Зарима Гайнетдинова Последние из Энары. Книга 1

Глава 1. ПАДЕНИЕ

За тысячу световых лет от Земли, в тисках умирающей солнечной системы, теплилась последняя искра жизни. Система была обречена: первое солнце, родное и теплое, давно потухло, обратившись в холодного белого карлика – призрака былого величия. Второе – искусственное, созданное в отчаянной попытке древних энараицев, – отбрасывало на четыре безжизненные планеты призрачное рубиновое сияние. Оно не согревало, а лишь освещало агонию, как прожектор над смертным одром.

Жизнь уцелела лишь на двух спутниках газового гиганта, что вечно купался в этом кровавом свете. Один из них, словно слеза изумруда в оправе из тьмы, звался Энарой.

Энараицы были народом-отголоском, живым напоминанием о мире, где сила служила созиданию. Внешне они почти не отличались от людей далекой голубой планеты, но их глаза выдавали иное происхождение. В полумраке родного мира они светились: у простолюдинов – ярко-синим, словно кусочки полярного льда, а у королевских кровей – пронзительно-зеленым, холодным и чистым свечением изумруда. Это была не просто метка – это была видимая душа, источник их могущества. Им не нужны были лампы; в ночи они видели так же ясно, как и днем, читая тепловые следы и потоки энергии.

– Но главным их наследием была Стихия – врожденная сила, пронизывающая плоть и дух. Она определяла судьбу с рождения. Общество делилось не по богатству, а по дару:

– Силачи, чьи мускулы впитывали энергию камня, возводили города из циклопических глыб одним усилием воли.

– Связисты ткали незримую паутину телепатии, объединяя умы в единый Разум-Совет.

– Заступники взмахом руки возводили невидимые щиты, способные остановить лавину или сдержать удар звездолета.

– Следопыты стирали расстояние, их мысленный взор прокладывал туннели в пространстве, куда они переносили себя и других.

– Воины же повелевали самой материей: огонь рождался в их ладонях, вода собиралась из пара, земля сжималась в снаряды, а лед мгновенно сковывал всё вокруг.

А вот на втором спутнике, ведомом по орбите искусственным солнцем, притаилась Некрус. Это была не планета-сестра, а первый разведчик, семя неумолимой воли. Планета-паразит, разумный и голодный, созданная неведомой и бездушной технологией. Её поверхность, подобная застывшей язве, пожирала излучение, обращая его в тягучий, красный свет – сигнальный маяк для тех, кто ждал в глубинах космоса. Этот свет душил всё живое.

Они не нападали с армиями – они действовали как болезнь. Некрус, как космический вампир, начал высасывать самую суть Энары – её энергетическое поле, её силу. Сначала засохли Великие Леса-Сады, где деревья пели на ветру хрустальными листьями. Потом реки, живые артерии планеты, обратились в пыльные рвы, а озера – в белые соленые пустоши. А потом энараицы с леденящим ужасом заметили, что их дети рождаются тихими и слабыми, а древняя Стихия в них блекнет, чахнет, словно растение без солнца. Силачи едва поднимали камень, Воины рождали лишь жалкие искры и брызги. Нация вырождалась на глазах.

В царстве Понара, где некогда цвели радужные цветы и текли реки нектара, теперь был лишь потрескавшийся солончак под вечно багровым небом. Здесь, в кристальном дворце, чьи стены потели от влажности, которой больше не существовало, правил король Аргон с королевой Ксеей. Их сын, шестилетний Андер, с уже черными, как смоль, волосами и глазами, в которых лишь изредка пробегали зеленые искры – признак дремлющей, нераскрытой силы, – был живым памятником утраченной красоте. Он помнил запах цветов. И это воспоминание было острее любой боли.

В царстве Домна, земле тысячи озер, от былого великолепия остались лишь призрачные отблески на стенах дворца да белые, как кость, следы соли на дне каменных чаш. Здесь, в зале, где когда-то били фонтаны, теперь царила тишина, нарушаемая лишь шепотом отчаяния. Правили король Парон и королева Эвен. Их дочь, годовалая принцесса Элая, была их последней молитвой, обращенной к ушедшим богам. Её волосы были чернее космической пустоты, а глаза – уже тогда сияли тем самым чистым, весенне-зеленым светом, что говорил о невероятной силе, дремлющей в хрупком теле. Она еще не говорила, но её смех заставлял мерцать кристаллы в стенах.

