Litres Baner
Прощание с «Императрицей»

Юрий Иваниченко
Прощание с «Императрицей»

© Иваниченко Ю.Я

© Демченко В.И., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Первая мировая война.

«Война моторов».

«Война миллионов».

Война «внутреннего сгорания».

Война, в которой сгорели четыре империи…


Воинская присяга русской Императорской армии

«Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Его Императорского Величества государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всём стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же Его Императорского Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным надо мною начальником во всём, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и всё по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства и дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всём так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному офицеру (солдату) надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение сей клятвы целую слова и крест Спасителя моего.

Аминь».

Великая война Ивановых
(Восстановлено по приходским книгам)

Иванов Иван Иванович, 60 лет, антрополог, экстраординарный профессор Санкт-Петербургского, то есть теперь Петроградского университета. И, по случаю, – этнограф. По учёному званию – надворный советник. Никакого отношения к военному делу не имеет.

Всё чаще, кутаясь в плед, он подолгу задерживается не в кабинете, а в гостиной, в кресле-качалке против коридора к входной двери, ожидая вестей о беспокойном своём потомстве. Жена его Елизавета, в девичестве Коваль (1860–1897 гг.), умерла при родах младшего сына.

Сыновья и дочери:

Вадим Иванович Иванов, 36 лет, лейтенант флота, старший артиллеристский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин», после – командир 152-мм палубной батареи броненосца «Евстафий». Был тяжело контужен в бою «Евстафия» с германским крейсером «Гебен», оперирован самим Н.Н. Бурденко, для чего был вывезен на Северо-Западный фронт[1]. Теперь, после госпиталя в Курляндии, с которым едва не угодил в плен, снова в строю. В Севастополе его ждёт законная жена Арина – та самая внучка командора Севастопольского яхт-клуба.

Кирилл Иванович Иванов, 30 лет, уже старший лейтенант Императорского военно-воздушного флота и начальник авиационной службы связи Черноморского флота. Прославившись едва ли не случайным потоплением германской подводной лодки, был представлен Его Императорскому Величеству и награждён. Несколько зимних месяцев он тогда провёл в Царскосельской авиашколе в качестве инструктора.

По пути в Севастополь не преминул ввязаться в «Курляндскую» историю, получившую продолжение, вполне достойное шпионского романа[2]. И хоть довольно-таки геройски – посредством «петли Нестерова» – расправился с главным его злодеем, но за это уже награждён не был, по крайней мере явно, – величайшей секретности было дело.

В деле этом поучаствовал и младший из братьев Ивановых – Василий – юноша 18 лет, вчерашний курсант «Отдельных гардемаринских классов», но сегодня уже мичман. Притом что свой подлинно боевой путь умудрился начать он в полевой артиллерии, проявив вполне мальчишескую строптивость, – сбежал после несостоявшегося «практического плавания» в действующую армию. Откуда был возвращён едва не за ухо старшими братьями, даром что уже с солдатским Георгием на френче вольноопределяющегося подпрапорщика.

Теперь же, получив наконец-таки мичманские погоны из рук самого генерал-квартирмейстера Кронштадта, готовится отбыть переводом в Севастополь. И, пожалуй, впервые в жизни со стыдом сознаёт, что «не рвётся». Вернее, разрывается между мечтами «о подвигах, о доблести, о славе» и сводящей с ума улыбкой девицы Нелидовой…

Дочь профессора Ивана Ивановича Варвара, выпускница Петербургских Фребелевских курсов, уже 24 лет, – и уже вряд ли когда детская воспитательница. После севастопольских «каникул», едва не стоивших ей жизни во время бомбардировки города немецким линейным крейсером «Гебен», вернулась в Петроград, и тут оказались её «воспитанники» отнюдь не детьми, а куда старшими. Агитированная другими курсистками, Варвара теперь преподаёт начальную грамоту в рабочей школе на Литейном и тут же вместе со своими учениками, едва разучившими «яти», постигает азы политэкономии.

