Юрий Николаевич Арабов Механика судеб. Стихи разных лет

«Механика судеб» и механика замысла

Каждому из нас известно выражение: «Весь мир – театр», но, по-моему, ещё никто не осмеливался перенести законы драматургии, законы построения драматического произведения на реальную человеческую жизнь и посмотреть, например, в каком «жанре» живёт тот или иной человек, соответствуют ли «развязки» и «кульминации» его бытия «завязкам», происшедшим в далёком прошлом, и т. д.

Замысел книги, собственно говоря, родился только из одного-единственного вопроса: работает ли Господь Бог как драматург, соответствует ли понятие «судьба» тем законам, которые мы знаем из теории драматургии? Когда этот вопрос был задан, к автору будущей книги пришёл законный ужас, – как человек начитанный, он сразу понял, что речь идёт об исповедимости путей Господних, о том, в сущности, каковы механизмы Воздаяния или Кармы…

Автор очень испугался. Но искушение было слишком велико. Для того, чтобы проверить смутную теорию выстраивания Богом человеческой судьбы по внятным и познаваемым законам, следовало взять жизнь какого-нибудь известного исторического лица, чьё бытие документировано если не по минутам, то, во всяком случае, по месяцам, где нет «белых пятен», где «всё известно» и не подлежит сомнению.

Естественно, что для решения такой задачи более чем кстати оказалась жизнь Александра Сергеевича Пушкина. Вооружившись своим знанием законов драматургии и опытом создания сценариев для десятка художественных фильмов, автор с головой ушёл в работу…

В конце её он начал пугаться собственной тени.

Оказалось, что жизнь Пушкина, как и жизни Гоголя и Наполеона, почти целиком укладываются в те механизмы, которые нам известны из анализа драматических произведений. По «завязкам», происшедшим в молодости у этих людей, можно вполне просчитать события, которые произошли в «развязочной части композиции» их жизни, то есть перед смертью.

Можно даже и не знать, что Пушкина убьёт Дантес, что Гоголя «похоронят заживо», а Наполеон в свои «100 дней» завоюет Францию без единого выстрела. Можно, повторяю, этого не знать, но можно это достоверно предсказать, поскольку перечисленные события являются лишь следствием из поступков, совершённых ранее.

Оказалось даже, что в композиции жизней этих людей есть более или менее внятная точка «золотого сечения», известная нам, в частности, по теории драматургии. С этой точкой, расположенной близко к середине нашей жизни, связан относительный покой, пауза, после которой события начинают убыстряться и переходить на качественно иной уровень…

В общем, с обнаружением «завязки», «кульминации» и «развязки» всё пошло как по маслу. Правда, в биографии Наполеона вдруг проявился случай, то есть, событие, чей характер не укладывался в теорию причинно-следственной связи. Для объяснения подобного феномена потребовалось создание некоего универсального закона, чему и посвящена третья часть «Механики судеб»…

Стали ли после этого Божий мир и судьба человеческая более внятными, познаваемыми, закономерными?

Автор не знает. Но тешит себя надеждой, что ему удалось всё-таки нащупать какие-то алгоритмы, в свете которых наше с вами существование не будет казаться лишь хаосом и набором нелепостей…

Предисловие

Эта книга не претендует на то, чтобы дать ответы на конечные вопросы бытия.

Концепция, изложенная в ней, ещё нуждается в дополнительных проработках и носит, конечно же, предварительный характер. Да и родилась она из лирической потребности автора противостоять тенденциям хаоса, которые нарастают в нашей культуре, безусловно «усталой» и уже не вполне христианской. Случай, слепая игра запредельных сил всё больше заменяют в ней христианского Бога, вместе с гибелью которого не только исчезает упорядоченная система мироздания, но и само наше сознание лишается главной оси, становится неструктурированным, распадается на множество «спиц», как сломанное велосипедное колесо.

Но сказанное не значит, что исходный пункт этой работы чисто идеологический.

При крахе всех мыслимых идеологий в уходящем ХХ веке было бы смешно и глупо выдумывать нечто «новое», претендующее на глобальность. Скорее, исходный импульс сугубо утилитарен, – нащупать некие закономерности в судьбах трёх великих людей ХIХ века и посмотреть, как эти закономерности укладываются в традиционную систему христианских ценностей.