В ночь Великого Равновесия, когда кровавый диск искусственного солнца Некруса впервые сравнялся на небе с холодным, мертвым диском белого карлика, Совет последней надежды собрался в подземном святилище, куда еще не просачивался губительный свет. Был совершён древний, почти забытый обряд «Священного Сплетения». Руки жрецов, светясь голубым, соединили над спящими детьми тончайшие нити астральной энергии. Души Андера и Элаи, последние чистые родники королевской крови, были связаны незримыми, нерушимыми узами. Их союз должен был стать семенем возрождения. Но не здесь. Не в этой могиле.

– Они должны уйти, – голос короля Аргона звучал как скрежет камня о камень. – Пока Некрус не высосал из них самую возможность дышать.

– Куда? – прошептала королева Эвен, прижимая к груди дочь.

– Туда, где светило не знает алчности, – ответил верховный жрец, указывая рукой в свод, где в искусственной проекции мерцала далекая, одинокая голубая точка. – Они зовут её… Земля.

Когда кровавый свет, словно языки пламени, начал лизать шпили кристального дворца, две серебристые капсулы, похожие на саркофаги для живых, тихо закрылись с едва слышным шипением. В одной, сжав в крошечном кулачке амулет в виде льва – герб Понары, держал Андер. Его глаза, полные немого вопроса, были устремлены в темноту. На его шее браслет-маскировщик тускло мерцал, настраиваясь на частоты чужого мира. В другой, безмятежно спящая, укутанная в мягкое сияние, – Элая. Этот кулон, как и браслет Андера, был не просто украшением – древние технологии Энары были заточены на защиту и подавление. Они маскировали биоритмы хозяев и сдерживали буйную юную Стихию до времени, когда разум будет готов её принять. Или пока их энергия не иссякнет.

Корабль «Последний Вздох», больше похожий на погребальную ладью, чем на ковчег спасения, содрогнулся и рванул с орбиты. Он не летел – он падал в бездну, отчаянно целясь в едва заметную точку жизни в чёрном бархате космоса. За ним, как похоронный салют, вспыхнули и погасли огни защитных щитов Энары. Планета осталась одна наедине со своим палачом.

А в безмолвии, нарушаемом лишь гулом двигателей, в сознании шестилетнего принца запечатлелся навсегда голос отца, переданный по последней телепатической связи:

– Запоминай, сын. Ты – кровь Понары. Твоё кольцо – твоя маска и твой ключ. Твоя цель – выжить. Найти её. Защитить. Пока не придет время. Это наш последний долг. Это твоя судьба.

Потом связь оборвалась. Осталась только вибрация, холод капсулы и далекий, одинокий огонек голубой звезды, к которой они неслись, чтобы стать чужими. Чтобы однажды, возможно, вспомнить, кто они.

Нефтекамск, Республика Башкортостан. Глухая ночь на выезде в сторону Камы.

Ночь под Нефтекамском была не просто тёмной – она была густой, вязкой, как чёрный мёд. Александр вёл свою потрёпанную «Ладу-Приору» по пустынной дороге, ведущей в сторону Камы. Рядом, укутавшись в плед, дремала Маша. В салоне пахло хлебом, привезённым из гостей у родни, и усталостью долгого дня. Это была их тихая, обжитая жизнь – отставной майор полиции и школьная учительница, возвращающиеся в свой дом в Ташкиново.

Первой нарушила тишину не вспышка, а тишина внутри звука. Радиоприёмник, тихо бубнивший народную песню, захрипел и умер, словно ему перерезали горло. Одновременно погасли все приборные огни. Машина, на миг ослепшая, качнулась.

– Саш? – испуганно проснулась Маша.

– Не знаю, – буркнул Александр, инстинктивно крепче сжимая руль.

И тогда это случилось.

Сначала небо на юго-востоке, за лесом, вздыбилось. Не раскололось молнией, а именно вздыбилось, будто гигантская невидимая рука отдернула там черный занавес, а из-под него хлынуло молоко, смешанное с электрической синевой. Свет был холодным, беззвучным и абсолютно чужим. Он не осветил поле – он прожег на нём тень на долю секунды, отпечатав на сетчатке каждый сучок каждой обледеневшей берёзы.

– Господи… – выдохнула Маша, вцепившись в ручку двери.

Александр даже не думал. Нога сама ударила по тормозам. Машину занесло, резина взвыла по мокрому асфальту. Он вырулил, остановился на обочине, сердце колотилось где-то в горле. Это была не авария. Не гроза. Это было Нечто.

