Адам А. Сломанный Рыцарь

— Солнце — это ближайшая к нам звезда, — наконец ответила Эвелин.

— Ну что же. Продолжим.

И голос из динамиков снова принялся ей что-то объяснять.

Эвелин прилежно уткнулась в тетрадь и изо всех сил старалась слушать, но её мысли всё так же витали далеко от урока. Дядя Лоуренс совсем недавно подарил ей новую книгу — огромную, с цветными глянцевыми страницами. Про динозавров! Эвелин зачитывалась историями сначала о самых громадных ящерах, потом о самых зубастых и жутких, пока не добралась до крошечных. «Вот бы и мне такого», — мечтала она, снова вспоминая нарисованного малыша. Он только-только вылупился из скорлупы, но уже с очень важным видом топтался на каком-то булыжнике.

— Эвелин?

Она растерянно вскинула глаза на экран.

— Да?

— Ты записываешь?

— Да, мистер Лем. — Эвелин торопливо склонилась над столом, всем своим видом изображая предельную старательность.

— Тогда повтори то, о чём я только что говорил.

Она бросила обречённый взгляд на пустые строчки в тетради.

— Эвелин… — со вздохом произнёс учитель.

— Ну вот. Я опять отвлеклась и всё прослушала.

— Я заметил.

— Простите, мистер Лем.

— Ничего. Вернёмся на абзац выше.

Эвелин послушно кивнула и покрепче сжала карандаш, твёрдо решив больше не витать в облаках. Хватит с неё глупостей на сегодня. Утром дурацкий стакан предательски выскользнул у неё из рук, и, пытаясь его удержать, она локтем смахнула тарелку с кашей. Та с грохотом шмякнулась об пол и разлетелась на куски по всей столовой. Мистер Грен хоть и сказал, что ничего страшного не произошло, но ей всё равно было жутко совестно. Правда. Ещё недавно несчастная тарелка спокойно стояла себе и даже не подозревала, какая участь её ждёт. А она взяла и разбила её.

Мистер Лем тем временем уже вывел на экран звёздный атлас: снимок солнечной поверхности — жёлтой, неровной, похожей на застывшее бушующее море, а затем схему созвездий и фотографию ночного неба.

— Свет от некоторых звёзд идёт к Земле миллионы лет, — неторопливо объяснял он. — Поэтому иногда человек видит звезду не такой, какая она сейчас, а такой, какой она была в далёком прошлом.

Учитель продолжал рассказывать ей о Солнце, Луне, звёздах и невообразимых расстояниях между ними, но Эвелин его почти не слышала. Впервые за весь урок она внимательно смотрела на экран. На эту бездонную темноту, усыпанную далёкими искрами. На настоящее ночное небо.

Ей вдруг вспомнился тот день. Когда она была совсем маленькой — целых четыре года назад, а может, и больше… или чуть меньше. Но это было не важно.

Она тогда без конца засыпала папу вопросами, особенно после прочитанной сказки о несчастном слонёнке. И папа наконец всё ей рассказал. Сказал, что её мама теперь на небе. Конечно, он выразился немного иначе, но Эвелин ужасно не понравилось то взрослое слово. Мама не… мама просто живёт там. В другом месте. Она очень скучает, но пока не может к ним спуститься.

И когда тем вечером ей стало совсем тоскливо, она пришла в папин кабинет и спросила прямо при дяде Лоуренсе:

— А я когда-нибудь тоже уйду туда? К маме?

Услышав это, отец и дядя Лоуренс лишь молча переглянулись. А потом… потом они все вместе вышли наверх — туда, где над головой открывалось настоящее небо.

Как же ярко ей всё это запомнилось. Жаркий, но уже остывающий воздух и лёгкий ветер, ласково перебиравший её волосы. И небо. Ночное бескрайнее небо, усыпанное светлыми точками. Одни сияли ярко, другие же едва мерцали.

Папа и дядя Лоуренс отошли чуть в сторону и остановились у тусклого фонаря, и свет выхватывал из темноты только их силуэты. До Эвелин долетали лишь обрывки фраз:

— Лоуренс, а знаешь, может, ты и прав. Рвануть бы вот так отсюда нам втроём, забыв обо всём.

И иногда до неё даже доносился их тихий смех. А Эвелин, на мгновение забыв обо всех печалях, кружилась под открытым небом. Пока не засмотрелась на луну. Большая, бледная, она висела прямо над головой. И Эвелин вдруг показалось, что ей очень-очень одиноко. Будто луна осталась совсем одна на всём этом бескрайнем тёмном небе и теперь печально смотрит вниз.

«Там живёт моя мама», — твёрдо решила она тогда.

Услышав, как Эвелин тихо шмыгнула носом, папа и дядя Лоуренс разом шагнули к ней. Они гладили её по голове, долго успокаивали и о чём-то тихо говорили в два голоса.

