Адалин Холод Осколками на асфальт - Зачем?!

Глава 1. ЯВЬ

«Зачем мы?..»Этот вопрос, громче таканья часов, звенел в голове Кати, эъом голоса матери:

— Нельзя спрашивать «За что?» или «Почему я?». Говорила она Кате

«А как тогда быть с «Зачем?» Писала юная брюнетка. Искоса наблюдая за родитеоями

— Зачем я появилась? Зачем открыла глаза? Звучит, конечно, эгоистично. Но тогда — ЗАЧЕМ МЫ?!... Звук часов всё громче

— Катя! Гром собственного имени вырвал девушку из пут сна, украв у воспоминаний и размышлений.

Перед ней возвышался Александр, его взгляд, как всегда, был спокойным, тёплым. Сам молодой человек был сонным и немного растрепан. Он знал: мысли о прошлом не отпускают сестру даже во сне.

Вечером нового пасмурного дня Катя смотрела в панорамное окно издательства, наблюдая за суетливой городской улицей. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в тёплые оттенки, дополняя опавшие листья на асфальте.

День был насыщенным, полным совещаний, обсуждений новых проектов и творческих споров. Однако, несмотря на продуктивность, что-то беспокоило ее, прорываясь лёгким внезапным током наружу-изнутри.

Буквально минуту назад Лика, помощница Игоря Волкова, с улыбкой, от которой хотелось вымыть руки, бросила на прощание:

— Ты такая сильная, но не замечаешь, как тяжело остальным рядом с тобой. Банальная фраза, но сегодня она ударила точно в цель. Сколько раз Катя слышала подобное? Сколько раз её пытались водрузить на пьедестал, при этом делая ответственной за чужие неудачи, будь то финансовые или душевные?

Вглядываясь в картину неба, Катя вспомнила детство. Сверстники обходили её стороной, словно она была хрупким фарфором или чем-то заразным по ошарашенному шёпоту взрослых. Воспитатели, учителя — многие видели в девочке не ребёнка, а символ родительской глупости или пустого мужества, требующего теперь особого отношения от окружающих.

Можно ей весь этот сумбур свалить на осень и Евгения Никулина?Гордеева помотала головой и вздрогнула всем телом, сгоняя цепи мыслей.

Днём, под крылом издательства, проходила презентация новых проектов. Лика, с театральным энтузиазмом, презентовала форум «Читай, смотри и вдохновляй!». Цель — привлечь молодёжь к классике через современные медиа.

Она стояла, картинно опираясь бедром о стол, в платье-футляре стального цвета, поверх небрежно накинут короткий приталенный пиджак. Её светлые волосы гладко зачёсаны назад и собраны в идеально ровный, тугой хвост на затылке. Прическа открывала лицо полностью, подчёркивая высокие скулы, распахнутые глаза и хищный изгиб бровей.

Идея звучала для Гордеевых сносно, пока не прозвучала следующая фраза:

— Предлагаем серию или подборку книг «Золушка на колеснице». Это будет сборник переосмысленных преимущественно русских сказок с современным подтоном. Как фишку можно использовать буккроссинг. Рекламным лицом станет Екатерина Константиновна!

Катя резко подняла взгляд. Карие глаза потемнели, в них заплясали искорки, губы сжались в линию.

— Я не сказочный персонаж. Твёрдо произнесла она.

—Предпочитаю обходиться русскоязычным лексиконом. Чем вас слово «обмен» не устраивает?

Игорь молча наблюдал с фирменной улыбкой-оскалом.

Помощница Волковых, явно не ожидавшая такого отпора, замялась.

— Но это же отличная идея! Современные интерпретации классических сюжетов привлекают аудиторию. Затараторила она подключая жестикуляцию.

— Проблема не в самой идее. Спокойно парировала Екатерина.

— А в вашем подходе. Сказки не нуждаются в настолько «модной» адаптации. Давайте обратимся к списку предлагаемых вами первоисточников.

Гордеева взяла лист бумаги и начала читать вслух:

«Сказка о царе Салтане» — Пушкин;

«Конёк-Горбунок» — Ершов;

«Сказка о царе Берендее» — Жуковский;

«Василиса Прекрасная», «Иван-Царевич и серый волк».

Эти произведения уже содержат в себе универсальные истины. Зачем добавлять в них сомнительный подтекст ради неясного эффекта? Вопрос главы отдела остался без ответа.

Всех распустили думать.