И пока они сидели, заворожённые, на юго-востоке, там, где угас первый свет, вспыхнуло второе. На этот раз – огненным, яростно-красным шаром, который на миг повис, как второе, гневное солнце, и рухнул за горизонт, оставив в небе медленно тающую багровую полосу.

Два удара. Два сигнала. Беглец и преследователь.

– Саш, поехали, прошу тебя, – голос Маши дрожал, в её глазах стояли слёзы паники. – Мороз, ночь… Может, военные учения…

– А если там люди? – его собственный голос прозвучал тихо, но с той железной интонацией, которую она знала слишком хорошо. Тон, не терпящий возражений. Тон, который когда-то отправлял его на засады и штурмы. – Что, если кто-то врезался? Или… хуже.

Он открыл дверь. Ледяной воздух января ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Из темноты над полем тянуло странным запахом – озоном и гарью, как после мощного короткого замыкания, смешанным с чем-то сладковато-металлическим.

– Звони в 112, – бросил он через плечо, уже вылезая из машины. – А я гляну.

Он не пошёл, он побежал, пригнувшись, словно на линии огня, по краю замёрзшего поля. Старый, верный фонарь выхватывал из тьмы кочки и колеи. И вот он увидел.

Не воронку. Шрам. Длинную, дымящуюся полосу выжженной и перепаханной земли, будто по полю прошёл раскалённый бороной до адских глубин. И в конце этого шрама…

Гладкая, серебристая капсула, размером с детскую ванночку, вся покрытая узорчатым инеем и дымящаяся лёгким паром. Она не походила ни на что земное – линии были слишком плавными, материал отливал странным, глубинным блеском. Никаких опознавательных знаков. Никаких номеров. Тишина.

Сердце Александра ёкнуло знакомым толчком – не страх, а та самая профессиональная мобилизация, когда разум отступает, давая дорогу телу и долгу. Всё лишнее отсекалось. Оставалась цель: дойти, проверить, помочь.

Он подбежал, отыскал на корпусе едва заметную линию-шов. Надавил. С глухим, похожим на вздох шипящим звуком крышка отъехала.

Из клубов холодного, неестественно белого пара на него смотрели два огромных, полных абсолютного, животного ужаса глаза. Тёмно-карие. Мальчик. Лет шести. Черноволосый, в странном лёгком комбинезоне, похожем на одежду пилота или… скафандр. Он сжался в комок, дрожал, но не плакал. Молча. Его взгляд, дикий и потерянный, метнулся за спину Александра, в чёрную пустоту поля, с безумной, слепой надеждой.

– Эй, дружок… Всё, вылезай, сейчас, – Александр попытался сделать голос мягким, протянул руку, но сам звук слов, видимо, был чужим и пугающим.

Мальчик выпрыгнул из капсулы с неестественной, кошачьей ловкостью и рванул прочь. Не в сторону дороги, к огням и людям. Вдоль борозды, туда, куда летел след. Он что-то искал. Бежал, спотыкаясь о мёрзлые кочки, обшаривая взглядом каждый тёмный силуэт, каждую вмятину в почве. В его молчании была отчаянная, всепоглощающая цель.

– Стой! Куда?! Там опасно! – крикнул Александр, бросаясь в погоню. Лёд хрустел под сапогами. Инстинкт. У него инстинкт – найти своего.

Он нагнал его легко, схватил за плечо. Мальчик вырвался с силой, которой не могло быть у ребёнка, и чуть не сбил Александра с ног. В конце концов, бывший майор обхватил его сзади, крепко, но не больно, прижал к себе, пытаясь заглушить мелкую, беззвучную дрожь своим теплом.

– Тихо… Тише… Всё кончилось. Никто тебя не тронет. Ты в безопасности, слышишь? В безопасности.

Мальчик замер. Его дыхание, частое и прерывистое, било Александру в грудь. Он не понимал слов. Но, кажется, понял тон. Доверился силе этих рук, которые не причиняли боли, а просто держали, не давая развалиться на части.

– Как тебя зовут, солнышко? – спросила подбежавшая, запыхавшаяся Маша, снимая с себя большой пуховый платок и закутывая в него мальчика с головой. Её глаза, полные слёз, уже смотрели на него не со страхом, а с тем мгновенным, материнским смятением, что стирает все вопросы «почему» и «откуда». Её мир сузился до этого маленького, дрожащего комочка под звёздами.

В ответ – только молчание и пристальный, изучающий взгляд. Взгляд, который видел слишком много для своих лет. Взгляд, который уже успел увидеть конец света.