Книга появлялась на свет кусками, и уже с первой главой, попавшей в руки издателей одного московского журнала, произошёл казус, – автор был обвинён в принижении роли Пушкина и в «тенденциозном подборе фактов». Хочу объясниться заранее: ни жизнь Пушкина как таковая, ни «тенденциозный подбор» автора не интересуют ни в малейшей степени. К жизни Пушкина интерес у автора был отбит ещё со времён средней советской школы, изображавшей мальчика с пышными бакенбардами у ног ветхой старушки, которая рифмовалась со словом «кружка», – от этой картины никто из нашего поколения так просто не оправился, и следует признать чудом, что само слово «Пушкин» не вызывает у нас почему-то спазмов и конвульсий. Жизнь Пушкина используется здесь только в качестве некоего «наглядного материала» (заранее извиняюсь за неудачную формулировку), не более. То же самое и с «тенденциозными фактами». Если бы автор был озабочен подобной проблемой, то обязательно включил бы в материал книги всякого рода скабрёзности по отношению к своим героям, скабрёзности, кстати, вполне утвердившиеся в нашем массовом сознании.

Повторю ещё раз: автора интересуют только механизмы конкретной человеческой судьбы, имеющие универсальный характер и значение для любого из нас. Так называемые «великие люди» взяты в качестве примера лишь оттого, что жизнь их известна исследователям, и значит, выявить подобные механизмы здесь легче, чем на жизни какогонибудь Ивана Ивановича Иванова.

Всё остальное, я думаю, не нуждается в конкретных объяснениях и оправданиях.

Глава первая

Сценарий жизни Пушкина

«Он умер от раны за дерзкую и глупую картель,

Любой драматург, проработавший какое-то время в театре или в кино и достигший хотя бы минимальных результатов, задаётся вопросом: а зачем, собственно говоря, всё это нужно? Знание композиционных законов, завязка и развязка, напряжённое (или вялотекущее) действие? И даже аристотелевский катарсис, совершенно уже неподвластный современным перьям, мало что объясняет в вопросе, – зачем? Зачем всё это? Неужели только для того, чтобы слепить ещё один «удачный» фильм, о котором лет через пять никто и не вспомнит? Совершенная же беда наступает тогда, когда драматург начинает читать теоретический курс, отливая своё интуитивное знание в чеканные (по возможности) формулировки. Такая беда происходит с автором этих строк уже четвёртый год в связи с преподаванием в киноинституте известного предмета, который, хоть и не во всей полноте, но всё-таки сказывается в так называемом «авторском кино».

Итак, зачем всё это? К чему эта драматургия нужна?

На мой взгляд, ни одна из наук не стоит ломаного гроша, если не отвечает на коренные вопросы бытия, на те самые онтологические вопросы, которые составляют сердцевину философии и «людоведения»: зачем мы живём? что происходит после смерти? почему с нами случается то или иное событие? что движет случаем? и т. д.

Христианство говорит нам, что ничего не происходит без ведома Царя Небесного, ни один волосок не упадёт с головы без Его Воли. Восточные культы и прежде всего индуизм вводят понятие кармы или воздаяния за совокупность совершённых деяний, – оно может наступать в последующих жизнях, в существовании потустороннем, но также и в жизни «этой». Древние эллины были, казалось, совершенными политеистами, что само собой предполагает полный хаос, вернее, плюрализм воззрений и культов. Однако из древнегреческой трагедии до нас дошёл «механизм воздаяния», который включается как бы «автоматически» после нарушения «нормы», а также понятия рока и судьбы.

Сегодняшняя постмодернистская культура вообще отрицает какие-либо закономерности бытия, утверждая хаос и отчаяние как единственные константы в неподвластном уму мире. С этим я бы охотно согласился, если бы не одно «но»: произведения постмодернистов в кино и литературе построены по чётко выверенным закономерностям, доставшимся нам в наследство от предыдущих культурных эпох, так называемая «случайность» почти сведена к нулю. Лучшие произведения постмодерна антихаотичны, и этим постмодернизм изобличает сам себя, свою философию и идеологическую сердцевину: даже проповедь хаоса должна быть чётко выстроена, даже «непроповедь» должна в себе нести черты проповеди.

Человеческое сознание, несмотря на философию, исповедуемую тем или другим индивидуумом, строго структурировано, – об этом давно знают психологи и физиологи. Неструктурированное сознание называется шизофренией, маниакально-депрессивным психозом. Хотя последнее утверждение навряд ли верно: в мании также присутствует хотя бы один структурообразующий элемент (например, любая фобия), такое расстроенное сознание точнее будет назвать злокачественно-структурированным.

Но если элементы сознания тесно «увязаны» друг с другом, то что нам мешает допустить точно такую же «увязанность» элементов окружающего нас мира? Об этом прекрасно знают маги, и, кажется, пока ничто не опровергло «изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста: малое подобно большому, что внизу, то и наверху.

