Юрий Николаевич Арабов Механика судеб. Стихи разных лет

Граф М.А.Корф

Но это говорит недоброжелатель, что́ ему верить? За эти строки граф был подвергнут остракизму нашим литературоведением и выброшен на помойку истории.

Тогда послушаем, что́ говорят о том же друзья поэта. Говорят вообще об образе жизни тогдашней «золотой молодёжи».

«После смерти отца молодой Нащокин, избалованный богатой матерью, предался свободной и совершенно независимой жизни, так что, живя на всём готовом в доме родительницы, он нанимал бельэтаж какого-то большого дома на Фонтанке для себя, а вернее для друзей. Сюда он приезжал ночевать с ночных игр и кутежей, сюда же каждый из знакомых его мог явиться на ночлег не только один или сам-друг, но мог приводить и приятелей (незнакомых Нащокину), и одиноких, и попарно. Многочисленная прислуга под управлением карлика Карлы-головастика обязана была для всех раскладывать на полу матрацы, со всеми принадлежностями приличных постелей: парным – в маленьких кабинетах, а холостякам – в больших комнатах, вповалку.

Сам хозяин, явясь позднее всех, спросит только, много ли ночлежников, потом тихо пробирается в свой рабочий кабинет. Но зато утром все обязаны явиться к кофе и чаю: тут происходят новые знакомства и интересные эпизоды… Случалось, что в торжественные дни рождения Нащокина гвардейская молодёжь с красотками, после великолепного завтрака и множества опорожнённых бутылок, сажали в четырёхместную карету, запряжённую четвёркой лошадей, нащокинского Карлу-головастика с кучей разряженных девиц, а сами, сняв мундиры, в одних рейтузах и рубашках, засев на место кучера и форейтора и став на запятки вместо лакеев, летели во всю конскую прыть по Невскому проспекту, по Морской и по всем лучшим улицам. А раз, по инициативе Пушкина, тоже в день рождения Нащокина, приглашают друзья его самого в собственный его приют, где при входе приготовили ему сюрприз, до того циничный, что невозможно описать».

Н.И.Куликов со слов П.В.Нащокина

О характере этого сюрприза историки спорят до сих пор.

Привлечём ещё одного свидетеля, наиболее почтенного. Это Екатерина Карамзина, супруга историка и поэта:

«Пушкин всякий день имеет дуэли; благодаря бога, они не смертоносны, бойцы всегда остаются невредимыми».

О чём идёт речь в этих отрывках и как нам их оценить? Мнение Корфа комментировать не хочется. Могу лишь заметить, что речь в нём идёт, по-видимому, не о «грязном разврате», а, выражаясь языком Лермонтова, «разврате ребяческом». Рассказ о днях и ночах Нащокина подтверждает это. Вообще, с чего мы решили, что шалости панков, гранджеров и Ко. – явление нового времени? Карла-головастик и голые юнцы на карете, конечно же, перекрывают забавы нашего времени с головой. Особенно интересно мнение Карамзиной: каждый божий день дуэли – и все оканчиваются ничем. Наверное, с этого дуэльного времени Пушкин и завёл обычай ходить с неподьёмной и неудобной металлической палкой. Он подбрасывал её вверх и ловил. На вопрос приятеля, зачем он это делает, Пушкин отвечал, что тренирует руку, чтоб она не дрожала во время дуэлей.

В отрывках, приведённых выше, речь прежде всего идёт об игре. В частности, о странной кровавой игре под названием «дуэль». Подобная игра являлась нормой того времени, почти такой, как удовлетворение сексуальных желаний. Одним лишь понятием «дворянской чести» эту игру не объяснишь. И вообще, если дуэль есть норма, то вполне вероятно пропустить и «белую голову», стоящую на другой стороне барьера.

