Инна Зименкова Резонатор

— А если не приду?

Лиля пожала плечами.

— Ну, тогда ты просто чел с который слышит странные звуки. Которых нет.

Она надела наушники своего Walkman’а, отвернулась к стеллажу и больше не сказала ни слова. Палец нажимал на кнопку перемотки, голова чуть покачивалась в такт неслышной музыке.

Марк постоял минуту. Потом положил переходник на стол — тот самый, которым она дала ему попользоваться — и вышел.

На улице моросил дождь. Он сел в машину, завёл двигатель. Включил дворники.

В зеркале заднего вида серое здание архива ничем не отличалось от соседних — такие же облупленные стены, такие же грязные окна. Обычный старый дом. Но Марк уже знал, что завтра вернётся.

Потому что вопросов было больше, чем ответов. Потому что голос в плеере Лили сказал «ты не виновата», и это звучало как обращение не к ней, а к нему. И потому что он хотел знать, кто такая Алиса и почему её имя написано на коробке с запретом.

Он завёл машину и поехал домой. Всю дорогу молчал.

Дождь усиливался. Капли барабанили по крыше, дворники скрежетали по стеклу. Обычный вечер в обычном городе. Но Марк чувствовал — что-то началось. Что-то, что нельзя остановить.

И это что-то называлось звуком.

Глава 4. Человек с ключом на шее

Марк приехал ровно в семь, как обещал. На этот раз дверь архива была закрыта, но на звонок никто не ответил. Он постоял минуту, потом ещё одну. Уже собирался уходить, когда из-за угла вышла Лиля с пластиковым пакетом в руке.

— Ты рано, — сказала она без приветствия.

— Без пятнадцати семь.

— Вот именно. Раньше. Дед не любит, когда раньше. Говорит, что звуки не терпят спешки.

Она открыла дверь, пропустила Марка внутрь. В архиве было темно — только одна лампа горела над столом, отбрасывая жёлтый круг на старые катушки. Лиля бросила пакет на стул.

— Подожди здесь. Я схожу предупрежу. Он спит днём, а вечером у него «час тишины». Лучше не нарушать.

Она ушла в глубь коридора, скрылась за тяжёлой дверью. Марк остался один. Посмотрел на чёрный проигрыватель, тот самый, с облезшей краской. Не стал его трогать — вдруг дед заметит. Вместо этого прошёлся вдоль стеллажей, разглядывая коробки. «Заводской гудок. 1973», «Голос диктора. Юбилей города», «Крик чаек. Балтийское море». Тысячи звуков, спрессованных в плёнку и картон.

Вернулась Лиля.

— Идём. Но будь тихо. У деда сегодня плохой день.

— Что значит «плохой день»?

— Значит, он опять слышит голоса. Те, которые не надо слышать.

Она провела его через дверь, потом вниз по лестнице — узкой, с низким потолком, стены которой были обиты войлоком. Пахло старой бумагой, сухим деревом и чем-то металлическим. Где-то в глубине капала вода — мерно, как метроном.

Внизу был ещё один коридор, потом ещё одна дверь. Лиля толкнула её, и они вошли в помещение, которое Марк сначала принял за склад.

Но это был не склад.

Комната оказалась большой, с бетонным полом и голыми стенами. Вдоль стен стояли стеллажи, на них — аппараты. Диктофоны, катушечные магнитофоны, кассетники, проигрыватели для пластинок, какие-то приборы с лампочками и тумблерами. Всё старое, потрёпанное, разное. Как будто кто-то собирал сломанную технику полжизни.

Марк увидел радиолу с проигрывателем, какие стояли у бабушек в гостиных, портативный кассетник с ручкой для переноски, чёрный бобинный магнитофон с огромными катушками. Каждый аппарат молчал, но казалось, что все они слушают. Ждут. Наблюдают.

В центре комнаты стоял стол, на котором горела настольная лампа. За столом сидел старик.