В салоне Skoda Octavia RS аквамаринового цвета тихо набирал скорость трек Басты: «Удивительный мир».

Саша поддавшись энергии музыки решился разбавить тишину.

— Слушай, Кать. Начал он, не отрывая взгляда от дороги.

— Ты зря сразу на дыбы встаёшь, выпускаешь иголки. Не так важно, что там Волковы себе напридумывали. Главное — как мы это сделаем. Парень поймал взгляд сестры в зеркале и улыбнулся.

— А я бы с удовольствием посмотрел на тебя в разных образах. Поколдовал бы над промо, добавил искусственный интеллект к нашей эксклюзивной реальности. Пусть эти снобы хоть треснут. Главное, что я вижу в этом красоту и готов настаивать.

В кармане завибрировал телефон. Семейный чат «Гордеевы» ожил.

Катюша:Сань, я с Катей полностью согласна! Предложение Игоря, как всегда, напоминает капкан, но какой простор для вдохновения!

Катюша: Я из сестры сделаю не фарфоровую куклу, а премудрую богатыршу! Красавицу-воительницу! Императрицу, не зря же Екатерина! Героиню, которая сама себе принца выберет! И плевать на все эти колдовские заговоры!

Дима: Всем привет. Катюш, а может, лучше, если принц и принцесса… или Императрица-воительница и Иван… будут вместе сражаться? Поддерживая друг друга, прикрывая тылы. А не выяснять, кто главнее. Тогда, может, и добро победит не только в сказках.

И не спрашивайте Екатерину, как представитель семьи Никулиных оказался в семейном чате Гордеевых. Магия, не иначе. Если правду, ловкость рук и никакого мошенничества. А если начистоту, то Саша и Катя совсем не против. Эти двое, Катюша и Дима, как половинки одного зефира, всеобщая соломинка — чтобы верить: счастье и любовь всё-таки есть в этом мире бушующем.

Вечером, оторвавшись от мобильного, Катя снова вспомнила слова коллеги. Старые травмы давали о себе знать, напоминая о неудачах и разочарованиях.

Она села за компьютерный стол в своей комнате и начала писать о важности русской литературы в современной культуре. Строки из любимых произведений под аккомпанемент Terelya: «Птичка»из колонки стали для неё источником вдохновения и поддержки:

«Людей рождают, чтоб жили они. Чтоб землю украшали добром и любовью...». Наивно, но так хочется верить, что это истинно.

— Е. Гордеева.

Город погрузился в густую темноту, редкие отблески уличных фонарей освещали пустеющие улицы. Катя сидела за столом, подперев подбородок ладонью, и задумчиво смотрела в окно, иногда возвращаясь взглядом к мерцающей на мониторе статье.

В голове звучали строки, ставшие цитатами:

«125 блокадных грамм с огнём и кровью пополам».(Строчка из «Ленинградской поэмы» Ольги Берггольц). Что в её жизни, в жизни семьи Гордеевых можно считать этими 125 граммами? Катя закрыла глаза, и после расплывчатых черных кругов замелькали кадры: больничные коридоры, строгие голоса врачей, тихий шелест страниц — как попытка ухватиться, за что‑то настоящее. Она почувствовала, как в груди сжимается комок — смесь боли, стойкости и упрямой надежды.

Другая цитата Берггольц: «Мы предчувствовали полыхание этого трагического дня...»Подтверждала её мысли о неизбежности испытаний, которые закаляют дух и помогают осознать ценность каждого момента.

Очерк от издательства для газет и постов в соцсетях готов.

Почему глава пиар-отдела по работе с писателями и партнёрами берётся за задачи менеджеров? «Хочешь сделать хорошо — сделай сам!» Мысленно передразнила Екатерина, мать, что с 5 класса повторяла девочке эту идиому.

— Физическая работа — явно не моя стихия. Екатерина с иронией посмотрела на свои ноги. Хмыкнула, погружаясь в размышления.

«Может, я, как современная русалочка, совершила обмен: ноги — на разум. Правда, сделка так себе, логики мало, выгоды тоже.

Разум, ум и мудрость далеко ни одно и тоже.» Екатерина тряхнула головой.

— Какие только мысли не посещают женскую голову! Прошептала девушка. Тихо и коротко рассмеялась.

— Всё прочь! Пора спать. Захлопнула крышку ноутбука.

На часах — 01:30. Вечный трудоголик направляется к своему месту силы и притяжения — двуспальной кровати. Завтра будет новый день. Завтрашнее погружение во мрак неизбежно. Ей предстояла встреча, от которой нельзя отказаться. Встреча с прошлым, которое так и не стало по-настоящему прошлым.