Или скажем иначе: игра, если ею злоупотреблять, станет в один прекрасный день очень «серьёзной», и карманный ножичек, который неразумный ребёнок бросает в дуб, может отскочить от коры и поразить бросающего в самое сердце. Пушкин не был ребёнком, стреляясь с Дантесом. Как и его вызов не был игрой. Но ветер, поднятый игровыми «ненастоящими» дуэлями его юности, привёл, как мне представляется, к буре, к единственной серьёзной дуэли на Чёрной речке, которую поэт проиграл. Шутливые выстрелы юности оборачиваются через семнадцать лет настоящей кровью. Игровые картели «завязывают» нечто такое, что развязать можно исключительно собственной жизнью.

2

Есть в них, этих безумных картелях, ещё и идеологический момент. О нём почти исчерпывающе написал Лотман. Мне же интересно поразмышлять об одном психологическом казусе, из которого, на мой взгляд, вышла вся русская литература, вышла норма бытия образованного слоя людей, который впоследствии получил имя интеллигенции.

Я хочу сослаться на один удивительный документ, – неотправленное письмо Александру I, возможному кандидату в «белые головы», которое поэт написал в мае – июне 1825 года. В письме Пушкин с удивительной прямотой объясняет характер своего поведения в великосветском Петербурге. Заметим, что жизни белой царской голове оставалось полгода, и если даже Александр I не умер в Таганроге от неизвестной болезни, а ушёл странствовать по Руси, то всё равно перестал существовать в качестве императора. Да и в качестве возможного противника по ту сторону барьера. Итак, предоставим слово самому Александру Сергеевичу:

«Мне было 20 лет в 1820 г. Необдуманные отзывы, сатирические стихи… Разнёсся слух, будто я был отвезён в тайную канцелярию и высечен. До меня до последнего дошёл этот слух, который стал общим. Я увидел себя опозоренным перед светом. На меня нашло отчаяние, я метался в стороны, мне было 20 лет. Я раздумывал, не следует ли мне прибегнуть к самоубийству или умертвить (ваше величество). В первом случае я только бы подтвердил разнесшуюся молву, которая меня бесчестила; во втором – я бы не мстил за себя, потому что прямой обиды не было, а совершил бы только преступление и пожертвовал бы общественному мнению, которое презирал, человеком, внушавшим мне уважение против моей воли. Таковы были мои размышления. Я сообщил их другу, который был совершенно моего мнения. Он мне советовал попытаться оправдаться перед властью, я чувствовал бесполезность этого. Я решил высказывать столько негодования и наглости в своих речах и своих сочинениях, чтобы, наконец, власть вынуждена была обращаться со мною, как с преступником. Я жаждал Сибири или крепости, как восстановления чести».

Что-то удивительно знакомое слышится в этих речах. Что-то поразительно узнаваемое таится в выведенной формуле: человек, чтобы спасти свою честь, должен стать преступником.

Ба! Да ведь перед нами Достоевский, его герой, его тема… Например, Раскольников, убивающий старуху-процентщицу в доказательство своих прав. Смердяков, пристукивающий отца из-за того бесправия и грязи, в которых он находится. Ведь это всё – о чести. Или о том, как понимает честь русский человек.

Пушкин, конечно же, не Смердяков и не Раскольников. Но настроение это, изложенное в неотправленном письме, отзовётся потом и в знаменитой угрозе «горделивому истукану»: «Ужо тебе?..», и в самочувствии народовольцев, особенно, в их действиях, и во многом другом…

Достоевский, по-видимому, не знал о неотправленном письме. Но настроение из него гениально почувствовал, «схватил», как вёрткого зверька. Были эти настроения и внутри самого Фёдора Михайловича. Да и внутри любого русского человека.

Преступление восстанавливает честь преступника… Мы до сих пор не можем развязать этого узелка, размотать сию ниточку.

3

Другая важная завязка, приведшая к известным событиям в конце жизни, – характер любовных отношений молодого Пушкина. Например, во время его первой ссылки на Юг, в частности, в Кишинёв.