Сирены. Они вонзились в ночь, разрывая её на лохмотья, и принесли с собой странное облегчение – теперь он был не один. Синие огни заливали поле, превращая сюрреалистический кошмар в протокол. Прибыл наряд – в основном свои, нефтекамские. Александр узнавал лица даже в мерцающем свете: вот Серёга, вот молодой Володя, которого он когда-то брал в первую засаду. Они оцепляли место, тыкая лучами фонарей в дымящуюся землю, и на их лицах был не профессиональный интерес, а недоумение, граничащее с суеверным страхом.

Александр стоял в стороне, не выпуская из рук мальчика, закутанного теперь в пуховый платок Маши. Ребёнок уже не дрожал, но его тело оставалось напряжённым, как струна перед разрывом. Он молча наблюдал, как люди в униформе ходят вокруг его капсулы, трогают её, щёлкают фотоаппаратами. В его тёмно-карих глазах не было детской растерянности – был аналитический холод, слишком взрослый и слишком уставший для шестилетнего. Он не плакал. Он оценивал обстановку.

К ним, стараясь не спугнуть ребёнка, подкрался старший оперативник Игорь, бывший подчинённый, а теперь – начальник смены. Лицо Игоря было не просто озадаченным – оно было сосредоточенно-серым, как небо перед градом.

Игорь видел эту ярость в глазах бывшего командира. Он потёр переносицу, устало вздохнул.

– Саш, тут логика простая: Капсула не могла прилететь одна. След тянется дальше, в ту сторону. – Он кивнул в темноту, куда убегал мальчик. – Ребята уже пошли прочёсывать с фонарями. Если там ещё кто-то…

Он не договорил. В его рацию хрипло прозвучал голос, заглушаемый ветром: «Игорь, тут… в кустах, метров триста. Вторая. Сильно разбита. Внутри… ребёнок. Девочка, совсем кроха. Дышит.»

Игорь закрыл глаза на секунду, словно принимая на себя тяжесть этой новости, потом посмотрел на Александра.

– Нашли. Вторая капсула. Девочка. Годовалая. Жива.

Сердце Александра сжалось в ледяной ком. Он тут же вспомнил, как мальчик рвался не к дороге, а вдоль борозды, отчаянно шарил взглядом по темноте. Он искал её.

«И что с ней будет?» – голос у него сорвался на хриплый шёпот. Вопрос был риторическим. Он знал ответ. Они оба знали.

«Скорая заберёт. Дом малютки в Уфе. Потом – система, – Игорь ответил без прикрас, глядя прямо в глаза Александру. – Но слушай меня, как старого друга, а не как опера. Тебе одного хватает. Одного мы ещё можем протолкнуть через опеку, пока неразбериха, пока все смотрят на тот лес и на того… кто сбежал. Мы можем сделать вид, что просто выполняем стандартный протокол для одного найденного ребёнка. Но двоих? Это уже сигнал. Это пристальное внимание, комиссии, лишние вопросы. Москва может очнуться и сказать: «А, так у вас там двое необычных детей с места падения? Везите-ка их обоих к нам». Ты этого хочешь для них? Для неё?»

В груди у Александра разорвалось что-то тяжёлое и чёрное. Он посмотрел на мальчика, который доверчиво (или просто от бессилия) приник к нему, потом мысленно представил ту, другую, крошечную девочку в разбитой капсуле, которую вот-вот увезут в неизвестность. Он давал клятву молча: спасти того, кого смог дотянуться. А для той, второй… он будет надеяться. Надеяться, что система окажется не такой бездушной. И главное – он должен разорвать эту связь здесь и сейчас. Для их же безопасности. Лучше пусть мальчик думает, что девочка погибла. Лучше чистый старт, чем бесконечные, опасные поиски, которые привлекут внимание и того, кто сбежал, и тех, кто его ищет.

– Её увезут в Уфу, а его… мы заберём? – переспросила Маша, её голос дрожал, но в нём уже звучала та же стальная решимость, что и у мужа.

– Да, – твёрдо сказал Александр, глядя в глаза Игорю. – Я беру его. Сегодня. Сейчас.

– Тогда слушай план, – Игорь понизил голос почти до неслышного. – Тебе надо уехать до того, как вторую капсулу начнут грузить и оформлять. Чтобы он не увидел. Чтобы в протоколах они прошли как два разрозненных инцидента. Действуй через Татьяну. Я со своей стороны замну всё, что смогу. Бумаги оформятся как на обычного подкидыша, найденного у дороги. Не здесь. В километре отсюда. Понял? Твоя история – вы ехали, увидели потерявшегося ребёнка у обочины. Всё.