Грош цена той науке, которая не помогает нам разгадать свою судьбу и судьбы других людей. Грош цена тому искусству, которое не может прочесть «письмена Аллаха», расположенные на всём, например, на среднеазиатской дыне. Грош цена той философии, которая не может трактовать «странные сближения», столь волновавшие, например, модерниста Набокова. А если так, то нам следует сделать первый шаг и задаться вопросом: а правомерно ли будет наложить механизм драматургии на «саму жизнь», чтобы объяснить её «странные сближения», или на судьбу конкретного человека не в огнях рампы, не на «сырой простыне» киноэкрана, а «здесь и сейчас»? И, может быть, мысль Шекспира о том, что «весь мир – театр», вдруг поймётся нами отнюдь не в карнавальном смысле, как понимается сейчас…

Тогда можно будет сказать кое-что и о самом Драматурге. Или лучше о нём помолчать.

Вероятно, что понятие жанра нам вряд ли поможет. Любая жизнь трагична, коль связана с физическим исчезновением её носителя. Или комична – и напоминает игру в прятки, когда все ищут мертвеца, а он только посмеивается. Это как посмотреть.

По-видимому, речь должна идти не о жанрах, а о вещах более общих, например, о структурной композиции той или иной человеческой судьбы, о таких глобальных драматургических механизмах, как «нарушение нормы», включающий механизм «воздаяния» тому, кто эту «норму» нарушил. Или о принципе «раскручивающейся пружины», – человека «сжимают» обстоятельства, но потом он начинает «раскручиваться», подчиняя обстоятельства себе. Или о драматургической модели «посеявший ветер пожнёт бурю». Во всех этих механизмах речь идёт практически об одном и том же, только называются они по-разному.

Зададим себе риторический вопрос (на него, правда, пытались ответить все мудрецы мира): как отражаются на жизненном пути человека те или иные поступки, например, неблаговидные? Как отразилось, например, на жизни Тургенева его трусливое поведение во время пожара на пароходе «Николай I»? Чем отозвалось Горацию его бегство с поля боя в битве при Филиппах? Какие последствия навлекла на Маркса его юношеская поэма, прославляющая сатану? Что сдвинулось в Володе Ульянове в тот момент, когда он топтал ногами нательный крестик?

Моралисты нам скажут, что сдвинулось, отозвалось и перепало. Что неблаговидные поступки так или иначе повлияли на последующую жизнь этих исторических личностей. Но мнение моралистов меня не очень интересует. Теперь каждый – моралист, и судит-рядит обо всём, исключая только себя самого.

Человек же практический, наоборот, заявит нам, что всё это дрянь и досужие сплетни: Гораций как был великим поэтом, так великим поэтом и останется, бросил ли он свой щит на поле брани или нет. Со щитом или без, а всё равно он вдохновлял поэтов от Пушкина до Бродского, и вообще, какое нам дело до щита?

Так же и Тургенев, и Ленин с Марксом, как им была предопределена «колея», так они по ней и топали… Но нет ничего скучнее мнения «практического человека», особенно тогда, когда пишешь статью, посвящённую, в общем-то, мистическому вопросу.

Я бы вообще не спешил с ответом. Тут требуется не скорый поверхностный ответ, а дотошное вглядывание в ту или другую человеческую судьбу. Вероятно, для анализа драматургии «действительной жизни» требуется взять фигуру такого человека, о судьбе которого известно многое, чуть ли не всё, где рылись и роются архивариусы, натаскивая факты и подшивая сплетни. И поглядеть, укладывается ли эта «великая жизнь» в тот или другой драматургический механизм, независимо от воли «великого человека».

Для решения нашей непростой задачи я дерзну назвать имя Александра Сергеевича Пушкина. Во-первых, потому, что об этой жизни «всё известно», и незачем предаваться домыслам и оперировать сплетнями. Во-вторых, Пушкин есть и будет исходной точкой отечественной культуры. Создатель современного литературного языка, он ещё был, по выражению Даниила Андреева, вестником миров горних, призванным, в частности, «просветить» плоскую в духовном смысле культуру французских энциклопедистов началами христианской нравственности, к которым сам поэт с трудом и потерями пришёл под конец своей короткой жизни.

Однако сегодня нас будет интересовать не миссия Пушкина, а её бытовые слагаемые, из которых мы сможем (или не сможем) проследить драматургические механизмы судьбы, не зависящие от воли самого поэта.

Заранее извинимся за количество цитат, но именно в них, а не во мнении автора статьи, заключены «рифмы» и закономерности событий, сквозь которые заметен потусторонний замысел неизвестного нам Драматурга.