Экстраординарный профессор Петроградского университета И.И. Иванов на это неодобрительно качает головой, но молчит, так что вполне возможно, что лысеющую голову его приводит в действие кресло-качалка или вовсе нервы. А вот неизменная семейная прислуга Глаша – та в голос молит, чтобы в квартиру не явился полицмейстер с обыском.

Приёмная профессорская дочь Кира ведёт себя весьма предосудительно: наряжается бог весть как и пропадает на подозрительных квартирах, где читает стихотворения, за которые, впрочем, не в полицейский участок волочь следует, а пожалуй что в «жёлтый дом». Ей уже двадцать два.

Привезённая с Алтая как довольно неожиданная находка антропологической экспедиции батюшки, она в последнее время вдруг заинтересовалась своим происхождением – и это тревожит. Неровён час, выкинет какой-то фортель в порядке генеалогических изысканий, но непременно с жертвами и разрушениями, – что тогда? С барышни, сумевшей в буквальном смысле угнать паровоз и съездить на нём в тыл к немцу (Кира также поучаствовала в «Курляндской авантюре»), – станется.

Брат профессора, Алексей Иванович, статский советник, выходец из Инженерного замка[3], у него свой кабинет на Дворцовой площади в министерстве Сазонова. И, судя по всему, кабинет в широком, «британском» смысле – как «кабинет» дипломатической разведки. Вообще-то иностранной разведкой у нас занимается всяк кому не лень: от «Особого делопроизводства» у генерал-квартирмейстера Генерального штаба и вплоть до наблюдательного иеромонаха Святейшего синода – но все они, так или иначе, действуют через дипломатические представительства за рубежом. А тут и Алексея Ивановича всевидящее око…

Так что неудивительно, что и в недавней шпионской истории Алексей Иванович был едва ли не главным лицом, но, как «Бог из машины», – почти не покидая заоблачного своего кабинета.

Вот только всё никак не удаётся «всевидящему оку» статского советника узреть, где сын его Николай, 27-летний гвардии пехотный капитан, что пропал без вести ещё при окружении пехотного корпуса 10-й армии Северо-Западного фронта…

Николай Иванов

Августовские леса, февраль 1915-го

– Что у нас с боеприпасом?..

Перемахнув через поваленный ствол вековой сосны, изгрызенной пулями точно шашелем, капитан Иванов скатился в яму от вывороченных корней к бурым от грязи сапогам пулемётчика, засевшего на краю бурелома.

– С боеприпасом что? – раздражённо переспросил пулемётчик, не оборачиваясь. – Погоди-ка трошки, ваш благородие… Ось…

«Максим» со снятым броневым щитком затрясся, поводя чуть ли не вкруговую рифлёным кожухом ствола.

– Ось…

В ответ участились было хлопки немецких «маузеров», гортанно выкрикнул что-то грозное офицер поодаль в заснеженной чаще, но, перекрывая и его, и всю привычную какофонию боя, раздался чей-то почти бабий похоронный вой с причитанием, которое «максим» поспешил обрезать, резко довернув в ту сторону круглым рыльцем. Иванов закашлялся пороховым дымком. Посверкивая металлом, гильзы, как нищенские медяки, посыпались на фуражку капитана, на погоны без звёздочек с одной только красной дорожкой.

Отодвинувшись, Николай утёр лицо фуражкой, обмякшей без каркаса по вынужденной фронтовой моде. Лицо широкое, мягких черт, добродушное, с наивно вздёрнутыми бровями, – недаром острая на язычок кузина дразнилась: «Матрёшка с ушами». Уши-то, да – характерная для всех Ивановых примета. Потом, правда, когда уши отступили на задний план портрета под фуражкой и в военном мундире, Варя стала поправляться: «С усами». Теперь уж, в ссадинах от еловой щепы, выбитой пулями, в медном пороховом загаре и копоти, скорее: «Злая матрёшка»…

 

Пулемёт замолчал, словно допечатал на «ундервуде» приговор до последней победной буквы.