«В своих любовных похождениях Пушкин не стеснялся и одновременно ухаживал за несколькими барышнями и дамами. Однажды он назначает в одном загородном саду свидание молодой даме из тамошней аристократической семьи. Они сошлись на месте свидания. Вдруг соседние кусты раздвигаются, и оттуда выскакивает смуглая цыганка с растрёпанными волосами, набрасывается на даму, сваливает её наземь и давай колотить. Пушкин бросился разнимать их, но усилия оказались тщетными. Он выхватывает из виноградника жердь и начинает колотить цыганку. Она оставила свою жертву и бросилась было на Пушкина, но, опомнившись, отшатнулась и важною поступью ушла прочь. Благодаря посторонним людям, подоспевшим к этой истории, весть о ней быстро разнеслась по городу. Пушкин целые две недели после этого не показывался в городе и заперся дома. Дама сильно заболела и её увезли за границу.

Любимым занятием Пушкина была верховая езда; бывали дни, когда он почти не слезал с лошади… Проезжая однажды по одной из многолюднейших улиц (Харлампиевской), Пушкин увидел у одного окна хорошенькую головку, дал лошади шпоры и въехал на самое крыльцо. Девушка, испугавшись, упала в обморок, а родители её пожаловались Инзову. Последний за это оставил Пушкина на два дня без сапог. Затем Пушкин в эту же часть города очень часто появлялся в самых разнообразных и оригинальных костюмах. То, бывало, появляется он в костюме турка, в широчайших шароварах, в сандалиях и с феской на голове, важно покуривая трубку, то появится греком, евреем, цыганом и т. п. Разгуливая по городу в праздничные дни, он натыкался на молдованские хороводы и присоединялся к ним, не стесняясь присутствующими, которые, бывало, нарочно приходили „смотреть Пушкина“. По окончании плясок он из общества молдован сразу переходил в общество „смотревших“ его лиц образованного класса, которым и принимался с восторгом рассказывать, как весело и приятно отплясывать „джок“ под звук молдавской „кобзы“».

Со слов кишинёвских старожилов

Из этого текста мы видим, что гротески и «апокрифы» Даниила Хармса имеют под собой хорошо известную основу. Хармс в своей «пушкиниаде», в общем-то, был плагиатором-фольклористом, опиравшимся на традицию, идущую из первой трети XIX века.

Но если считать приведённое мнение «старожилов» фольклором и вымыслом, то всё же следует заметить, что вымысел этот имел под собою некоторые основания. Как признавался поэт в одном из писем, Н.Н.Гончарова была его 113-й страстью. Это не считая, по-видимому, случайных и публичных женщин.

Из-за очередной страсти, на этот раз, к супруге своего покровителя, генерал-губернатора Новороссийского и Бессарабского графа Воронцова, Пушкин лишается его расположения и выгоняется из Одессы вон. Многие современники считали причиной этого исключительно «холодный цинизм» графа-англомана. Чтобы согласиться (или не согласиться) с этим, давайте послушаем мнение самого Воронцова.

«С Пушкиным я говорю не более четырёх слов в две недели, он боится меня, так как знает прекрасно, что, при первых дурных слухах о нём, я отправлю его отсюда, и что тогда уже никто не пожелает взять его на свою обузу; я вполне уверен, что он ведёт себя много лучше и в разговорах своих гораздо сдержаннее, чем раньше, когда находился при добром генерале Инзове, который забавлялся спорами с ним, пытаясь исправить его путём логических рассуждений, а затем дозволял ему жить одному в Одессе, между тем как сам оставался жить в Кишинёве. По всему, что я знаю на его счёт и через Гурьева, и через Казначеева, и через полицию, он теперь очень благоразумен и сдержан; если бы было иначе, я отослал бы его и лично был бы в восторге от этого, так как я не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта, нельзя быть истинным поэтом, не работая постоянно для расширения своих познаний, а их у него недостаточно».

