициативу. Скаль отвечал так, будто ставил фигуры случайно — но каждый ход разрушал баланс, ломал структуру. Через несколько ходов парень остался без ферзя.

— Ты его подставил, — воскликнул он.

— Я его отвлёк, — мягко сказал Скаль. — Как и тебя.

Он продолжал говорить:

— Когда ты теряешь ферзя, ты теряешь голос, а когда теряешь голос — тебя никто не слышит. Даже когда ты кричишь. Ты ведь знаешь, каково это? У тебя брат остался в Люмере? Или сестра?

Глаза парня из Мануса дёрнулись.

— Неважно, — Скаль сделал ход конём. — Если они ещё живы, конечно.

— Откуда ты… — начал было парень, но осёкся.

— Доверься мне. Я знаю больше, чем ты скажешь. А теперь давай закончим.

Он сделал два хода молча, а потом, прежде чем щёлкнуть таймер, произнёс, не глядя на доску:

— Мат в один.

Парень уставился на доску. И правда — чёрный слон прикрыл линию, ладья блокировала отступление, а ферзь, невидимо подобравшийся сзади, завершал ловушку.

— Ты же говорил, что плохо играешь, — выдохнул парень.

Скаль откинулся на спинку стула, впервые за партию.

— Я играю по своим правилам.

Скаль медленно встал, потянулся, будто у него болела спина после слишком скучной партии. Парень всё ещё сидел, не сводя глаз с доски. Он выглядел так, словно его не просто обыграли — его разоблачили. Скаль обошёл стол, встал сбоку от парня и положил руку на его плечо. Она была лёгкой, но холодной, как ледяной компресс.

— Скажи мне… — начал он мягко. — Кто из твоих дружков из Люмера состоял в Манусе больше пяти лет?

Дыхание парня участилось, взгляд стал беспокойным. Скаль прищурился.

— Знаешь… — сказал он медленнее, — я не хочу срывать с тебя кожу, но мне нужно имя. Только имя. И ты вернёшься к своим шашкам или что там у вас было в подвалах Мануса.

— Я не… — начал парень, но голос дрогнул, а взгляд метнулся в сторону, словно ища выход из комнаты. — Я… ничего не знаю.

Скаль сжал его плечо чуть сильнее. Улыбка исчезла. Он наклонился ближе, теперь почти касаясь его уха:

— Ты цепляешься за молчание, будто оно что-то изменит, но Мануса больше нет. Никого не интересуют твои клятвы. Ты уже здесь, ты часть Ракеля. Здесь не спрашивают — здесь указывают. И тот, кто не слушает, становится ненужным, а ненужных… долго не держат.

Он выпрямился. Слышно было только, как кто-то щёлкнул таймером за соседним столом. Скаль продолжил, уже тише:

— Люмер далеко, но знаешь, что ближе? Твоя семья. Адрес твоей матери у нас есть. Младшая сестра… ей двенадцать?

Парень вздрогнул.

— Укажи мне. Просто имя. Я не прошу тебя предать. Я прошу тебя обогнать остальных. Если ты не скажешь — кто-нибудь другой скажет, а тот, кого он назовёт, может оказаться твоим. Но я не люблю, когда виновных выбирают случайно. Я люблю, когда виновные выбирают сами.

— Литон, — выдохнул парень.

Скаль тут же убрал руку, отошёл от парня, и, прежде чем уйти, бросил через плечо:

— Ты проиграл дважды.

Скаль направился в один из самых закрытых офисов Ракеля — туда, где доступ разрешён лишь высшим. Дверь, утопленная в полированный металл стены, распознала его: как только он приложил палец к биодатчику, в замке что-то щёлкнуло, и массивная створка бесшумно отъехала в сторону. Внутри — полумрак, гул вентиляторов, слабое гудение мониторов. Ракелевская Сеть Отслеживания. Здесь, на множестве экранов, отображались маршруты, импульсы и местоположения каждого члена организации. Он прошёл мимо разделов граждан, новичков, технического персонала — пока не нашёл нужное: Бывшие участники Мануса. Пальцы Скаля скользнули по сенсорной панели. Имя — «Литон». Его фото, биометрия, местоположение и пульс мгновенно появились на экране. Время реакции было почти нулевым.

— Читальня… — прошептал Скаль, улыбаясь, глядя на отображённую точку.

На том же экране Скаль мельком заметил отдельный блок: Заблокированные данные. Доступ — только у Ронделя. Там скрывались и досье Квинтуса и другая информация полезная главе. Экран даже не позволял кликнуть на них — только глухая серая иконка и надпись «Access: RAQUEL PRIME».

Скаль кивнул сам себе, словно сделал пометку в уме, и, отключив интерфейс, развернулся и вышел. Читальня встретила его глухой тишиной. Стены были исписаны латынью, чёрными и голубыми чернилами, будто сама древняя грамматика воплотилась в безумии граффити. Самая большая и известная фраза расползалась над арочным проёмом:

Ubi manus cadit, oculus regnat.26

Скаль пробежался взглядом по комнате. Его цель не затерялась. Литон сидел один, у настенной панели, где листал старую книгу. На мониторе, из которого Скаль наблюдал, было видно даже больше: частота пульса, температура кожи, расширение зрачков.