– Ось теперь усё, ваше благородие, – со странным каким-то злорадством доложил пулемётчик, рыжеусый вахмистр в синих штанах с лампасами. – Гэть нэма патронив.

Капитан безразлично кивнул, словно поддакнул собственным мыслям, словно и не было в словах солдата ничего особенно важного:

– Вот и хорошо.

– Это ж чего доброго-то? – насторожился вахмистр, скатившись в «берлогу», будто нарочно заготовленную миномётным снарядом к медвежьему зимовью.

Вот только медведя сейчас, в Августовских лесах, поди, и за сто вёрст не сыщешь – заснёшь тут, когда день и ночь, то тут, то там – эдакое светопреставление. И люди, люди кругом: в кудлатых шапках или кожаных шлемах с пиками. И то гонят, то догоняют друг друга, забыв о дичи, но неутомимо охотясь на таких же, как сами, двуногих зверей…

– А то хорошо, – отозвался наконец капитан Иванов и принялся заталкивать полы шинели под ремень с портупеей. – Что пойдём налегке.

– Та як це можна? – искренне возмутился вахмистр Григорий Борщ, даже рыжие усы перекосило. – Я зараз його зи станка зниму…

Кавалерийские лампасы казака снова мелькнули наверх. Капитан покосился через плечо на рачительного хохла, махнул рукой в неловкой рукавице в три пальца:

– Дело хозяйское. Только, боюсь, ближайшим временем ты тут никаких патронов, кроме как для «маузера» или для «манлихера», не сыщешь.

Николай Алексеевич и званием – капитан, и гвардейским своим происхождением в ином случае смотрелся бы сейчас, мягко говоря, «не на месте», – всего лишь в качестве командира сводной роты. Роты, которой не то что к полку приписать, – номера присвоить не успели. Да и когда было штабные формальности выправлять?..

Вадим Иванов

На крайний юг

Арина проводила Вадима Иванова до самого охранного поста перед спуском на Минную пристань. Могла бы проводить и до самого трапа «Жгучего», замершего у стенки на стылой неподвижной воде: вахтенный у ворот, старший кондуктор с эсминца «Жестокий», узнал командорскую внучку ещё издали. В мирное время, то есть совсем недавно, режим на Минной пристани был куда как мягче, а уж для командора яхт-клуба и кто там ещё с ним – так и вовсе свободный.

Узнал Арину и разулыбался, пренебрегая уставной строгостью. Но Вадим, практически уже не заикаясь, попросил:

– Дальше я сам.

Поцеловал руку жене (Арина едва успела сдёрнуть перчатку) и пошёл вниз, к своему эсминцу, чуть прихрамывая.

Представление, устройство в крошечной каюте старшего офицера, знакомство с командой и матчастью заняло весь остаток дня. А после ужина офицеры задержались в кают-компании. Штурман «Жгучего», только накануне вернувшийся из Батума на борту крейсера «Память Меркурия» (лейтенант был временно прикомандирован к штабу Батумского отряда флота, пока его эсминец находился в ремонте), рвался рассказывать – и все готовы были выслушать.

Общую обстановку – то, что наши войска, остановив наступление турок, теперь гонят и гонят басурман на юго-запад от реки Чорох, а Батумский отряд флота поддерживает казаков огнём с моря, – знал даже Вадим. За полдня, проведённые в Штабе флота, наслушался, в том числе и о перманентном конфликте кавторанга Шуберта, командующего Батумским флотским отрядом, и генерал-майора Ляхова, командующего всем Батумским участком фронта.

…Конфликт, как рассказывал один из адъютантов вице-адмирала, начался из-за случая с «Жарким», на то время – самой активной боевой единицей отряда.