Это был один из самых счастливых и одновременно самых грустных дней в её жизни.

Мистер Лем заметил, что Эвелин снова витает в облаках. Но на этот раз промолчал: занятие и так подходило к концу.

— На сегодня это всё, Эвелин. К следующему уроку нарисуй созвездие, которое тебе больше всего понравится.

Учитель попрощался с ней, и экран терминала, мигнув, мягко погас. Эвелин ещё пару секунд смотрела в тёмное стекло дисплея, а затем оглядела свою комнату. Своё настоящее укрытие.

Кровать у стены, рядом — шкафчик, щедро разрисованный синим фломастером. Напротив кровати — столик с терминалом, где в живописном беспорядке валялись карточка допуска, тетрадь, карандаш, канцелярский ножик и тот самый, изрядно обгрызенный синий фломастер.

Одеяло на кровати громоздилось так, словно из него выстроили неприступную башню, а на самой вершине восседала мягкая игрушка — одноухий кролик. Губы ему Эвелин старательно накрасила синим цветом, пририсовав заодно и кривые реснички.

Соскользнув со стула, девочка подбежала к кровати. Там прятались все её главные сокровища. Пошарив рукой внизу, она вытащила на свет стопку разномастных книг: пёстрых, чёрно-белых, с пожелтевшими от времени страницами. Среди них была и та самая книга про динозавров. На самом деле она была лишь чуть больше остальных, просто детское воображение раздувало её до гигантских размеров. Раскрыв обложку, Эвелин бережно достала заложенный между страницами белый квадратик.

Спустя какое-то время после той ночной вылазки она снова пристала к отцу с расспросами о том, какой была мама. В ответ отец лишь устало выдвинул ящик стола, долго в нём рылся, а затем достал сложенную пополам фотокарточку. Развернув её, он молча протянул снимок дочери.

На снимке молодая женщина стояла вполоборота и, счастливо смеясь, дурашливо ловила на ладонь садящееся за её спиной солнце. Эвелин завороженно разглядывала это солнце, как вдруг папа тихо произнёс: это она и есть. Её мама.

Тут же схватив снимок и уже не слушая слова отца — о том, что ему нужно ещё поработать и он очень занят, — Эвелин пулей вылетела в коридор и помчалась к себе. И уже там, взахлёб шепча фотографии обо всём на свете, она бережно гладила её пальцами, пытаясь расправить жёсткий залом, перечеркнувший мамино лицо и солнце ровно посередине. И с того самого дня этот квадратик стал главным и абсолютно бесценным сокровищем в её маленьком мире.

Посидев ещё немного с заветным снимком в руках, Эвелин бережно убрала его обратно в книгу и задвинула стопку под кровать. Затем вскочила на ноги, схватила со стола свою разрисованную карточку и выскользнула за дверь. Рассиживаться было некогда. Сперва нужно заскочить в столовую. А там уже видно будет.

Быстро пройдя от своей комнаты по коридору, она свернула налево, в общий. Первая же дверь после поворота вела туда.

— Эвелин, ты где ходишь? Я уж подумал, тебя украли, — тепло улыбнулся ей мужчина из-за длинной металлической стойки, как только она вошла. Это был мистер Грен.

На каждый её день рождения он пёк совершенно невероятный кекс: с виду — ну обычный хлеб, зато на вкус…

Когда-то давно Эвелин прочитала сказку про двух детей, заблудившихся в лесу. Они набрели на пряничный домик, где злая ведьма вкусно кормила гостей, чтобы потом их съесть. С тех пор Эвелин нет-нет да и поглядывала на мистера Грена с лёгким подозрением. Но однажды, увязавшись за дядей Лоуренсом на верхний уровень, она провела расследование. Никакого пряничного домика не оказалось, мистер Грен жил в обычной комнате, где длинными рядами стояли абсолютно одинаковые кровати. Это открытие её успокоило. Хотя, если честно, самую малость и разочаровало.

— Задержалась на уроке! — радостно помахала она ему рукой.

— И как успехи? Держи, это тебе! — Мистер Грен показал ей большое красное яблоко и опустил его на поднос, прямо рядом с морковными макаронами, кусочком варёной курицы и чем-то ещё таким же унылым и невкусным.

— Всё хорошо, мистер Грен! А можно… можно мне сегодня кофе? — с надеждой спросила Эвелин. Эту попытку она совершала стабильно раз в месяц. В столовой всегда витал густой аромат свежего кофе, который невероятно манил её, но сам кофе оставался под строжайшим запретом.

— Эм… нет, милая. Зато есть очень вкусный чай. И давай только аккуратнее в этот раз, — с мягкой усмешкой напомнил он, водружая стакан на её поднос.

