Эва Гринерс Мэри Блант. Жена магната.

Глава 8

После нашего знакомства с Эвелин, жизнь на корабле как будто приобрела новый смысл, хотя я не сразу призналась себе в этом. До того дня лайнер был для меня великолепной, дорогой игрушкой, созданной для людей, которые умели превращать само существование в череду удобств, ужинов, прогулок, карточных партий и неторопливых разговоров.

Теперь же среди этой роскоши появился человек, ради которого мне захотелось внимательнее слушать не только музыку в салоне и светские сплетни за соседними столиками, но и то, о чём говорили мужчины, когда считали, что женщины рядом просто украшают беседу.

Эвелин, как выяснилось, умела слушать так, что собеседник невольно начинал говорить больше, чем собирался. Она не перебивала, не торопила, не стремилась вставить умную фразу раньше времени, но стоило ей задать один короткий вопрос, как весь разговор вдруг менял направление.

За обедом на следующий день полноватый джентльмен из Манчестера долго рассказывал Джону о трудностях перевозки хлопка через Средиземное море, жаловался на задержки, таможенные сборы, ненадёжных посредников и плохую осведомлённость местных агентов, а Эвелин, которая сидела рядом со мной и, казалось, лишь рассеянно попивала кофе, вдруг подняла глаза и спросила:

- Скажите, мистер Уоллес, а ваши люди проверяют груз до погрузки или только после прибытия?

Вопрос прозвучал почти небрежно, но мистер Уоллес замолчал так резко, что казалось поперхнулся.

-Разумеется, после прибытия, - ответил он наконец. Эвелин улыбнулась и сказала:

- Тогда вы платите не за перевозку, а за собственную доверчивость. В Александрии у меня есть управляющий, который не выпускает груз со склада, пока не знает, кто именно за него отвечает на каждом участке пути. Поверьте, это обходится дешевле, чем потом искать виновных среди людей, которые чудесным образом забывают английский язык при первом упоминании денег.

Джон в этот момент посмотрел на неё. Взгляд был особенным. Не любовным, нет. Даже не мужским в обычном смысле слова. Это был взгляд человека, встретившего равного по масштабу собеседника, и именно он почему-то оказался для меня острее всякой кокетливой улыбки.

Я почти физически почувствовала, как между ними возникла тонкая, натянутая нить интереса. Впрочем, было бы глупо винить в этом Эвелин. Она не пыталась очаровывать Джона, во всяком случае не так, как это делали женщины на приёмах в Лондоне, когда начинали смеяться чуть громче, чем требовалось, стоило ему войти в комнату. Эвелин вообще, казалось, не нуждалась в том, чтобы кто-либо был ею очарован. И, возможно, именно поэтому очарование возникало само.

Первые два дня пути прошли в этом странном, почти праздничном состоянии. Утром мы завтракали то у себя, то на палубе, где официанты в белых куртках разносили кофе, фрукты, горячие булочки и газеты, а дамы, закутанные в лёгкие шали, спорили о том, кому больше идёт солнце, а кому - тень.

Днём пассажиры расходились по своим занятиям: кто-то читал, кто-то играл в шаффлборд, кто-то писал письма, которые должны были отправить при первой остановке, кто-то, как пожилая миссис Баркли, ежедневно находил новую причину сожалеть, что вместо Египта не выбрал более безопасное место.

- В Шотландии, по крайней мере, я знаю, чего ожидать, - сказала она однажды своей подруге миссис Уитмор.

Та, не отрываясь от вышивки, ответила:

- Именно поэтому ваш муж и везёт вас в Египет, дорогая. Человеку иногда хочется увидеть на лице жены новое выражение.