Трехдюймовки эсминца не только сбивали турок с укреплённых позиций, но и топили всё, что оказывалось поблизости под флагом с полумесяцем. Понятно, что басурмане выпросили у «Сушон-паши» помощи.

Однажды днём, где-то в середине декабря, на пирсе появился верховой казак и передал командиру депешу, извещавшую, что с сухопутных позиций в море замечен какой-то корабль. «Жаркому» предписывалось немедленно выйти в море и разведать обстановку. Казак ещё не успел ускакать, как на пирсе появился самокатчик из штаба на резвой мотоциклетке с известием, что неизвестный корабль является двухтрубным миноносцем. «Жаркий» уже был готов к выходу, когда новый посыльный из штаба крепости доложил, что неизвестный корабль – нечто длинное и с четырьмя трубами, как бы не германский крейсер, который направляется к нашим позициям.

Подняв пары, эсминец дал ход и вышел в море. Вскоре показались дымы, а затем и сам четырёхтрубный крейсер «Бреслау», идущий курсом на юго-восток.

«Жаркий» тут же сбавил ход. Атаковать в такой ситуации было безумием. Немчура, с его мощным артиллерийским вооружением и не раз уже, с нашим сожалением, испытанным умением комендоров, в ясный день пустил бы «Жаркого» на дно раньше, чем эсминец вышел бы на дистанцию эффективной торпедной атаки. Можно было, наверное, рискнуть, обменяться парой выстрелов и пуститься наутёк, но не факт, что удалось бы уйти. «Бреслау» – быстроходнее всех наших «угольщиков». Ну, командир и не захотел подвергать бессмысленной опасности миноносец, приняв решение держаться на прежней дистанции – 70 кабельтовых – и наблюдать за противником.

«Бреслау», так и не открыв огонь с дальней дистанции, неожиданно повернул и направился к побережью. «Жаркий» и «Бреслау» какое-то время наблюдали друг за другом, затем командир эсминца дал команду «право на борт» и приказал возвращаться в Батум. А «Бреслау» начал обстрел сухопутных позиций. Правда, казус у них вышел. Наши части как раз кстати отошли – какая-то перегруппировка у них начиналась, – и оставленные позиции тут же заняли турки. Так что «Бреслау» в течение почти двух часов обстреливал собственных союзников.

А командира «Жаркого» вместе с командующим Батумским отрядом вызвали к коменданту крепости.

– Почему вы не атаковали крейсер? – с порога зашумел Генерального штаба генерал-майор Ляхов.

– Ваше превосходительство, – пытался объяснить командир. – Среди бела дня это было совершенно невозможно! Он бы утопил нас прежде, чем мы смогли к нему приблизиться…

– Мои казаки, – отрезал Владимир Платонович, – всегда атакуют противника, и днём, и ночью. А вы не можете?

Убедить генерала было невозможно, и с этого дня и «Жаркий», и весь отряд впали в немилость у коменданта.

…В кают-компании за вечерним чаепитием штурман рассказывал о Батумском флотском отряде, приказ о включении «Жгучего» в состав которого был подписан накануне.

– Командующий отряда, кавторанг Шуберт – опытный моряк и очень независимый человек – вымпел держит на транспорте «Березань», вооруженном 75-миллиметровыми орудиями. В отряде, кроме того, наш систершип – «Жаркий» и ещё три паровых каботажных суденышка, на которых установлены сухопутные пушки на колёсных лафетах. Во время стрельбы эти пушки перекатываются с одного борта на другой – цирк, да и только. Эти судёнышки сами моряки называют китайскими крейсерами. С одним из них, «Дыхтау», нам приходилось встречаться недавно, и мы веселились, вспоминая его прозвище…

Два последующих дня Вадим работал с личным составом, разбираясь, кто на что способен и от кого чего ожидать в бою. Заодно проверял механизмы; оказалось, что элеватор подачи снарядов кормового орудия заедал – но своими силами удалось его отрегулировать и заменить смазку.