Он шёл к нему медленно, бросая взгляды на остальных сидевших в комнате. Литон выглядел на двадцать с небольшим, мощный, широкоплечий, с телосложением бойца, которому не раз приходилось идти в рукопашную. На первый взгляд — кремень. Его вены ярко чернели, выдав себя: Скаль совсем недавно проверял его данные. В обычном состоянии чипы затихали, и кожа казалась мёртвой. Сейчас же Литон пульсировал как раскалённый металл — и знал об этом. Он сидел на скамье у стены, прямо под одной из надписей, и не поднимал взгляда, даже когда Скаль сел рядом. Он продолжал читать текст на латыни, водя пальцем по строчкам. И только спустя минуту, почти равнодушно, сказал:

— Я ничего не знаю о книге.

Скаль показал зубы — его хищная, беззвучная улыбка скользнула по лицу.

— А я не за книгой.

Литон медленно отложил книгу, глядя на Скаля так, будто знал, чем это закончится. Он не оборонялся, но и не сдавался — смотрел открыто, ровно, с лёгкой тенью скуки. Скаль наслаждался этой мнимой устойчивостью.

— Ты состоял в AIA. Верно?

— Да, — кивнул Литон. — Основную службу я нёс в Ревиксе. Поэтому атмосфера здесь мне знакома.

Он снова потянулся к книге, но Скаль резко положил ладонь прямо на страницу, загородив текст. Теперь его улыбка исчезла, он смотрел Литону в лицо, не моргая.

— Я тоже служил в Ревиксе, но тебя раньше не видел. Один визит — не служба. А тебе известно больше, чем говоришь… особенно о Манусе, верно?

Взгляд Литона стал отстранённым, движения — выверенными. Скаль тут же отметил это: типичное поведение того, кто лжёт, но боится, чтобы это стало заметно.

— Да… — выдохнул Литон. — Это так.

Скаль медленно наклонился ближе.

— Кто тогда возглавлял Манус? Мне нужны имена, лица я знаю.

Литон напряжённо дышал, но Скаль не отводил глаз.

— Двое, — ответил Литон. — Мы служили Ноуру… Умный, безжалостный. Но над ним был Нолт.

Скаль снова заулыбался.

— Ноур и Нолт? Кто они друг другу?

— Нолт был старше. Может, отец… Никто не знает наверняка.

Скаль задумался. Потом усмехнулся и сказал:

— Из-за одного из этих ублюдков я теперь допрашиваю каждого, кто кашляет в коридоре. Мне проще их найти и вскрыть, чем держать весь Ракель в режиме ожидания.

Литон резко поднял голову.

— Не получится. Ноур погиб во время взрыва на участке Мануса. Вместе с ним ещё сотни солдат остались под завалами. Нолт остался в живых, его тогда не было.

Скаль улыбнулся шире, но в этой улыбке не было ни сочувствия, ни дружелюбия — лишь любопытство хищника, которому дали след.

— Как участок Мануса мог взорваться? Неужели какие-то технические сбои? Или некомпетентность солдат? — усмехнулся Скаль, с лёгкой насмешкой склонив голову.

— Его подорвали. Мы так и не узнали, кто именно. Всё было сделано с точным расчётом: выбрано время, когда многие покинули участок, включая Нолта. Почти как будто кто-то заранее знал, когда действовать.

Скаль прищурился, его улыбка стала чуть шире — в ней заискрился хищный интерес.

— Значит… солдаты попали в «неудачное время», — усмехаясь сказал он. — И Нолта, случайно, не было. Как жаль, правда?

Литон молча посмотрел в сторону, будто этот разговор уже стал опасным. Но Скаль наклонился чуть ближе, на мгновение нарушив личное пространство.

— Я вот думаю, — прошептал он, — а что, если время было выбрано очень удачно? Прямо-таки… идеально.

Скаль отстранился, похлопал Литона по плечу.

— Если бы я хотел стереть следы и оставить нескольких свидетелей — сделал бы то же самое.

Он выпрямился, окинул взглядом стены, исписанные латинскими фразами, и хмыкнул:

— Красиво здесь. Прямо как эпитафия Манусу.

Когда Скаль скрылся за дверью, в дальнем углу читальни чуть дрогнула тень. Кто-то, кто сидел в полумраке между стеллажами, положил книгу на колени и неспешно сделал пометку в сером блокноте. Затем встал и вышел другим путём.

Глава 16

Рассказ от лица: Виана

«Когда свет кажется пыткой — ты уже был по ту сторону смерти.»

Больно.

Я кричу, но уже тише, не так как раньше, не потому что не хочу, а потому что не могу, в горле будто щебень, всё срывается. Мне выдрали кучу волос, я это помню, но не помню, за что, возможно просто так, для смеха, потому что могут. Я сильно похудела, даже не знала, что так можно, как будто внутри всё исчезло, как будто я уже не человек, а пустая оболочка.

Я смотрю на Агату и не узнаю её, она просто сидит, дышит еле слышно, кажется больше всего её убивают не они, а мысли, которые не отпускают. Я знаю какие, знаю, что она всё ещё там, в той драке, в той секунде, когда Панга сделал то, чего не должен был делать. Мы с ней не говорим, не потому что поссорились, нет, просто сил нет, и смысла тоже, мы всё уже сказали в голове, а вслух… вслух это уже не держится.

Один раз я просто смотрела на неё, как на что-то далёкое, как будто она уже умерла, просто тело осталось. Её руки в крови, грязи, и я начала видеть чёрные вены, они были прям как нарисованные, будто кожа не выдерживает и выталкивает всё наружу, я моргала, но они не исчезали, и мне стало страшно, потому что я не поняла — это у неё или у меня в голове, и что хуже. Света почти нет, только под дверью немного, и то он как насмешка, как будто специально, чтобы ты видела, как мало осталось.