В этот момент со стороны леса донёсся нарастающий рокот мощных двигателей. На дорогу, разбрызгивая грязь, вынырнули три чёрных микроавтобуса без опознавательных знаков. Из них вышли люди в тёмной экипировке. Их движения были быстрыми, чёткими, без суеты. Они даже не взглянули на группу у капсулы. Их взоры были прикованы к лесу. Охотники вышли на тропу.

– Видишь? – тихо сказал Игорь. – Им не до нас. У них своя дичь. У нас – своя, и она требует скорости.

Александр кивнул, крепче прижимая к себе мальчика. Он только что принял первое в этой новой, страшной войне тактическое решение. Разделить силы, чтобы сохранить хоть часть. Он спасёт этого солдатика, попавшего на чужую планету. А за того, другого солдатика, он теперь будет нести тихую, вечную вину.

Маша уже звонила его сестре Тане, торопливо и сбивчиво объясняя ситуацию. «Да, у дороги… Да, один… Испуганный, молчит…»

Александр же смотрел, как чёрные фигуры растворяются в предрассветном лесу, и думал о том, что где-то там, в этой же темноте, бродит кто-то ещё. Тот, кто прилетел убивать.

А мальчик в его руках вдруг поднял голову и уставился в ту же сторону, в чащу. Не на людей, а глубже, туда, откуда доносился приглушённый лай собак. Его глаза, такие тёмные и бездонные, на миг, показалось Александру, сузились. В них промелькнуло не детское любопытство, а оценка угрозы. Или это просто померещилось в синем свете мигалок?

Но когда Александр моргнул, в глазах ребёнка снова была только ночь. И тихое, всепонимающее отчаяние, смешанное с усталостью, наконец, начало брать верх. Его веки медленно сомкнулись.

– Саша, скорая для вида подъедет через пять минут, – Игорь говорил быстро, по-деловому. – Садись с ним в свою машину. Сейчас. Маша, ты с ними. Я здесь останусь, всё подгоню. Татьяна встретит вас у больницы.

Александр не спорил. Он, всё ещё держа на руках почти спящего мальчика, двинулся к своей «Ладе». Маша бежала рядом, накрывая их обоих платком, словно пытаясь укрыть от всего мира, от этой ночи, от невидимых глаз. Они усадили ребёнка на заднее сиденье, Маша забралась рядом, чтобы он мог прилечь. Его глаза были закрыты, но дыхание ещё не стало ровным – короткое, прерывистое, будто он всё ещё бежал во сне.

В зеркало заднего вида Александр видел, как вдали, в поле, зажглись новые фары – скорая, подъехавшая к месту второй находки. Его пальцы судорожно сжали руль. Он уезжал. Он оставлял её. Глотая ком в горле, он повернул ключ зажигания. Мотор заурчал, заглушая тихий всхлип Маши.

Они выехали на трассу и взяли курс на Нефтекамск, оставив позади синие огни, чёрные силуэты и шрам на поле. В салоне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя. Рассвет, грязно-серый и холодный, полз по краю неба, не принося утешения.

В приёмном покое районной больницы их ждала Таня – хрупкая женщина с умными, усталыми глазами за очками и папкой документов в руках. Она уже договорилась с дежурным врачом – спокойным, профессиональным тоном, с ссылками на инструкции.

– Временная опека по заявлению, – объясняла она брату шёпотом, пока врач осматривал мальчика. – Основания: ребёнок найден в состоянии психологического шока, привязался к очевидцам, резкая смена обстановки может усугубить травму. Место находки – участок трассы в семи километрах от того поля. Всё чисто.

Александр кивал, почти не слыша слов. Он смотрел, как врач, качая головой, фиксирует в карте: «…физическое состояние удовлетворительное, признаки истощения и шока… речь отсутствует…» Мальчик терпел все процедуры молча, его взгляд был устремлён в одну точку на стене, далёкий и пустой. Он выдавал им ту версию себя, которую они хотели видеть: травмированного, потерянного ребёнка. И лишь изредка, когда думал, что на него не смотрят, его взгляд метался к закрытой двери, будто ожидая, что она вот-вот откроется.

Но дверь открылась лишь для того, чтобы впустить Татьяну с подписанными бумагами. Это было почти чудо бюрократической ловкости и человеческой солидарности в маленьком городе. Ребёнок, теперь уже официально Андрей, был передан под временную опеку Александра и Марии Ивановых.