Итак, в который раз поговорим о Пушкине.

Кажется, с финальной частью композиции под названием «Жизнь Пушкина» всё более или менее ясно. Кульминацией и развязкой здесь является дуэль на Чёрной речке и смерть поэта. Но где завязка этих событий?

Нам сразу же подскажут: прибытие Дантеса в Петербург на пароходе «Николай I», на котором впоследствии случится пожар, заставивший сильно растеряться Ивана Сергеевича Тургенева. («Странные сближения» судьбы, или – её метка.)

Но у меня создаётся впечатление, что это всё-таки не завязка, потому что рождает множество вопросов: отчего Пушкин так болезненно прореагировал на привычный ему флирт какого-то смазливого юнца? Ведь измены – не было. Не было и серьёзных поводов к ней. В самом начале супружеской жизни Пушкин категорически запретил Наталье Николаевне оставаться с мужчинами наедине даже в том случае, если муж сидит рядом в кабинете. Почти на всех балах, где блистала Гончарова, Александр Сергеевич бывал лично. Пушкинисты объясняют болезненность реакции его на вздор со стороны Дантеса совокупностью обстоятельств: безденежьем, тяготами света, унизительным камер-юнкерством, африканской кровью и т. д.

Если это и была завязка выстрелов на Чёрной речке, то писалась она создателем мыльных опер. Нет, здесь нужно идти дальше, например, найти ряд психологических обстоятельств, заставивших Пушкина принять шута горохового всерьёз.

Где их искать? Может быть, в молодых годах поэта, когда он впервые появился в Петербурге после Лицея, этак, конец 1810-х, начало 1820-х годов. Там есть прелюбопытнейшая история, тянущая на завязку никак не меньше, чем Дантес на пароходе «Николай I»…

«Известность Пушкина и литературная, и личная с каждым днём возрастала. Молодёжь твердила наизусть его стихи, повторяла остроты его и рассказывала о нём анекдоты. Всё это, как водится, было частью справедливо, частью вымышлено. Одно обстоятельство оставило Пушкину сильное впечатление. В это время находилась в Петербурге старая немка, по имени Кирхгоф. В число различных её занятий входило и гадание. Однажды утром Пушкин зашёл к ней с несколькими товарищами. Госпожа Кирхгоф обратилась прямо к нему, говоря, что он – человек замечательный; рассказала вкратце его прошедшую и настоящую жизнь, потом начала предсказания сперва ежедневных обстоятельств, а потом важных эпох его будущего. Она сказала ему между прочим: „Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами“. О службе Пушкин никогда не говорил и не думал; письма с деньгами получить ему было неоткуда; деньги он мог иметь только от отца, но, живя у него в доме, он получил бы их, конечно, без письма. Пушкин не обратил большого внимания на предсказания гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до окончания представления, он встретился с генералом Орловым. Они разговорились. Орлов коснулся службы и советовал Пушкину оставить своё министерство и надеть эполеты. Возвратясь домой, он нашёл у себя письмо с деньгами: оно было от одного лицейского товарища, который на другой день отправился за границу; он заезжал проститься с Пушкиным и заплатить ему какой-то карточный долг ещё школьной их шалости. Госпожа Кирхгоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на север, рассказала разные обстоятельства, с ним впоследствии сбывшиеся, предсказала его женитьбу и наконец преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать её от руки высокого, белокурого человека. Пушкин, и без того несколько суеверный, был поражён постоянным исполнением этих предсказаний, и часто об этом рассказывал».[1]

Итак, странная немка по фамилии Кладбище нагадала молодому человеку вещи, которые исполнялись всю жизнь.

А что скажут на это другие свидетели?

«В Петербург раз приехала гадательница Кирхгоф. Никита и Александр Всеволодские и Мансуров Павел, актёр Сосницкий и Пушкин отправились к ней (она жила около Морской). Сперва она раскладывала карты на Всеволодского и Сосницкого. После них Пушкин попросил её загадать и про него. Разложив карты, она с некоторым изумлением сказала: „О, это голова важная! Вы человек не простой!“. Т. е. сказала в этом смысле, потому что, вероятно, не знала по-русски. Слова её поразили Всеволодского и Сосницкого, ибо, действительно, были справедливы. Она, между прочим, предвещала ему, что он умрёт или от белой лошади, или от белой головы (Weisskopf)».

И ещё одно свидетельство о том же – самое, быть может, важное.