Следующим вечером город провожал её промозглой сыростью и серой дымкой, окутавшей улицы. Фонари дрожали светом, а воздух был пропитан запахом дождя.

У самого входа в кафе, под козырьком, стоял Игорь Волков. Он выглядел как король мокрого асфальта. В отличие от суетливой толпы он был воплощением статного спокойствия: на нём идеально скроенное тёмно-серое пальто из шерсти и шарф графитового оттенка.

— Екатерина Константиновна, приветствую! Он чуть склонил голову, пряча полуулыбку.

— Рад, что нашли время. Всё-таки перемирие — дело тонкое. Погода располагает… Волков осёкся, обжигаясь о женский взгляд исподлобья.

— Игорь Олегович. Гордеева сделала акцент на отчестве, напоминая о дистанции.

— Погода располагает к пневмонии, а ваше общество — к мигрени. Перейдём к делу.

— Вы как всегда колки. Тем… интереснее. Прошу. Игорь усмехнулся, пропуская брюнетку вперёд.

Они сели за столик у окна. Игорь заказал бокал виски, Катя, кофе.

Он помог девушке снять пальто (на мгновение его пальцы — холодные и, казалось, впивающиеся в плечо, как когти коршуна, коснулись её кожи). Под объёмным пальто оказался свободный кашемировый свитер глубокого винного оттенка и широкие брюки из плотной ткани. Волосы Екатерины уложены в высокий, но слегка небрежный хвост; она выглядит элегантно, но при этом удивительно для Игоря живо.

Игорь небрежно перекинул своё пальто через спинку стула. Под ним, вопреки деловому стилю, оказались тёмно-синие джинсы и свитер крупной вязки из кашемира цвета мокрого асфальта. Ворот белой футболки слегка выглядывал из-под горловины.

Игорь откинулся на спинку стула, внимательно глядя на девушку поверх бокала. Выдержав паузу, хищно улыбнулся и продолжил:

— Проект звучит перспективно. Но я хочу быть уверен: вы действительно готовы работать с нами? После всего?

Катя не изменилась в лице, но пальцы крепче сжали чашку.

— Я не сказочный персонаж. Твёрдо произнесла она.

— Предпочитаю обходиться русскоязычным лексиконом. Чем вас слово «обмен» не устраивает?

Игорь лениво усмехнулся:

— Бросьте, Екатерина. Сказки нуждаются в свежем дыхании. Классика скучна молодёжи. Нужен драйв. Золушка на колеснице, а не в тыкве с крысами! Волков поморщился.

Затем наклонился вперёд, понижая голос:

— Итак, пойдём по нашему списку. Что там у нас? «Царь Салтан», «Конек-Горбунок»... Красивые декорации для современного глянца. Ваше лицо идеально впишется в эту рамку.

Катя резко подняла взгляд. Карие глаза потемнели.

— Вы предлагаете декорации. За ними должна быть суть.

Она чеканила каждое слово, не давая ему вставить ни звука.

— В «Коньке-Горбунке» герой побеждает верностью и честностью. А в понятных вам историях герои обычно побеждают вовремя сменив машину или подкупив судью.

Игорь поморщился от прямого удара, но быстро вернул себе самообладание.

— Вы всегда видите во всём второй смысл?

— А вы всегда думаете, как купить? Сколько стоит что-то или кто-то? Парировала она, не моргнув глазом.

— Я не Марья-искусница, чтобы сидеть у оконца. У нас в России есть и другие героини. «Василиса Премудрая»: о мудрости духа. Либо «Повесть о Петре и Февронии Муромских» — о силе истинной любви.

Игорь молчал несколько секунд, переваривая отпор, потом тихо произнёс:

— Похоже, дарить стимул к жизни — это ваш талант.

— Знаете, в старых сказках злодеи хотя бы не притворялись героями. А вы... вы просто мастер перевоплощений. А я... я предпочитаю знать, с кем пью кофе.

Игорь на мгновение замер, но быстро вернул себе самообладание.

— Я не хотел… Он сделал глоток виски так, будто выпил яд из рук Екатерины.

Не хотели? Она чуть приподняла бровь.

— Теперь ясно, почему вам так близки сказки и маскарад.

— Вы всегда так... прямолинейны? Игорь усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Прямолинейность — роскошь. А нам с вами предстоит работать.