Ненадолго Вадим выбрался в город – без особого желания: истому петербуржцу такая ориенталистика, чтобы не сказать азиатчина, не слишком нравилась. Но выбрался – и не узнал некогда шумный, радостный, многонациональный и колоритный Батум. Теперь город был почти пуст. Большинство торговых и учебных заведений были эвакуированы куда-то в тыл. Улицы казались безжизненными…

Вечером третьего дня «Жгучий» получил приказ выйти в море к турецкому побережью – штаб крепости получил сведения, что не только всякая мелочь, шхуны и фелуки, подвозят в свою армию продовольствие и боеприпасы, но у побережья временами появляются и военные корабли.

«Жгучий» поднял пары и вышел в море. Орудия и торпедные аппараты заряжены, все на боевых постах. Курс – на юго-запад!

Вадим, вглядываясь в темноту в надежде что-либо обнаружить, стоял у носового орудия, около группы тихо разговаривающих матросов. Никто из них, видимо, не думал о том, что недавно замеченный у побережья военный корабль противника мог оказаться минным заградителем, и «Жгучий» вполне мог подорваться на турецкой или скорее немецкой мине. Для небольшого миноносца такое – верная погибель, без шансов для большей части экипажа.

Рядом с Вадимом у носового орудия стоял старший унтер-офицер, который во время Русско-японской войны служил на порт-артурской эскадре. С ним-то Вадим и поделился мыслью о минной опасности, пришедшей мимоходом.

Но Савченко – так звали старшего унтер-офицера – это почему-то совсем не встревожило.

– А хоть бы и так! Умереть таким образом не так уж и плохо. Всего один миг, без всякой боли…

– Если умереть – то да, наверное, – согласился и Вадим Иванов. – Но лучше, если уж погибать, то не от того, что нарвался на случайную мину, а чтобы в разгар боя и когда уже почувствовал близость победы.

– Красиво живёте, ваше благородие, – в темноте было не разобрать выражение, с которым отозвался на слова старшего лейтенанта Савченко. А потом продолжил, уже без подчёркнутой субординации, делясь сокровенным, как с другом, хотя знал Вадима считаные дни: – Русский матрос – он отважный, если им правильно руководить и вдохновить. Да что матрос, всяк русский воин тогда становится непобедимым…

Старший унтер-офицер помолчал немного, будто ожидая ответа, но ничего, кроме размеренного рокота машины, плеска и свиста рассекаемой на двадцатиузловом ходе воды, не прозвучало.

– Не в обиду вам, Вадим Иванович, – вы-то правильный, как все почти боевые офицеры. А скажу, что вожди, способные вдохновить на подвиг, рождались в России очень редко, а ныне их совсем не осталось.

– Может быть, они и есть, – отозвался Вадим, впервые услышав такие суждения от нижних чинов. И почему-то будто холодом подуло, и неким смутным видением, едва только оформленным в слова, представилась громадная, чуть ли не стомиллионная масса, которая осуждает… Если не всех, то уж наверняка – всё. Привычное и ему, и иже с ним донельзя – и, право же, красивое всё…

– Может, и есть, – тем временем дошли до сознания слова старого служаки, сказанные в ответ на реплику Вадима. – Только их не разглядеть в толпе тупорылых.

– И вам за столько лет службы не встречался никто из достойных вождей? – только и спросил старший лейтенант Иванов.

– В порт-артурской эскадре не было ни одного адмирала, который бы мог вести за собой людей в бой. Когда прибыл из России адмирал Макаров, на какое-то время загорелся боевой дух. Но флагманский броненосец «Петропавловск», на радость японцам, подорвался на мине и пошёл на дно вместе с адмиралом…

– Это было большое счастье для японцев, – только и сказал Вадим.