— Ну он же вовсе невкусный… я хотела кофе. Мне уже можно. Папа разрешил… — предприняла Эвелин ещё одну попытку, пустив в ход свой главный аргумент.

— Эвелин. Детям нельзя эту гадость. А с твоей энергией он тебе и подавно не нужен, уж поверь! — добродушно отрезал мистер Грен. — Сама донесёшь? Или помочь?

— Донесу. И вовсе это не гадость, — буркнула она и, подхватив поднос, отвернулась от стойки, оглядывая зал.

В столовой всё было привычным: плоские лампы на потолке, серые стены, четыре небольших металлических столика и такие же невзрачные стулья. Выделялся лишь один: на его деревянной спинке ножиком было старательно вырезано её имя с кривоватым цветком, а сами царапины густо замазаны синим фломастером. Туда, на своё законное место, она и направилась. Усевшись спиной к раздаче, Эвелин принялась неохотно ковыряться в еде.

Пока она перебирала вилкой ненавистные макароны, хлопнула дверь и за спиной раздался знакомый, немного хриплый голос:

— Грен, надеюсь, ты не забыл о моей скромной просьбе и захватил нитки?

— Да, доктор Вейл, вот они.

— М-да. Даже нитки здесь серые. Но премного благодарен.

— Дядя Лоуренс! — Эвелин резко обернулась. Исцарапанный стул с грохотом отлетел назад, а девочка расплылась в широченной улыбке.

— Эвелин?! Ну что за чудесная улыбка! — картинно восхитился Вейл, разглядывая темнеющую где-то сбоку щербинку от выпавшего зуба.

— Спасибо, — слегка смутилась она, не раскусив подвоха.

— Ну что? Пойдёшь со мной? Будем учиться шить, — усмехнулся Вейл и, покрутив перед ней катушкой серых ниток, подмигнул ей и не спеша двинулся к выходу.

— Да! Конечно! Иду! — Схватив поднос с остывающими макаронами, Эвелин бросила его на стойку, на ходу махнула опешившему Грену рукой и пулей вылетела в коридор, забыв даже про яблоко.

Спустя какое-то время они устроились в комнате с той загадочной дверью. Вейл покопался в кармане своего белого халата и с заговорщицким видом выудил конфету в ярко-красном фантике с золотым узором.

— Ого! Спасибо, дядя Лоуренс! — просияла Эвелин и проворно спрятала угощение в карман.

— Всегда пожалуйста! А теперь, если юная леди изволит, я займусь починкой своих многострадальных, но уже таких привычных портков. — Он указал на небольшую прореху на колене, вытащил иголку, вколотую прямо в катушку серых ниток, и, театрально и громко вздохнув, подытожил: — А пока я борюсь с этим жестоким и страшным испытанием для страдающих дальнозоркостью людей, ты можешь скрасить мой труд какой-нибудь историей.

Эвелин на секунду задумалась, а потом затараторила без умолку:

— Я… я вот совсем не пойму, дядя Лоуренс! Мистер Лем сегодня рассказывал мне про звёзды и показывал рисунки созвездий. Он сказал, что вот это — Большая Медведица. Но на рисунке был обыкновенный ковшик! И при чём тут медведица? — возмутилась она и вдруг сама же себе ответила: — Тогда получается, что это просто большой ковш, а он всё это придумывает?.. Прямо как я?..

На Эвелин вдруг снизошло озарение, которое выдало и её собственные фантазии.

— Всё верно, маленькая леди. Но чуточку сложнее. Ковш — это ведь лишь самая яркая часть созвездия, а остальные звёзды заметить гораздо труднее, — невозмутимо объяснял Вейл, щурясь и безуспешно пытаясь продеть непокорную нитку в ушко. — Когда-то давно люди соединили все эти точки вместе и разглядели в темноте медведицу.

— А ещё… мистер Лем сказал, что свет от некоторых звёзд летит к нам много-много лет. Представляешь, дядя Лоуренс? То есть сама звезда очень далеко, а её свет всё ещё идёт! И когда ты на неё смотришь, ты видишь не то, что происходит сейчас. Ты видишь, как было раньше. Давно-давно. Это странно, да? Но так красиво. И значит… Значит, мы видим тот же самый свет, на который смотрели динозавры? — Эвелин пытливо заглянула Вейлу в глаза, ожидая ответа.

— Не совсем так. Тот свет уже давно пролетел мимо Земли. Вот представь, что звезда непрерывно отправляет к нам один огонёк за другим. Те огоньки, которые видели динозавры, давно унеслись дальше во тьму. А вот тот свет, который дошёл до нас сейчас, начал свой путь, когда они ещё бродили по нашей планете. И он летел миллионы лет. За это время динозавры исчезли, появились люди, пронеслось невообразимо много времени, а он только теперь добрался до наших глаз.