Он наклонился вперёд, заискивающе интересуясь:

— А вы во что верите? Может быть... Герда?

Катя посмотрела на него долгим взглядом:

— Герда? Нет. Герда искала Кая. А я никого не ищу. Если уж говорить о сказках... Мне ближе Пеппи Длинный чулок.

Игорь удивлённо вскинул брови; в его глазах мелькнула искра жизни.

— Пеппи? Серьёзно? Девочка с косичками и обезьянкой?

— Именно. Катя улыбнулась уголками губ.

— Знаете почему? Ей не нужны были костыли жалости или восхищения. Она была жизнерадостной и сильной не потому что её кто-то спасал... Она перевела взгляд на улицу.

— Если говорить о Снежной Королеве... то тут мне ближе разбойница.

— Маленькая разбойница? Игорь выглядел заинтересованным вопреки себе.

— Да. Как только она столкнулась с настоящим выбором — отпустить Герду или оставить себе красивую игрушку, она выбрала свободу для другого. Это редкий дар — уметь отпускать, что тебе дорого. А вы... вы больше похожи на тролля, который хочет запереть всех и вся в своей пещере и считать трофеями.

Гордеева вернула прямой взгляд к собеседнику.

— Будьте осторожнее за рулём, Игорь. Дорога может вновь оказаться скользкой. Катя чуть улыбнулась — холодно и отстранённо.

Она развернула коляску и скрылась во мгле, оставив Волкова провожать взглядом свой силуэт.

— Договорились. Ведьма! Тихо прошипел он глядя в одну точку

ГЛАВА 2. ЭХО НА ШИПАХ

Екатерина ненавидит больницы. Сегодня девушка по традиции прибыла на ежегодное обследование. Для неё это не «Крестовый поход», а рутина, с царапающим чувством дилеммы, которое живёт внутри с самого детства.

Дело не в белых халатах или цвете стен, а в запахе. Этот химический аромат лекарств — прямой билет в персональный ад. Там, на входе Гордееву обыкновенно ждёт вечный выбор без выбора: Что раздражает больше?

Пренебрежительное отношение врачей, которые смотрят сквозь, или их привычка говорить с ней как с младенцем, игнорируя возраст и внешний вид.

— Ну, мамаша, рассказывайте! Эта стандартная фраза звучала в кабинетах разными голосами и тоном до 16 лет девушки включительно. Настоящим унижением были обвинения в недостатке стараний и даже веры. Это буквально втаптывало в землю.

Со временем семейным развлечением стала привычка «удивлять» врачей. Образование, работа и, главное, умение складывать слова в осмысленные и логичные предложения — всё это служило ответным оружием. Особенно ядовитую радость подобный обмен приносил Кате в подростковом возрасте: вытянутые, удивлённые лица врачей были лучшей наградой.

К 20 годам осталась лишь рутина, оставляющая после себя осадок из чувств, которые не поддаются описанию.

Сейчас, как никогда, модно копаться в себе, выискивая травмы детства и психологические расстройства. Екатерина открыла бы собственный «ядерный чемоданчик» внутреннего сгорания, чтобы испепелить всё вокруг. Но не может подобрать точное название тому, что терзает её мятежную душу.

Это не боязнь одиночества — нет, она любит одиночество. Правда, душе её милее контролируемое уединение, когда точно знаешь: люди рядом всё-таки есть.

Это и не страх быть обузой — с возрастом он отступает.

Её панический страх не имеет чёткого имени. Это что-то среднее между нозокомефобией и томофобией. Страх, сковывающий девушку, иррационален и до безумия конкретен: не операционный стол, а больничные каталки. Шум колёс, вид приближающейся тележки, вне зависимости от цели и маршрута — тут же накатывает ужас: головокружение, тошнота, бешеное сердцебиение. Анестезиологи за её реакцию прозвали Катю «зайчиком».

Вопреки ядовитым перешёптываниям взрослых, опровергая жестокость детей, о том, что такие, как она — «ярмо» и «крест», «камень», тянущий на дно, забота о Кате быстро стала для семьи Гордеевых приятной обыденностью. Это не было подвигом или тяжким бременем. Это стало чем-то привычным, пунктом из списка дел, как утренний кофе или зарядка. Вместо навязываемой жалости члены семьи чувствовали ответственность и гордость за стойкость их «Котёнка».