Он был худой, с жёлтоватой кожей и глубокими морщинами, будто время вырезало на его лице карту неведомых земель. Одно ухо — левое — было закрыто старой слуховой трубкой, какие показывают в фильмах про девятнадцатый век. На шее у него висел ключ — тяжёлый, чёрный, похожий на дверной. Рядом на столе лежала старая фотография в рамке — Марк не разглядел, кто на ней.

— Это Эдгар, — сказала Лиля. — Мой дед.

Старик поднял голову. Посмотрел на Марка долгим взглядом — не злым, но тяжёлым, будто взвешивал его на невидимых весах.

— Сядь, — сказал он голосом, похожим на скрип несмазанной двери.

Марк сел на шаткий стул. Лиля осталась стоять у входа, прислонившись к стене.

— Лиля сказала, ты слышишь голоса, — начал Эдгар без предисловий. — Через разные аппараты. Покажи.

Марк достал из рюкзака рекордер, наушники — те самые, старые, советские, отцовские. Положил на стол.

— Вот эти наушники. В них я слышу запись из школы. Смех, голос мамы. Через другие — нет.

— А что в рекордере?

— Запись скрежета мела. Но в наушниках — смех.

Эдгар взял наушники, покрутил в руках, поднёс к лампе. Потрогал кожаные амбушюры, понюхал. Марк не понял, зачем, но переспрашивать не стал.

— Хорошие. Советские, ТДС-5. У них своя акустика. Мягкий звук. Такие делали для военных. Подводники слушали гидроакустику в таких. Слышали то, чего не слышат другие.

Он надел наушники, взял рекордер, нажал воспроизведение.

Слушал долго, почти минуту. Марк слышал слабый шорох — всё, что доносилось из динамиков. Потом Эдгар снял наушники.

— Смеха нет.

— Что?

— Я не слышу смеха, — повторил Эдгар спокойно, без удивления. — Только скрежет. Но я не удивлён. Эти аппараты не для всех говорят. Только для тех, кто умеет слушать. Только для Резонаторов.

Он отодвинул наушники в сторону, пододвинул к себе рекордер, покрутил колёсико громкости.

— Лиля сказала, ты слышал ещё голос. Через другой аппарат.

— Да. У себя дома на студии. Через рабочие наушники. Шёпот: «Не ищи шаги».

— Где? На какой записи?

— На чистовой. Подкаст про старый рынок. Её там быть не могло.

— Уверен?

— Абсолютно. Я сам монтировал. Чистил шумы, убирал лишнее. Этого шёпота не было. Он появился после.

Эдгар кивнул, будто услышал что-то привычное. Откинулся на спинку стула.

— Я собираю такие голоса, — сказал он. — Точнее, не голоса. Звуки. Те, что не должны существовать. Шаги там, где никто не ходил. Плач, которого никто не слышал. Щелчок замка, который никогда не открывался. Они появляются на старых носителях. Иногда — в новых. Никто не знает почему. Я знаю одно: эти звуки ищут тех, кто способен их услышать.

Он замолчал. Марк ждал. Лиля не двигалась.

— Ты знаешь, что такое Резонатор? — спросил Эдгар.

— Нет.

— Так я называю тех, кто может слышать эти звуки. Не все слышат. Почти никто. Но некоторые — да. Лиля, например. Ты — тоже. Резонаторы — как антенны. Вы ловите то, что передают мёртвые частоты.

Марк хотел спросить, что это значит, но Эдгар поднял руку.

— Я расскажу тебе историю. Ты решишь, верить или нет. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Он положил руки на стол, переплёл пальцы. На правой руке не хватало мизинца — старый, давно заживший шрам.

— Говорят, у каждого человека есть двойник. Не близнец, не клон. Другая версия тебя. Которая живёт в другом времени, в другом месте, но сделала другой выбор. Иногда двойники умирают. Не так, как ты. Раньше. Или позже. Но их смерть оставляет след. Звуковой след. Шаги, которые они не сделали. Крик, который не вырвался. Щелчок замка, который так и не открыл дверь.