— Значит, когда он вылетел, динозавры ещё были, а когда прилетел, их уже давно не стало? — тихо спросила Эвелин.

— Именно. Поэтому, глядя на свет таких далёких звёзд, мы словно смотрим глубоко в прошлое.

— Вот и попались, дядя Лоуренс! А ещё говорили, что динозавра можно найти даже здесь. А их, оказывается, давно уже нет! — заливисто рассмеялась Эвелин.

— Вот я и твержу ему постоянно, что ты далеко не глупая девочка. — Вейл на мгновение опустил руки и тепло взглянул на неё, затем устало потянулся в кресле и снова вернулся к своей непокорной нитке.

— Кому — ему? — растерялась Эвелин.

— Да динозаврам, которые здесь обитают, — тепло рассмеялся Вейл.

Эвелин тем временем уже подошла к широкой стальной двери, встроенной в стену.

— А вот и враки всё это! Я заходила в такую дверь, дядя Лоуренс. — Эвелин принялась звонко постукивать костяшками пальцев по гладкой поверхности. — Ничегошеньки там нет. Никаких страшных динозавров.

— Ну… допустим, один старый динозавр сидит прямо в этой комнате, — снова добродушно рассмеялся Вейл, но вдруг резко замолчал и, посмотрев на Эвелин, приложил указательный палец к губам.

Эвелин, увлёкшись мыслями о том, как бы разгадать секрет, по инерции стукнула по загадочной двери ещё раз. Ровно в этот момент щёлкнул замок, дверь из коридора распахнулась и пороге возник отец.

— Эвелин, — негромко позвал он.

— Да, папа? — Отскочив от загадочной двери, Эвелин метнулась к кулеру, схватила пластиковый стаканчик и принялась делать вид, что наслаждается изумительно вкусной, но совершенно невидимой водой.

— Пойдём со мной.

— Я ничего не трогала, она сама разбилась! — на всякий случай затараторила Эвелин. Увидев, что отец чем-то сильно расстроен, она тут же решила, что всё дело в разбитой тарелке. Однако он даже не обратил внимания на её признание и уже обращался к Вейлу:

— …Мы с Эвелин поднимемся на площадку. Подышим воздухом.

Из всего разговора до неё долетели только эти слова. И тут же, не в силах сдержать восторг, она завопила:

— Ура-а-а-а!

— Но сначала зайдём ко мне.

Это воодушевило её гораздо меньше. Впрочем, радости всё равно не убавилось. Коротко кивнув Вейлу, отец вышел в коридор.

Когда они вошли в кабинет, папа почему-то завёл странный разговор о том молчаливом мальчике, который жил за стеклом. А Эвелин думала совершенно о другом: ей было ужасно стыдно. Дядя Лоуренс! Она же забыла позвать его с собой. И раз папа просит навещать того мальчика, значит, она может предложить честный обмен и всё исправить.

— А можно мне тогда… можно мы, как в тот раз, снова пойдём наверх ночью смотреть на звёзды? И дядю Лоуренса с собой возьмём?

Отец молчал. Эвелин показалось, что он обдумывает условия.

— Или хотя бы чуточку дольше там побыть, — поспешила она улучшить своё предложение, решив спросить про Вейла чуть позже.

Но тут отец зачем-то достал из шкафа какую-то машинку и принялся сбивчиво про неё рассказывать. Будто не то эта машинка, не то мальчик, не то они оба невероятно важны для его работы. Эвелин послушно таращилась на неё, делая вид, что ей очень интересно. Но мысли её витали далеко. Она должна взять с собой мамину фотографию — и тогда они втроём будут гулять там, наверху.

Размышляя, под каким бы предлогом сбегать в свою комнату, она задумчиво потрогала машинку пальцем. И, подняв глаза на отца, всё-таки решилась просто честно ему признаться. Но он вдруг оборвал сам себя:

— …неважно. Пойдём гулять?

«Наконец-то!» — выдохнула про себя Эвелин. И в эту же секунду передумала расстраивать папу. Ведь он всегда становился таким грустным, стоило ей заговорить о маме.

— Да! Только мне нужно забежать за… леди Бардак!

— За кем? — не понял отец.

— Леди Бардак! Она живёт в замке из одеял и тоже пойдёт со мной наверх! — на ходу соврала Эвелин.

Спрыгнув со стула, она радостно метнулась к двери, но, услышав, что папа за ней не пошёл, обернулась. Отец всё так же продолжал стоять посреди кабинета, закрыв лицо руками. Ну вот. Он всё-таки догадался про мамину фотографию, и ему стало грустно-грустно.

Что ж, значит, фотографию она возьмёт с собой наверх в следующий раз. Мама ведь не обидится и обязательно всё поймёт. Эвелин знала это точно.