Вечерами корабль превращался в настоящий плавучий дворец. Женщины появлялись в платьях, которые меняли настроение зала так же, как и музыка; мужчины становились строже, моложе и самоувереннее в вечерних костюмах; повсюду звенели бокалы, бесшумно скользили официанты, в курительном салоне говорили о политике, в карточной комнате проигрывали суммы, на которые приличная семья могла бы прожить год, а в музыкальном салоне молодая итальянка с голосом, слишком серьёзным для её беззаботного лица, пела так, что даже самые разговорчивые дамы на несколько минут забывали о сплетнях.

Мне всё это казалось одновременно прекрасным и почти неприличным. Я ловила себя на том, что наслаждаюсь каждым мгновением: прохладой бокала в руке, запахом дорогих духов, бликами на серебре, смехом Джона, который за эти дни стал звучать чаще, чем за последние месяцы в Лондоне. И тут же какая-то старая, упрямая часть меня начинала ворчать, что взрослый человек не может проводить жизнь, только наслаждаясь шелестом шёлка и вкусом шампанского. Но я всё чаще одёргивала эту часть себя и думала, что, возможно, беда вовсе не в роскоши, а в том, что я слишком долго считала любое удовольствие подозрительным, если оно не было заслужено тяжёлой работой.

К третьему дню я уже знала, что следующим утром мы должны увидеть Гибралтар. Об этом говорили все, и каждый по-своему. Полковник Хеммингс, сухой, краснолицый, с белыми усами и привычкой говорить так, будто командует полком даже за завтраком, уверял, что Гибралтар следует рассматривать только с точки зрения военной истории.

Молодой археолог мистер Лоуэлл, направлявшийся в Египет с рекомендательными письмами к людям, чьи фамилии он произносил с благоговением, возражал, что любая крепость интересна прежде всего тем, сколько цивилизаций успело пройти через её камни. Американская девушка мисс Милдред Фостер, у которой было столько шляп, что её горничная, вероятно, путешествовала не с хозяйкой, а больше с гардеробом, спросила за ужином:

- А там есть приличные магазины?

На что полковник с ужасом посмотрел на неё и сказал, что в некоторых местах имеются вещи поважнее магазинов. Милдред совершенно серьёзно ответила, что именно поэтому эти некоторые места и выглядят так уныло.

Эвелин слушала этот обмен репликами с ленивой улыбкой, а потом сказала мне вполголоса:

- Американки часто кажутся англичанам слишком прямыми, но я иногда думаю, что это просто экономит время.

Я спросила, считает ли она себя американкой прежде всего, и Эвелин задумалась.

- По паспорту - да. По привычкам - не всегда. По делам - там, где выгоднее быть в данный момент. Это, вероятно, звучит чудовищно непатриотично.

Я ответила, что деловые люди редко могут позволить себе роскошь мыслить только патриотическими штампами.

Она посмотрела на меня с явным интересом и сказала: -Вот поэтому я и хотела с вами познакомиться, миссис Блант. Большинство женщин на вашем месте сказали бы что-нибудь о долге, родине и приличиях. Вы сразу заговорили о выгоде.

Я не знала, считать это комплиментом или диагнозом, но Джон, сидевший напротив, усмехнулся и заметил: -Мэри иногда говорит о выгоде так, будто это одна из добродетелей.

Эвелин перевела взгляд на него и спокойно ответила:

-А разве нет? Выгода, по крайней мере, честнее благородных намерений, когда речь идёт о деле.

Утром, когда нам объявили о приближении к Гибралтару, почти все пассажиры поднялись на палубу. Воздух был прозрачным, солнце ещё не успело стать тяжёлым, и знаменитая скала возникла впереди не сразу, а как будто постепенно проявилась из светлой морской дымки.

Вокруг зазвучали восторженные голоса. Кто-то тут же начал объяснять соседям стратегическое значение пролива, кто-то просил подать бинокль, кто-то сетовал, что горничная принесла не ту шляпу для такого важного зрелища.

Я стояла у перил рядом с Джоном и Эвелин и неожиданно чувствовала себя почти счастливой. Не потому, что вид был красив, хотя он действительно был красив.