Когда они выводили его из больницы, утро уже вступило в свои права. На стоянке, залитой бледным зимним солнцем, стояла их «Лада» и… пустое место, где час назад могла бы стоять вторая скорая. Её уже не было. Девочку уже увезли.

Мальчик – Андрей – на мгновение замер на ступеньках, вглядываясь в даль. Его лицо оставалось непроницаемым, но маленькая рука в руке Маши вдруг судорожно сжалась. Он почувствовал. Чувствовал, что что-то важное, последнее, что связывало его с прошлой жизнью, исчезло. Словно оборвалась невидимая нить.

Александр увидел это. И его сердце, уже истерзанное за эту ночь, сжалось ещё сильнее. Он положил руку на плечо мальчика.

– Поехали домой, сынок, – сказал он, и это слово вырвалось само, естественно и страшно. – Всё позади.

Они поехали. К маленькому дому в Ташкиново, к печке, к пирогам, к новой жизни, построенной на фундаменте тихой лжи и великой, жгучей надежды. Александр смотрел в зеркало на бледное личико на заднем сиденье и давал новую клятву. Он вырастит из него сильного человека. А однажды, когда-нибудь, он найдёт в себе силы рассказать ему всю правду. И попросить прощения.

А в опустевшем поле под холодным утром люди в чёрном уже грузили в закрытый фургон первую, нетронутую капсулу. Вторая, разбитая, уже была внутри. В лесу лаяли собаки, а с вертолёта, висевшего в сером небе, на землю передавали тепловые карты. Охота на того, кто сбежал, началась всерьёз.

И в доме малютки на окраине Уфы, в стерильной тишине медицинского бокса, крошечная девочка с глазами цвета ночного океана наконец заснула, сжимая в кулачке чужую, грубую простыню. Её кулон, тусклый и холодный, лежал на груди. Её судьба была вписана в журнал учета. Строка № 347. Имя: Лина. Происхождение: неизвестно.

Две капсулы. Две судьбы. Одна тайна. И война, что пришла за ними издалека, только сделала свой первый, невидимый виток на новой земле.

Четыре года, проведённые в тёплом, пахнущем пирогами и свежим деревом доме в Ташкиново, стёрли из Андера лишь внешние черты принца. Русский язык он освоил до мельчайших нюансов, хоть и не мог избавиться от едва уловимого гортанного акцента, который делал его речь немного певучей. Он стал Андреем для всего мира – для соседей, для учителей, для приёмных родителей, которых он всей душой полюбил как отца и мать.

Но внутри, в самой сердцевине его существа, оставался Андер, наследник трона Понары. И этот внутренний стержень делал его не по годам серьёзным, сосредоточенным. Он схватывал всё на лету, особенно то, чему учил его Александр: приёмы рукопашного боя, сборка-разборка оружия, терпение на охоте. Старый майор гордился сыном, но порой ловил на нём взгляд, полный такой далёкой, взрослой тоски, что мороз пробегал по коже.

Но самой важной наукой, которую давал ему Александр, была не школа и не бокс. Это была охота. Не ради добычи, а ради тишины. Ради того состояния, когда мир сжимается до мушки на стволе, до белого облачка дыхания на морозном воздухе и до едва уловимого шороха в кустах.

– Смотри, Андрюха, – шептал Александр, затаившись с ним в скрадке на опушке леса под Ташкиново. Рассвет только занимался, окрашивая иней в розовый цвет. – Ружьё – это продолжение руки. А рука – продолжение глаза. Не дёргайся. Чувствуй дыхание. Оно должно быть как у снайпера: раз, пауза, два.

Андрей кивал, впитывая каждое слово. Он видел в отце не просто наставника, а воина, чьи уроки когда-нибудь могут спасти ему жизнь. Александр показывал, как плавно взвести курок, как совместить целик и мушку, чтобы они легли в одну линию с затаившейся вдалеке куропаткой.

– Сердце колотится? – спрашивал Александр, видя, как напряжён мальчик.

– Да, – признавался Андрей.

– Успокой его. Дыши глубже, медленнее. Представь, что ты камень. Холодный и тяжёлый.

Андрей закрывал глаза на секунду. И делал нечто, чему его не учил никто на Земле. Он погружался внутрь себя. Туда, где в темноте гулко и часто бился его пламенный, инопланетный мотор – сердце. Он не просто слушал его. Он приказывал.