Марк молчал. Это звучало как бред. Но он вспомнил смех в школе, голос «не бойся», шёпот «не ищи шаги». Это тоже было бредом. Пока не стало реальностью.

— Три звука, — продолжал Эдгар. — Если собрать три правильных звука — шаги, всхлип, щелчок замка — можно открыть дверь. Войти в день, когда умер твой двойник. И встретиться с ним.

— Зачем? — спросил Марк. Голос прозвучал хрипло.

Эдгар усмехнулся, но без веселья.

— Затем, что если ты встретишь его, вы можете обменяться. Ты займёшь его место. Он — твоё. Или не обменяться, а просто... понять. Но чаще всего один из вас исчезает. Навсегда.

Он снял с шеи ключ, положил на стол. Ключ глухо стукнул по дереву. Тяжёлый, чёрный, с ржавчиной. На головке — непонятный символ, похожий на завиток.

— Этот ключ ни к чему не подходит. Я ношу его двадцать лет. Он напоминает мне, что дверь существует. Я слышал свои звуки. Все три. Но не открыл. Побоялся.

— Почему?

— Потому что один из трёх звуков — мой собственный будущий крик. Я не хотел его услышать. И не услышал. Дверь закрылась. Навсегда.

Он пододвинул ключ к Марку. Тот не взял.

— Ты можешь попробовать. Если хочешь. Но предупреждаю: ты услышишь свой крик. И тогда выбор станет неизбежным. Ты либо войдёшь, либо нет. Но назад дороги не будет.

Марк посмотрел на ключ. Потом на Лилю. Та отвела взгляд. Её лицо было спокойным, но Марк заметил — она покусывает губу, как будто хочет что-то сказать, но не решается.

— А что, если я не буду искать эти звуки? — спросил Марк.

— Тогда они будут искать тебя, — сказал Эдгар. — Они всегда находят Резонаторов. Вопрос не в том, захочешь ли ты их слушать. Вопрос в том, готов ли ты их услышать. Потому что однажды они заговорят так громко, что ты не сможешь заткнуть уши.

Он встал, опираясь на стол. Встал медленно, с трудом — колени не слушались.

— Завтра в это же время. Лиля покажет тебе первую запись. Шаги. Если передумаешь — не приходи. Ничего не случится. Ты просто будешь слышать странные звуки до конца жизни. Как я. Как многие.

Он повернулся и медленно пошёл в глубь подвала, в темноту. Сначала его фигура ещё виднелась в полумраке, потом растворилась.

Марк остался сидеть. Лиля подошла, взяла ключ со стола и повесила его обратно на крючок, вбитый в стену.

— Он не сумасшедший, — сказала она тихо. — Я думала, что сумасшедший. Два года. Пока не услышала свой голос в плеере. Тот, который сказал «ты не виновата». Я до сих пор не знаю, чей это голос. И в чём я не виновата. Но я его слышу. И не могу забыть.

Она села на стул, который занимал дед, сложила руки на коленях.

— Завтра в семь. Я покажу тебе больницу. Там шаги. Если не боишься.

Марк посмотрел на аппараты на стеллажах. Десятки мёртвых машин, каждая из которых, возможно, хранила чей-то последний звук. Чью-то боль, чью-то надежду, чей-то крик, который никто не услышал.

— Я приду, — сказал он.

Лиля кивнула.

— Тогда купи сушек по дороге. Дед любит с маком. И не опаздывай. Он не прощает опозданий — говорит, время — единственное, что нельзя записать.

Они вышли из подвала, поднялись в архив. На улице уже стемнело. Фонари зажглись, отбрасывая оранжевые круги на мокрый асфальт.

Марк сел в машину, но не заводил. Сидел и смотрел на фасад серого здания. Потом достал телефон, набрал Аню.

— Привет.

— Привет. Ты где? — голос у неё был усталый.

— У одного старика. Консультировался по звуку.