Гр. М.С.Воронцов – П.Д.Киселёву 6 марта 1824 года

Согласимся, что отзыв, в целом, корректный.

А вот, для сравнения, известный отзыв самого Александра Сергеевича на своего начальника:

Полу-милорд, полу-купец,Полу-мудрец, полу-невежда,Полу-подлец, но есть надежда,Что будет полным наконец.

Говорили также, что Пушкин был изгнан из Одессы из-за неудачи экспедиции по истреблению саранчи, в какую и был определён на исправительные, так сказать, работы. Можно думать, что подобная экспедиция доставила Александру Сергеевичу много радости. Вот его отчёт, поданный графу: «Саранча летела, летела и села. Сидела, сидела, – всё съела. И вновь улетела».

Но сколько бы ни гадали современники о причине холодной вражды между Воронцовым и Пушкиным, для нас, потомков, этот вопрос более или менее ясен благодаря усилиям пушкинистов, – главной причиной удаления Александра Сергеевича из Одессы был его флирт с супругой губернатора.

Точно на такой же флирт более, чем через десять лет, пустится другой обаятельный молодой человек, чьё остроумие могло поспорить с пушкинским, – Жорж Дантес. Только объектом флирта будет не графиня Воронцова, а Н.Н.Гончарова…

Драматурги прекрасно знают этот «переворот» – посеявший ветер пожинает бурю. Беда для Пушкина была лишь в том, что эта буря оказалась для него последней. Я сейчас говорю не о том, что в ситуации с дуэлью на Чёрной речке повинен Пушкин. Нет, вина здесь целиком лежит на Геккеренах, старшем и младшем, – это не новость. Я говорю лишь о том, что очень часто наши собственные «невинные» поступки против других людей, совершённые давным-давно, вдруг оборачиваются против нас самих, возвращаясь увеличенными в десятки раз.

Чтобы доказать это, я и привлёк сегодня скорбную тень Пушкина.

Есть в этой великой жизни ещё одна «завязочка», едва ли не самая тяжёлая, отозвавшаяся впоследствии самыми роковыми обстоятельствамим. Я говорю о религиозных воззрениях молодого Александра Сергеевича.

Один из приятелей в начале 1820-х годов застал его за чтением какой-то книги. «Что читаешь?» – спросил он у Пушкина. «Историю одной статуи», – ответил Александр Сергеевич. Приятель заглянул в заглавие. Оказалось, что Пушкин читал Евангелие.

По-видимому, это была подготовка к написанию «Гавриилиады». Пушкин читал Евангелие глазами Вольтера, а переписал его рукою Парни. И этим намного превзошёл обоих. Потом, испугавшись последствий, лихорадочно начал истреблять списки поэмы. Но она, как птица Феникс, постоянно возникала из небытия и требовала от сочинителя всё новых объяснений с начальством. Александр Сергеевич говорил, что поэму написал не он, что ещё в лицейские годы у многих ходила она по рукам…

Но это была неправда. Автором «Гавриилиады» явился именно Пушкин. Кстати, культ, созданный вокруг него в советские годы, частично объясняется ещё и тем, что в наследии поэта оказалось это произведение, перед которым меркли даже атеистические стишата Бедного Демьяна. Вернее, в этом случае учителем Бедного выступал непосредственно Александр Сергеевич.

В общем, из «истории одной статуи» вышла такая клюква, да ещё и приправленная неистовым эросом, что рядом с ней, во всяком случае, в русской словесности нечего рядом поставить. Разве что газету «Ещё».

4

Одному монаху в середине прошлого столетия привиделся Пушкин, опалённый тёмным пламенем, скорбный и подавленный, как и положено в геенне. Однако другой великий духовидец прошлого, Даниил Андреев, утверждал, что лично видел Александра Сергеевича в Синклите России – одном из метафизических слоёв просветлённых душ. Там Пушкин выступал как «ярчайшая звезда».