С детства, на сеансах у психолога, а потом и в школе детей просили нарисовать вымышленное животное. И семейная история о Кото-Ёжике оживала. Двое из трёх младших Гордеевых яро и прилежно рисовали одно и то же: маленького, пушистого котёнка с острыми иголками панциря защиты и хитрым прищуром глаз-бусинок. И гордо с любовь называли героя рисунка сестрой Катей.

Больничный запах вновь заполняет лёгкие Екатерины, аппарат МРТ становится порталом в прошлое. Сама атмосфера — запах и гул аппарата, где Екатерине предстоит провести ближайшие 40 минут, в плену гудящего монстра, возвращает Гордееву к воспоминаниям.

Эхо тех дней – надтреснутый голос тёти, вой сирен.

Май, победа, расставание, авария, родители… Всё смешалось в один смерч и взорвалось. Оставив пустоту, которую не заполнить ни кем и ни чем, полость. Теперь ты мерзнешь и черствеешь изнутри. Для неё это стало реальностью. Если искать добро даже в смертельно ужасном, тот день, точнее 2 минуты вечера того дня, подарили им с Сашей семью. До этого Гордеевы собирались в полном составе лишь на юбилеи и Новый год.

Саша тогда мгновенно повзрослел. Он охранял покой младшей сестры: вместе им не так больно. Её опора — она сама и старший брат.

Полёт на сцене — лишь иллюзия. У неё нет права на самообман. Во всём виновата она сама, а уже потом — танцы. Прошлая жизнь, буквально секунду назад, кажется чужим светлым сном, параллельной сладкой реальностью. Все другое!

Жалкое подобие реальности — поддавки. Морфий или Морфей, неважно. Девушка закрыла глаза и погрузилась в забытьё.

Александр закрыл дверь её комнаты, вошёл и устроился в кресле рядом. На нём были чёрные штаны и выцветшая серая футболка — первое, что выпало из шкафа, когда они вернулись домой.

Воспоминания перенесли его в детство, в те дни, когда всё было иначе. Когда они были маленькими, комната сестры была настоящей крепостью на двоих. Он, чтобы остаться рядом, соединял два кресла, и по мере роста добавлял табурет.

Екатерина всегда любила порядок: всё должно было быть на своих местах. В углу аккуратно стояли контейнеры с рассортированными деталями конструктора, а на нижних полках стеллажа ждали своего часа пазлы с разным количеством деталей и разнообразными сюжетами. Над детьми, вместо потолка, как и спустя годы, расстилалось звёздное небо. Отец наклеил для своей «котёнка» светящиеся в темноте звёздочки. Рядом с заправленной кроватью, накрытой ровным покрывалом, стоял напольный белый проектор, отбрасывающий вверх мерцающие созвездия. На прикроватной тумбочке, рядом со стопкой книг от Носова до Киплинга, стояла семейная фотография. Даже если мир не нуждался в его младшей сестре, она бесценна для родителей, а сейчас — больше всего на свете — нужна ему. Он обещает всегда её оберегать!

Их детство наполнено тёплыми воспоминаниями из сотен тысяч мгновений: они вместе строили шалаши из подушек и одеял посреди комнаты, читали книги с фонариком под одеялом, срывали яблоки и ели ягоды ложкой, соревнуясь в окрашенности языка и рук, наряжали ёлку, играли в «Марио» на первых приставках.

На зимних каникулах, укрывшись одним пледом на двоих, с чашками какао и вазой конфет, брат и сестра смотрели «Гарри Поттера» и «Один дома».

Он не чувствовал и не испытывает к ней ни жалости, ни стеснения. Она была и остаётся его «гордым колокольчиком», «грозным ёжиком» и милым сердцу «котёнком».

Но светлые воспоминания резко оборвались самым мерзким событием тех дней — появлением Волковых. Появившись, они походили не на гиен, а скорее на шакалов, от которых исходил глинистый, неприятный запах.

Резкий звонок в дверь заставил брата и сестру впервые за череду дней, как один, подать признаки жизни.

Саша открыл дверь. На пороге стояли двое. Олег Волков, уже тогда грузный, заполнил собой дверной проём. От него исходил тяжёлый запах парфюма, смешанный с чем-то землистым и гнилостным. Мужчина окинул цепким взглядом дом. За его спиной стоял сын Игорь — юноша, одетый слишком ярко для подобного визита; в его мутных, рыбьих глазах не было ни капли сочувствия — только леденящее любопытство.