— Ага. Молоко купил?

— Нет ещё.

— Ну купи. И картошки, если не сложно. И хлеба. И яиц.

— Хорошо.

Она отключилась. Марк убрал телефон и завёл машину.

На заднем сиденье лежала пачка сушек, которые он купил по дороге. С маком.

Он выехал со стоянки и долго смотрел в зеркало заднего вида, пока здание архива не исчезло за поворотом.

Глава 5. Правило первой ночи

Марк вернулся домой почти в десять. В руках — пакет с молоком, картошкой, хлебом, яйцами и сушками, которые купил для Эдгара, но отдавать не пришлось — старик ушёл в подвал, не попрощавшись.

В квартире горел свет. Аня сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в телефон. Рядом стоял её чемодан — маленький, ручной, тот, с которым она ездила к маме в другой город. Марк сразу заметил его, но сделал вид, что не понял.

— Привет, — сказал он, ставя пакет на стол.

Аня подняла голову. Она не плакала — Марк хорошо её знал, она вообще редко плакала, даже когда умерла её бабушка, она держалась. Но лицо было чужое. Закрытое. Как будто она уже ушла, оставив здесь только своё тело.

— Я ухожу, — сказала она.

Марк положил ключи на тумбочку. Медленно снял куртку. Ему хотелось сказать что-то правильное, но слова не шли. Они застревали в горле.

— Из-за работы? — спросил он, зная, что нет.

— Из-за тебя.

Аня отодвинула чашку. Села прямее, выпрямила спину, как перед важным разговором.

— Марк, ты последние две недели не со мной. Ты с этими... звуками. Ты сидишь в наушниках до утра, ты пропадаешь по вечерам, ты разговариваешь с какими-то странными людьми. Я не знаю, что происходит. И ты не говоришь.

— Я говорил.

— Ты сказал про шёпот. Я подумала, что это шутка. Потом — что ты переутомился. А теперь я не знаю, что думать. И не хочу знать.

Она встала, взяла чемодан за ручку. Чемодан был лёгкий — она уже отправила часть вещей в другой город? Или просто мало брала с собой?

— Я не могу жить с человеком, который ищет голоса в старых диктофонах. Это не безумие. Это выбор. Ты выбрал не меня.

— Аня...

— Не надо. — Она подняла руку. — Я не злюсь. Я просто устала. Три года мы вместе, а сейчас я чувствую себя чужой в собственной квартире. Ты здесь, но тебя нет. Ты смотришь на меня, но видишь что-то другое. Какую-то стену, или дверь, или ещё что.

Она прошла к двери, надела туфли, взяла ключи. Постояла секунду, глядя на него.

— Молоко в холодильник убери, а то прокиснет.

Дверь хлопнула. Не сильно, не со злостью. Просто закрылась.

Марк стоял посреди кухни и смотрел на пустой стул. Потом на чашку, из которой она пила. Чай ещё не остыл. Он хотел взять чашку, но рука не поднялась.

Он не побежал за ней. Не позвонил. Не написал. Стоял и слушал тишину.

В квартире стало пусто. Не потому, что ушла Аня, а потому что исчезли звуки — её шаги, её голос из душа, её дыхание во сне. Всё, что наполняло комнаты, ушло вместе с ней.

Марк сел за стол, уткнулся лицом в ладони и сидел так минут десять. Ничего не чувствовал. Пустота. Как будто из него выключили звук — такой же, как на его записях.

Потом встал, убрал молоко в холодильник, картошку в ящик, хлеб в хлебницу. Сушки оставил на столе — некуда их было девать.

Прошёл в комнату, включил компьютер, открыл проект со школой. Руки работали сами, а голова была где-то далеко.

Надел советские наушники — те самые, отцовские, в которых слышал смех. Нажал воспроизведение.

Скрежет мела. Тишина. Потом — тот же голос мамы: «Не бойся, это просто игра».