Скорее потому, что движение вперёд наконец стало ощутимым. Лондон, семейные дела, тревоги, недосказанности - всё это не исчезло, но отступило достаточно далеко, чтобы я могла увидеть перед собой не только обязанности, но и возможность.

- Впечатляет? - спросила Эвелин.

Я кивнула.

- Да. Хотя я, наверное, смотрю не совсем на то, на что остальные.

Она приподняла бровь.

- И на что же?

Я немного помолчала, подбирая слова.

- На ворота. Не на крепость, не на скалу, а именно на ворота. Мы будто выходим из одного мира в другой. Эвелин улыбнулась, но не насмешливо, а понимающе. -Тогда вы уже думаете как человек, который собирается не просто путешествовать. Вы собираетесь что-то найти. Джон повернулся ко мне, и я почувствовала его взгляд. -Может быть, - сказала я. - Пока я сама не знаю что.

В Гибралтаре лайнер задержался ненадолго, но этого оказалось достаточно, чтобы пассажиры успели сойти на берег, размять ноги и создать на узких улицах маленькое нашествие белых платьев, соломенных шляп, тростей, зонтиков и английских голосов.

Мы с Джоном и Эвелин оказались в одной группе скорее случайно, хотя, если быть честной, случайность эта была слишком удобной, чтобы я стала ей сопротивляться.

Полковник Хеммингс взял на себя роль добровольного экскурсовода и немедленно начал рассказывать о военных укреплениях, но Милдред Фостер уже через пять минут отвлекла половину дам витриной с кружевами ручной работы, а мистер Лоуэлл в восторге замер у старого камня, который, по его мнению, «мог многое рассказать, если бы люди умели правильно задавать вопросы». Эвелин, глядя на всё это, заметила, что камни обычно молчат гораздо разумнее людей, и Джон рассмеялся так живо, что я невольно посмотрела на него.

Это было то самое живое выражение, по которому я успела соскучиться. В нём не было усталости, не было тяжести последних лет, не было привычной деловой настороженности. И мне вдруг стало больно и радостно одновременно: больно оттого, что другой человек так легко вызвал в нём этот свет, и радостно оттого, что свет всё ещё был возможен.

Я не хотела ревновать. Ревность казалась мне мелкой, недостойной, почти глупой рядом с тем интересом, который вызывала у меня сама Эвелин. Но человек редко выбирает, какие чувства ему позволительны. Он может только решить, что с ними делать.

Мы зашли в небольшое кафе, где под тентом стояли круглые столики, а официант, говоривший на смеси английского и испанского, предложил нам кофе, сладкое вино и миндальное печенье.

Полковник Хеммингс отказался от вина, предпочитая шампанское, Милдред немедленно заказала две порции печенья, потому что «в путешествии невозможно быть разумной каждый день», а Эвелин, едва пригубив кофе, сказала, что в Александрии его готовят лучше.

Джон спросил, часто ли она бывает в Александрии, и разговор почти незаметно перешёл к делу.

- Достаточно часто, чтобы понимать, как много англичане там теряют из-за собственной самоуверенности, - ответила она.

- Теряют деньги? - уточнил Джон.

- Деньги, время, связи, влияние. Иногда всё вместе. Они приезжают туда с уверенностью, что имя и капитал откроют им любую дверь, а потом удивляются, что за каждой дверью уже стоит кто-то, кто знает местные правила лучше.

Я спросила, трудно ли женщине вести там дела. Эвелин посмотрела на меня внимательно, как будто ждала именно этого вопроса.

- Трудно. Но не труднее, чем в Лондоне или Нью-Йорке. Просто препятствия называются иначе. В Европе мужчину раздражает, что женщина распоряжается деньгами. В Египте его раздражает, что она распоряжается людьми. Разница не так уж велика.

Эта фраза осталась со мной на весь день - я очень задумалась об этом.