«В многолетнюю мою приязнь с Пушкиным я часто слышал от него самого об этом происшествии, он любил рассказывать его в ответ на шутки, возбуждаемые его верою в разные приметы. Сверх того, он в моём присутствии не раз рассказывал об этом именно при тех лицах, которые были у гадальщицы при самом гадании, причём ссылался на них. Для проверки и пополнения напечатанных уже рассказов считаю нужным присоединить всё то, о чём помню положительно. Предсказание было о том, во-первых, что он скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение; в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвёртых, что он дважды подвергнется ссылке; наконец, что он проживёт долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой головы или белого человека (weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться.

Первое предсказание о письме с деньгами сбылось в тот же вечер; Пушкин, возвратясь домой, нашёл совершенно неожиданно письмо от лицейского товарища, который извещал его о высылке карточного долга, забытого Пушкиным. Товарищ этот был Корсаков, вскоре потом умерший в Италии. Такое быстрое исполнение первого предсказания сильно поразило Александра Сергеевича; не менее странно было для него и то, что несколько дней спустя, в театре, его подозвал к себе А.Ф.Орлов и стал отговаривать его от поступления в гусары, а предлагал служить в конной гвардии… Вскоре после этого Пушкин был отправлен на юг, а оттуда, через четыре года, в псковскую деревню, что и было вторичною ссылкою. Как же ему, человеку крайне впечатлительному, было не ожидать и не бояться конца предсказания, которое дотоле исполнялось с такой буквальной точностью??? Прибавлю следующее: я как-то изъявил своё удивление Пушкину о том, что он отстранился от масонства, в которое был принят, и что он не принадлежал ни к какому другому тайному обществу.

– Это всё-таки следствие предсказания о белой голове, – отвечал мне Пушкин. – Разве ты не знаешь, что все филантропические и гуманитарные общества, даже и самое масонство, получили от Адама Вейсгаупта направление подозрительное и враждебное существующим государственным порядкам? Как же мне было приставать к ним? Weisskopf, Weisshaupt, одно и то же».

Прервём наши цитаты и извинимся за их продолжительность, – без них, увы, никак нельзя. В этой истории поражает не столько само исполнение гадания, сколько то значение, которое придавал ему Пушкин. Всю свою жизнь он старался угадать эту белую голову, иногда путая её с белой лошадью, рассказывал друзьям, что каждый раз, когда он садится в седло, то навсегда прощается с жизнью. Он даже дошёл до того, что спутал белую голову с белым начальником – Weisshaupt, т. е. возможным главой масонства, и от этого с масонством завязал. Самым крупным «белым начальником» того времени был, безусловно, император Александр I, светловолосый и плешивый. Пушкин, как известно из эпиграмм и из десятой песни «Онегина», особенно этого царя не жаловал. Но Александр скончался (по другой версии, таинственно исчез) в конце 25-го года. Думал ли тогда Пушкин, что вместе с исчезновением «белого начальника» исчезает предсказанная гадалкой опасность для его жизни? Об этом мы, конечно, не узнаем никогда…

Обращает на себя также внимание вариантность жизни Пушкина, отмеченная в гадании: если жизнь не прервётся в 37 лет, то Александр Сергеевич будет жить долго. Запомним это.

После приведённых цитат вопрос, родившийся ранее, отчего поэт не узнал в Дантесе «белую голову» и довёл конфликт до кровавого конца, становится и вовсе неразрешимым. Однако кое-что мы всё-таки сказать можем. Одной из причин «неузнаваемости» Дантеса был характер жизни, которую вёл молодой поэт в Петербурге. Вот свидетельство недоброжелателя Пушкина графа Корфа:

«В свете Пушкин предался распутствам всех родов, проводя дни и ночи в непрерывной цепи вакханалий и оргий. Должно дивиться, как и здоровье и талант его выдержали такой образ жизни, с которым естественно сопрягались и частые гнусные болезни, низводившие его не раз на край могилы. Пушкин не был создан ни для света, ни для общественных обязанностей, ни даже, думаю, для высшей любви или истинной дружбы. У него господствовали только две стихии: удовлетворение плотским страстям и поэзия, и в обеих он – ушёл далеко. В нём не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств, и он полагал даже какое-то хвастовство в отъявленном цинизме по этой части: злые насмешки, – часто в самых отвратительных картинах, – над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над родственными привязанностями, над всеми отношениями, – общественными и семейными, – это было ему нипочём, и я не сомневаюсь, что для едкого словца он иногда говорил даже более и хуже, нежели в самом деле думал и чувствовал… Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирщиками, непотребными домами и прелестницами петербургскими, Пушкин представлял тип самого грязного разврата».