Марк снова и снова переслушивал этот кусок. Пять раз. Десять. Двадцать. До тех пор, пока слова не потеряли смысл и не превратились в шум, в шёпот, в белый шум на границе сознания.

Он снял наушники. Посмотрел на телефон. Ни одного сообщения от Ани.

И вдруг подумал: а что, если Эдгар прав? Что, если эти звуки — не просто помехи или галлюцинации? Что, если за ними действительно что-то есть? Что, если они ведут к чему-то большему, чем просто странное совпадение?

Он открыл ноутбук, зашёл на форум аудиофилов. Нашёл тему «Странные голоса на старых записях». Пролистал страниц двадцать. Ничего похожего — только советы по чистке контактов и жалобы на шумные предусилители. Кто-то писал про «эффект призрака» — когда запись накладывается на другую запись из-за плохого экранирования. Но это было не то.

Закрыл ноутбук, лёг на диван.

Не спалось.

В три часа ночи он встал, налил воды, сел к окну. За окном ни души, только фонари горят и где-то далеко лает собака. Обычный ночной город. Но Марку казалось, что он видит его впервые — таким пустым, таким беззвучным.

Он вспомнил, что сказал Эдгар: «Они всегда находят Резонаторов». Вопрос не в том, захочешь ли ты их слушать. Вопрос в том, готов ли ты их услышать.

Марк подумал о шагах. О больнице, куда Лиля обещала его отвести. О всхлипе и щелчке замка. О двойнике, который, возможно, ждёт за дверью. Ждёт именно его.

Он подумал об Ане. О том, как она смотрела на него перед уходом. Чужая. Не потому, что она не хотела понимать. А потому, что он перестал ей что-то объяснять. Замкнулся в своём мире, в своих звуках, в своих тайнах.

Может, она была права. Он выбрал не её.

Но этот выбор уже случился. И не его было вина — или вина, не важно. Важно было то, что теперь он был один. И звуки — единственное, что осталось.

Марк допил воду, лёг обратно и уснул под утро, когда небо за окном начало светлеть, а птицы запели свой первый рассветный концерт.

Проснулся он от звонка. Лиля.

— Ты живой? — спросила она. Голос бодрый, утренний.

— А что?

— Восемь часов. Ты сказал, что придёшь в семь.

Марк посмотрел на часы. Половина девятого. Проспал.

— Проспал. Извини.

— Ничего. Дед сказал, что сегодня не получится. У него дела в городе. Завтра в то же время. Жду в архиве.

— Хорошо.

— Слушай... — Лиля замолчала на секунду. — Ты как?

— Нормально.

— Аня ушла, да?

Марк не спросил, откуда она знает. Просто ответил:

— Да.

— Такое бывает. — Голос у Лили был ровный, без жалости. — Многие не вывозят. Ничего. Привыкнешь.

— Я не хочу привыкать.

— Ну, тогда не привыкай. Просто живи дальше. Звуки не ждут, пока ты решишь свои проблемы. Они приходят в своё время.

Она отключилась.

Марк встал, умылся, сварил кофе. На кухне по-прежнему стояли две кружки. Он убрал одну в шкаф. Убрал и вторую, и третью — все, кроме одной. Оставил только свою.

Потом сел за компьютер и снова открыл запись из школы.

Послушал смех.

Потом открыл шёпот со студии.

«Не ищи шаги».

Он сидел и смотрел на волновую картинку. Там не было ничего, кроме скрежета и тишины. Плоская линия, никаких всплесков, никаких аномалий.

Но он-то знал.

Он знал, что где-то там, внутри этих цифр, живут голоса. Они спрятались, затаились, но они есть. И они хотят, чтобы он их нашёл.

Марк взял телефон и написал Лиле: «Завтра в семь. Буду».

Ответ пришёл через минуту: «Договорились. Сушки не забудь. И будь вовремя — дед не прощает опозданий».

Марк усмехнулся. Это была первая улыбка за последние сутки.