И продолжил, уже мысленно: «Если бы Макаров продолжал командовать там русским флотом, японцам никогда бы не удалось блокировать Порт-Артур, не было б Цусимы, а Япония никогда бы не стала великой морской державой».

А ещё вспомнил Вадим Иванов, как десять с лишним лет назад, то есть в разгар Русско-японской войны, ещё гардемарином, спросил у отца, уже тогда профессора:

– Ну, вот не понимаю, да и никто из наших не понимает, зачем забираться так далеко к желтокожим, если за спиной лежат бескрайние просторы родной страны, наполненной огромными богатствами.

Профессор Иванов, как всегда чуть вздёргивая бровь, сказал, будто обращаясь к студентам на вводном курсе в университете:

– Да, Россия – это единственная страна в мире, способная жить за счёт собственных ресурсов. Все остальные страны нуждаются в колониях, без которых не могут существовать.

И продолжил уже совершенно другим тоном:

– А огромной России всегда хватало всего кроме толкового руководства… – И предостерегающе поднял ладошку, останавливая реплику младшего брата своего, Алексея, который тогда уже перебрался в МИД.

…Тем временем «Жгучий» прошёл десятка два миль вдоль побережья противника, но не встретил никого. Побережье и море казались безжизненными. Было уже далеко за полночь, и следовало ложиться на обратный курс, чтобы с рассветом вернуться в Батум. Но миноносец шёл всё ближе к турецкому берегу, надеясь что-нибудь высмотреть в темноте, – и оказался сам замеченным. Вдруг во тьме по левому борту замигал яростный огонёк – пулемёт! – и застучали и зачвакали, расплющиваясь о броню, пули.

 

Савченко нырнул за якорную лебёдку, а Вадим перемахнул через барбет носового орудия и чуть ли не на лету скомандовал:

– К бою!

Вторая пулемётная очередь с берега прошлась по палубе и мостику, каким-то чудом никого не задев.

Носовое орудие, наведённое по вспышкам выстрелов, рявкнуло дважды, а когда миноносец развернулся на 90 градусов в сторону открытого моря, по невидимому врагу выстрелило и кормовое орудие. Продолжения обстрела со стороны турок не последовало: то ли стрелять не из чего стало, то ли некому.

«Жгучий» лёг на обратный курс и без дальнейших приключений вернулся в Батум.

Вскоре поступила команда о выдвижении флотского отряда для обстрела турецких позиций – предполагалось начало нашего наступления. Целый день на корабли грузили боезапас, а на следующее утро, ещё до рассвета, оба эсминца вышли в море и, держась почти у самого берега, вышли к расположению наших войск.

Сигнал с берега – и началась боевая работа! Открыли огонь изо всех орудий, осколочными и шрапнельными снарядами.

В бинокль Вадим видел, как наши штурмовые колонны спускались в долину. Со стороны противника забили орудия, открыв свои позиции. Уже не сверяясь с картой, Вадим, перейдя к дальномеру, давал координаты – и раз за разом снаряды «Жгучего» накрывали цели. Очень метко стреляли и с «Жаркого», и под прикрытием корабельного огня наши части продвигались всё дальше вперед. Турки, ведя редкий и неточный ответный огонь, начали отход. Через три часа наши войска захватили несколько высот, а миноносцы, двигаясь дальше вдоль побережья, продолжали обстреливать шрапнелью отходящих турок, не давая им нигде закрепиться.

Так продолжалось до вечера.

…Последствия контузии всё ещё сказывались: никогда прежде так не болела и не кружилась голова. «Хотя, – подумал Вадим, – никогда прежде не приходилось проводить целый день рядом с грохочущими орудиями…»

1См.: Ю. Иваниченко, В. Демченко. Враг на рейде. М.: Вече, 2017. (Военные приключения).
2См.: Ю. Иваниченко, В. Демченко. Путь к Босфору. М.: Вече, 2017. (Военные приключения).
3Выпускник Николаевской инженерной академии.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20 
Рейтинг@Mail.ru