Телевизор был выключен, окна, и зеркала завешаны, в доме царила звенящая тишина. Катя сидела в своём кресле у окна, кутаясь в толстовку, которая полностью скрывала её руки, пытаясь спрятаться от мира. Лицо девушки было бледным, под глазами залегли тёмные тени, а взгляд больших карих глаз был пустым и устремлён в одну точку. Но ей было всё равно. В комнате не было зеркал.

— Ну что, сиротки? Голос Волкова-стар0шего, низкий и без тепла.

— Тяжёлый крест выпал на вашу долю...

Саша молча скрестил руки. Олег Игоревич окинул Катю быстрым, брезгливым взглядом.

— А старший у вас герой... Настоящий мученик! Усмехнулся он.

— С таким грузом... Сестричка-то убогая досталась! Резюмировал мужчина.

Игорь, стоявший за спиной отца, хмыкнул:

— Да уж, братан! Не повезло тебе! Всю жизнь под дудку немощной плясать! Ни погулять, ни отдохнуть!

Катю пробрал озноб – не от страха, а от омерзения.

— Не вам решать, что нам делать! Голос Саши был тихим, но ровным, в глазах горела стойкая уверенность.

Олег Волков примирительно поднял ладонь.

— Да ты не кипятись... Мы же по-человечески! Жизнь штука несправедливая! Кому всё, а кому... ярмо нести!

Игорь подошёл к Кате вплотную, наклонился к самому её уху. От него пахло ментоловыми леденцами.

— А ты чего молчишь? Немая, что ли? Или сказать нечего? Тяжело быть обузой? Он выпрямился, не получив ожидаемого эффекта. Катя медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было ни слезинки – только арктический холод.

— Не хочу тратить слова с теми, кто не имеет права даже дышать в нашем доме!

Игорь впал в ступор, мигая глазами, как рыба, выброшенная на берег. Олег Игоревич кашлянул в кулак.

— Ладно-ладно... Мы не ссориться пришли... Он полез во внутренний карман пиджака, достал плотный конверт и положил его на край стола.

— Мы пришли закрыть вопрос! Тётка ваша в курсе! Волков выпрямился, глядя на Сашу с видом человека, улаживающего досадную формальность.

— Следствие закончено! Официальная версия: мокрая дорога, неисправность служебного автомобиля! Водитель мой сознался, что не прошёл техосмотр! Его уже уволили! Дело закрыто!

Гордеев не сдвинулся с места, смотрел на конверт так, будто внутри сибирская язва.

— Уходите!

Волков-старший замер. Тень раздражения мелькнула на его лице, но он тут же натянул маску усталого безразличия.

— Мальчик мой, вы не в таком положении, чтобы...

— Уходите! Сейчас же! Юноша не повысил голос, просто сделал шаг вперёд. Столько решимости было в этом движении, что Игорь инстинктивно отступил назад, за спину отца.

Олег молча развернулся и пошёл к выходу. Игорь бросил на Катю последний взгляд – уже без ухмылки, скорее со странным страхом – и поспешил за отцом.

Хлопнула входная дверь. В доме снова стало тихо.

Спасительная тишина наступила и в бункере МРТ. Раздался писк, знаменующий конец пытки – не столько медицинской!

Серое вещество присутствует, извилины на месте, заключение гласит: всё исправно!

На выходе, в машине, Катю, не меняя традиций, ждал Саша. Он сидел за рулём в тёмной толстовке с капюшоном. Взгляд брата был устремлён в слепое пятно дворников, размазывающих осеннюю грязь по стеклу. Дворники: вжих-вжих... прошлое-настоящее.

Под аккомпанемент глухого басовитого трека из динамиков магнитолы – Баста: «Февраль». Единственный Гордеев, еле шевеля губами, подпевая, методично убивал время собственными воспоминаниями.

Главный поворот и пересечение судеб семей Гордеевых и Никулиных произошло через несколько недель после благотворительного фестиваля в Сочи.

Александр сидел в кабинете Алексея Сергеевича. Помещение подавляло своей холодной роскошью: панорамное окно с видом на осенний город, овальный стол из тёмного дерева, строгие кожаные кресла. Сам хозяин кабинета стоял у окна, облачённый в безупречный тёмно-серый костюм-тройку, который резко контрастировал с простой одеждой гостя. На Саше была чёрная водолазка и классические брюки — слишком строгие для подростка, подчёркивающие его повзрослевший вид.

— Их байка про мокрую дорогу и уволенного водителя. Полная чушь! Сказал Никулин, повернувшись к юноше. Его взгляд был тяжёлым, но в нём мелькала искра уважения к юнцу.