Он выключил компьютер, надел куртку и вышел на улицу.

Дождь кончился. Солнце пробивалось сквозь тучи, лучи падали на мокрый асфальт, зажигая в лужах маленькие радуги. В городе шумела жизнь — машины, люди, голоса.

Марк шёл по мокрому асфальту и думал о том, что завтра, возможно, услышит шаги мёртвого человека.

И ему было не страшно.

Страшно было только то, что он, кажется, начинал к этому привыкать.

Глава 6. Больница «Тихий корпус»

Они встретились в семь, как договаривались. Лиля стояла у входа в архив, жевала сушку и слушала свой плеер. Увидела Марка — кивнула, не вынимая наушников. На ней был тот же старый свитер, что и в прошлый раз, только джинсы другие — поношенные, с выцветшими коленями.

— Готов? — спросила она.

— Не знаю.

— Нормальный ответ. Пошли. Дед сказал, что сегодня полнолуние. Говорит, в полнолуние звуки слышны лучше. Я не знаю, правда ли это, но проверять не хочется.

Она повела его не к машине, а в сторону, к остановке. Марк удивился:

— Далеко?

— Рядом. Пятнадцать минут пешком. Машину там не поставишь — дороги нет, одни ямы.

Они прошли мимо старых пятиэтажек, потом через пустырь, заросший травой по пояс, потом вдоль забора из ржавой сетки. Лиля не говорила ни слова. Марк тоже молчал. Ему не хотелось задавать вопросы — казалось, что сейчас главное просто идти, не думать, не анализировать, просто быть здесь.

Забор кончился. Дальше был асфальт, растрескавшийся, с проросшими одуванчиками и крапивой. В конце дороги стояло здание — трёхэтажное, длинное, с выбитыми окнами и облупившейся краской. Раньше, наверное, оно было белым. Теперь — серым, как всё вокруг. Серая краска отслаивалась пластами, обнажая тёмный бетон.

— Больница, — сказала Лиля. — Закрыли лет десять назад. Туберкулёзное отделение. Потом просто бросили. Городу не хватило денег на снос.

— Ты здесь была?

— Один раз. С дедом. Он искал запись шагов. Нашёл. Но не стал забирать — сказал, не его звук. Чужой. Для кого-то другого.

Она подошла к двери. Та была приоткрыта, висела на одной петле. Внутри зияла темнота.

— Фонарь есть? — спросила Лиля.

Марк достал из рюкзака маленький светодиодный фонарик. Включил — луч упёрся в тёмный коридор, выхватив из темноты кусок плиточного пола и облупленную стену.

— Идём, — сказала Лиля и шагнула внутрь.

Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то кислым — может, старыми лекарствами, а может, чем-то хуже. Пол был плиточный, местами выломан, местами залит чём-то, что когда-то было водой. Стены когда-то красили зелёной краской — теперь она шла пузырями и осыпалась при малейшем прикосновении. Тишина стояла такая, что Марк слышал собственное сердце.

— Куда? — спросил он шёпотом.

— На третий этаж. Там коридор. Дед сказал, шаги лучше всего слышны там. Что-то с акустикой — звук не затухает, а идёт по кругу.

Они пошли по лестнице. Ступеньки скрипели — Марк старался ступать тише, но звук всё равно разлетался по зданию, ударялся о стены и возвращался эхом. Лиля шла легко, почти бесшумно. На ней были кеды с тонкой подошвой.

На втором этаже Марк заметил открытую дверь. Заглянул — палата. Кровати ржавые, матрасы сгнили, на полу осколки стекла и старые газеты. На стене что-то было написано маркером, но разобрать было невозможно — буквы расплылись от влаги.

— Не отвлекайся, — сказала Лиля. — Дед говорил: если отвлечёшься, звук уйдёт. Он не ждёт.

— Я не отвлекаюсь.

— Отвлекаешься.

Она пошла дальше. Марк за ней.