Когда мы вернулись на корабль и двинулись дальше, оставляя Гибралтар позади, я всё ещё думала о ней. Эвелин не произносила ничего вызывающего. Она не говорила о правах женщин, не жаловалась, не требовала признания, не пыталась казаться необычной. Она просто жила так, словно давно перестала спрашивать разрешения у кого-либо. И это производило куда большее впечатление, чем любые громкие речи.

Вечером за ужином капитан посадил нас неподалёку друг от друга, и разговор продолжился почти естественно, будто мы были знакомы не несколько дней, а значительно дольше.

Мистер Уоллес снова заговорил о перевозках, полковник Хеммингс попытался вернуть беседу к военной истории, Милдред Фостер пожаловалась, что Гибралтар оказался недостаточно романтичным, а Эвелин, выслушав всё это, вдруг повернулась ко мне и сказала:

- Вы обещали как-нибудь рассказать мне о своих методах работы, миссис Блант. О том, как совсем юная женщина сумела удержать дела семьи, которая, насколько я понимаю, была не в лучшем положении.

Я усмехнулась.

- Боюсь, в моих методах не было ничего изящного. Я просто читала всё, что попадалось под руку, задавала неудобные вопросы и не стеснялась выглядеть глупо перед людьми, которые надеялись, что я останусь глупой. Эвелин засмеялась.

- Это уже метод.

Джон, глядя на меня, добавил:

- И весьма действенный. Некоторые до сих пор не оправились.

Я посмотрела на него с притворным укором, но внутри мне было тепло от того, что он сказал это не с усталостью, а с гордостью.

Позже, когда ужин закончился и часть пассажиров переместилась в музыкальный салон, мы втроём задержались на палубе. Ночь была тёплой, море - почти неподвижным, а корабль шёл на юг, к Мальте, Порт-Саиду и той новой жизни, которую я пока ещё не умела назвать. Эвелин стояла у перил, держа в руке бокал, и рассказывала о том, как однажды из-за ошибки агента её груз задержался в Александрии почти на месяц.

- После этого я перестала полагаться на людей только потому, что их рекомендовали уважаемые господа, - сказала она.

- И что вы сделали? - спросила я.

- Нашла другого агента. Потом купила склад. Потом поняла, что выгоднее иметь не склад, а всю цепочку.

Джон внимательно слушал. Я тоже. В этих словах не было хвастовства, но была та редкая ясность, с которой человек рассказывает не о победах, а о собственном пути.

- Вы говорите о деле почти как о живом существе, - сказала я.

Эвелин повернула голову и улыбнулась.

- А разве большое дело не живое? Оно растёт, болеет, сопротивляется, требует внимания, иногда предаёт, иногда спасает. Разница только в том, что люди чаще признаются в любви друг к другу, чем к тому, что построили собственными руками.

Джон сказал, что это, пожалуй, самая точная фраза о предпринимательстве, которую он слышал за последние годы, и Эвелин посмотрела на него так, как смотрят на человека, который не просто понял слова, а услышал стоящую за ними жизнь.

Я стояла рядом с ними и ощущала, как во мне одновременно поднимаются два совершенно разных чувства. Одно было чистым восторгом.

Я давно не встречала женщину, с которой мне хотелось говорить так много и так долго.

Другое было тоньше, неприятнее и потому сильнее. Рядом с Эвелин Джон становился тем, кого я когда-то полюбила: живым, голодным до идей, способным загораться от чужой мысли. Возможно, в этом не было никакой опасности. Возможно, наоборот, именно ради этого мы и отправились в путешествие: чтобы снова почувствовать в себе жизнь. Но когда Эвелин, прощаясь, слегка коснулась бокалом края моего бокала и сказала, что с нетерпением ждёт наших следующих разговоров, я вдруг поняла, что наше путешествие перестало быть только нашим с Джоном вторым медовым месяцем.

Теперь в нём появилась третья сила. Не враг, не соперница и не случайная знакомая, а женщина, которая каким-то непостижимым образом за несколько дней сумела войти в пространство между нами, не нарушив ни одного правила приличия.