Я больше доверяю Андрееву. Но, думаю, сам автор «Гавриилиады» не мог не чувствовать неких роковых последствий сочинения этой «поэмы»; в частности, его упорное от неё отнекивание было вызвано, конечно, не только причинами практическими.

Гений от не-гения отличается тем, что первый может в иные минуты чувствовать свою судьбу, прозревать далёкие последствия, таящиеся в будущем, от действий, произведённых в полузабытом прошлом. И тогда провидец пытается эти следствия изменить, «перезавязав» завязки, уничтожив причины… На мистическом языке это называется «сменой кармы».

Мне представляется, что необходимость подобных «новых завязок», перечёркивающих старые, пришла к Пушкину в Михайловском, во время так называемой его «второй ссылки», по терминологии гадальщицы Кирхгоф.

В теории драматургии есть понятие «золотого сечения» – по отношению к композиции того или другого художественного произведения. Понятие это пришло из математики. В драматургии оно связывается чаще всего с некой точкой покоя где-то в середине композиции, в которой действие как бы останавливается. «Середина» берётся условно. Если выражаться более точно, то «остановка» делит композицию художественного произведения в соотношении одной трети к двум третям или двух третей к одной трети… Это, на первый взгляд, кажется заумным и сложным. Но вглядитесь в композицию жизни Пушкина – и вы убедитесь, что те два года, которые поэт провёл «в деревне», как раз и делят его жизнь в соотношении двух третей к одной трети.

Но это так, к слову… Любой литературовед вам объяснит, что в Михайловском муза Пушкина стала другой, более зрелой, «серьёзной». Да и сама жизнь поэта, лишённая светских увеселений, претерпела существенные изменения, – он стал больше читать и писать, безумные романы сменились дружескими беседами, дуэли – уединёнными размышлениями о себе и своём будущем.

Я не знаю, насколько осознанно поэт решил сменить парадигмы своего существования. Но то, что во время и после Михайловского он стремится «перевязать» старые завязки, для меня несомненно.

Мы уже рассмотрели их, теперь разберёмся в новых, а главное, в вопросе, что́ Александру Сергеевичу удалось изменить. И вообще: удалось ли…

Итак, завязка первая под условным названием «Пушкин и власть». Припомним его «теорию» преступления, смывающего бесчестие, и обратимся к завязке «новой», но на эту же тему.

«Всемилостивейший государь! В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства. Ныне, с надеждой на великодушие вашего императорского величества, с истинным раскаянием и твёрдым намерением не противоречить моими мнениями общепринятому порядку (в чём и готов обязаться подпиской и честным словом), решился я прибегнуть к вашему имп. вел-ву с просьбою: здоровье моё, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чём и представляя свидетельство медиков, осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие края.

Всемилостивейший государь,

Вашего императорского величества

верноподданный Александр Пушкин

(Приложено обязательство):

Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сём, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».

10-го класса Александр Пушкин11 мая 1826 года

Итак, главный шаг к побегу из Михайловского сделан. Однако, была ещё попытка до этого, пришедшаяся на начало зимы 1825-го, попытка не только неудавшаяся, но и отмеченная очередной «чёрной меткой» судьбы. Эта метка, в отличие от случая с гадалкой Кирхгоф, вошла, кажется, даже в школьные учебники; во всяком случае, я слышал о ней во времена средней школы.

«Известие о кончине императора Александра I и происходивших вследствие оного колебания о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидеться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться в Петербург…

Он положил сперва заехать на квартиру Рылеева и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге – собираться с ним в Питер; сам же он едет проститься с Тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути, из Тригорского в Михайловское, – ещё раз заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белой горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец, повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь, в воротах встречается священник, который шёл проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч не под силу перенести суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остаётся у себя в деревне».