Третий этаж встретил их темнотой — окна здесь были заколочены фанерой, и даже дневной свет не пробивался. Марк включил фонарь, повёл лучом по коридору. Длинный прямой рукав, двери по обе стороны. В конце — тупик. Стена.

— Дед сказал: нужно встать в центре, — сказала Лиля. — Ровно в полночь. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

— Так сейчас только восемь.

— Я знаю. Придётся ждать. Дед говорил, что терпение — это половина успеха. Вторая половина — умение слушать.

Марк посмотрел на часы. Четыре часа до полуночи. В заброшенной туберкулёзной больнице. На третьем этаже. С девушкой, которую он знает два дня.

— У тебя есть план на эти четыре часа? — спросил он.

— Сидеть тихо, — ответила Лиля. — И не шуметь. Я серьёзно. Звуки здесь живут свои жизнью. Если мы будем мешать, они уйдут. И не вернутся.

Она села на пол, прислонилась к стене. Достала из кармана свой плеер, надела наушники. Марк остался стоять.

— Ты серьёзно?

— А что делать? Пойдём гулять по этажам? Найдём трупы? Не хочу.

Марк вздохнул. Сел напротив. Достал телефон — сети не было. Достал рекордер, проверил заряд.

— А почему именно здесь? — спросил он. — Почему шаги в этой больнице?

— Дед сказал: потому что здесь человек три года ходил по кругу. В психиатрии держали. В одиночке. Каждый день — туда-обратно, туда-обратно. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Как маятник.

— Откуда он знает?

— У него есть записи. Старые, с катушек. Голос врача, который вёл карту. Тот рассказывал. Дед собирал эти записи по всему городу — выкупал на барахолках, забирал из закрытых архивов. У него целая библиотека чужих смертей.

Лиля сняла один наушник, чтобы слышать Марка.

— Пациента звали Глеб. Он не был опасным. Просто замкнулся. Перестал говорить. Врач написал: «Больной ходит по палате, повторяя одни и те же движения. Похоже на ритуал». Через три года Глеб умер. От остановки сердца. В тот день, когда впервые попытался выйти за дверь.

— И его шаги остались?

— Дед говорит — да. Не все, конечно. Только один день. Тот, когда он решился выйти. Когда его сердце не выдержало.

Марк помолчал. История была жутковатой, но он уже привык. После Эдгара, после школы, после шёпота в студии — эта больница казалась просто следующим пунктом. Следующей остановкой в поезде, который уже не остановить.

— А ты? — спросил он. — Почему ты не пошла на свои звуки? Не только из-за страха. Что-то ещё?

Лиля не ответила сразу. Откусила сушку, прожевала. Посмотрела в темноту.

— Потому что мой голос сказал «ты не виновата». Я не знаю, в чём я не виновата. Но вдруг это неправда? Вдруг я всё-таки виновата? А голос — это просто... способ меня обмануть. Заставить открыть дверь.

— Зачем?

— Не знаю. Может, чтобы я осталась там. Как Глеб. Как Алиса. Дед говорит, нельзя доверять этим звукам. Они не врут, но и правду не говорят. Они просто есть.

Она снова надела наушник. Давая понять, что разговор окончен.

Марк не настаивал. Он сидел, смотрел на луч фонаря, который упирался в потолок, и слушал тишину. Иногда где-то далеко что-то скрипело — то ли здание оседало, то ли мышь пробежала, то ли шаги. Чьи-то шаги.

В половине одиннадцатого Марк достал свой плеер — обычный, не магический — и включил музыку. Тихо, чтобы не мешать Лиле. Она сидела с закрытыми глазами, и Марк не был уверен, спит она или просто слушает свои тайные звуки.

В одиннадцать он встал, размял ноги. Прошёлся по коридору — но недалеко, чтобы не потерять из виду свет фонаря, который оставил на полу у Лили. Стены были голые, без табличек, без следов жизни. Только иногда попадались дыры от гвоздей — кто-то когда-то вешал здесь расписания, графики, портреты вождей.