М.П.Погодин

Сам Пушкин трактовал эти предупреждения как спасение от известных событий на Сенатской площади, в которых предположительно мог принять участие он сам. То, что перед нами знамения, – нет сомнений. Сомнения возникают лишь в толковании. На мой взгляд, здесь речь идёт о чём-то большем, о том, например, что Пушкину вообще не надо покидать Михайловское ни под каким видом.

Но Александр Сергеевич всё-таки попадает в одну из столиц (Москву) в сентябре 1826 года после своего прошения на Высочайшее имя. И привозит его туда специальный посланник нового русского царя Николая Павловича.

Итак, «новая завязка» в жизни великого поэта вот-вот состоится. Но вслушаемся в рассказы современников. Ощущение некой фальши и сбоев присутствует в каждом из них.

«Небритый, в пуху, весь измятый, был он представлен дежурному генералу Потапову и с ним вместе поехал тотчас же во дворец, в кабинет государя. К удивлению Ал. С-ча, царь встретил поэта со словами:

– Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания, с условием ничего не писать против правительства.

– Ваше величество, – ответил Пушкин, – я давно ничего не пишу противного правительству, а после „Кинжала“ и вообще ничего не писал.

– Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири? – продолжал государь.

– Правда, государь, я многих из них любил и уважал, и продолжаю питать к ним те же чувства!

– Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер? – продолжал государь.

– Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь!

– Я позволяю вам жить, где хотите, пиши и пиши, я буду твоим цензором, – кончил государь и, взяв его за руку, вывел в смежную комнату, наполненную царедворцами. – Господа, вот вам новый Пушкин; о старом – забудем».

Н.И.Лорер со слов Л.С.Пушкина

А теперь дадим слово самому Александру Сергеевичу:

«Всего покрытого грязью, меня ввели в кабинет императора, который сказал мне:

– Здравствуй, Пушкин. Доволен ли ты своим возвращением?

Я отвечал, как следовало. Государь долго говорил со мною, потом спросил:

– Пушкин, принял бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?

– Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нём. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!

– Довольно ты подурачился, – возразил император, – надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне всё, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором».

Пушкин в передаче Л.С.Хомутовой

И последний рассказ об исторической встрече из уст «недоброжелателя», с которым мы уже сталкивались на страницах этого грустного повествования:

«Однажды за небольшим обедом у государя, при котором и я находился, было говорено о Пушкине.

– Я, – говорил государь, – впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами – от известной болезни. „Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге?“ – спросил я его между прочим. „Стал бы в ряды мятежников“, – отвечал он. На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и даёт ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчёт 14 декабря, но очень долго колебался с прямым ответом, и только после длинного молчания протянул руку, с обещанием – сделаться другим».

Граф М.А.Корф

Есть ещё несколько рассказов об этой исторической беседе, но они всё о том же, за исключением упоминаний об «известной болезни», которую мы оставляем на совести то ли Корфа, то ли императора Николая Павловича. Пора, как говорится, сверить стрелки.

Мы видим, что «новая завязка» линии «я и власть» удаётся Пушкину не вполне. С одной стороны, поэт прощён, с другой, он колеблется в отречении от старых друзей, чем вызывает неудовольствие августейшей особы. Кроме того, за Александром Сергеевичем устанавливается сверхопека в лице цензора Николая I, – это и честь, и новое стеснительное обстоятельство. Существует ещё короткий рассказ о том, что Пушкин перед встречей с императором потерял на лестнице дворца черновик послания к декабристам, и только на обратном пути, выходя из кабинета, нашёл…

Но главное противоречие заключено в самих помыслах опального поэта; они двоятся, и угадать их не столь уж просто. Вот один прелюбопытнейший документ, написанный Пушкиным незадолго до встречи с императором:

«Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели, то моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-й песне „Онегина“ я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтёшь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нём дарование приметно. Услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится, – ай да умница! Прощай!»