Полная версия:
Эрик Фуасье Бюро темных дел. Зловещая мелодия
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Означенный Арвер галантно поклонился, игриво поглядывая на дам, и добавил:
– Работаю я исключительно ради жалованья, и этот негодник должен был сказать, что ваш покорный слуга – прежде всего поэт. А будучи таковым, я восприимчив к красоте во всех ее проявлениях, что заставляет меня воздать должное и вам, о, прекрасные незнакомки.
– Феликс уже сочинил два водевиля, чем снискал себе благосклонность публики в некоторых скромных театрах, – поведал Самсон. – Как все люди искусства, он преклоняется не просто перед женщинами, а перед Женщиной с большой буквы. Тем не менее, когда ему случается снизойти на землю из высших эфиров, он превращается в довольно приемлемого компаньона. И раз уж наша бедная Аглаэ в данный момент осталась без пары, мы могли бы пригласить его присоединиться к нам. Что скажете, дамы?
Аглаэ, которой это предложение касалось напрямую, не успела и рта раскрыть, а Мари-Рен со свойственным ей озорством и энтузиазмом уже выразила согласие и за себя, и за подругу.
Феликс Арвер незамедлительно пододвинул к их столику еще один стул и устроился рядом с Аглаэ – так близко, что касался ее коленом под столом. Бывшей актрисе не понравилось, что ей так бесцеремонно навязали кавалера, но, с тех пор как Бюро темных дел закончило последнее расследование, это был ее первый выход в свет, и девушке не хотелось лишать себя удовольствия от общения с Мари-Рен и ее обаятельным женихом. Так что она постаралась не выдавать своего недовольства, мысленно пообещав себе, однако, что впредь не оставит Валантену выбора и он будет сопровождать ее всякий раз, когда ей придет блажь немного развеяться.
– Еще и пяти нет, – заметил Самсон, когда они немного перекусили. – Что будем делать, пока не открылись пригородные кабаки, где можно вдоволь поплясать?
– Как насчет Кабинета восковых фигур Курциуса[13] в галерее Пале-Руаяль? – спросила Мари-Рен. – Говорят, там сейчас сделали презанятную экспозицию на тему знаменитых преступлений и всяких жутких смертей – воссоздали сцену нападения Лувеля на герцога Беррийского и агонию принца Конде, который вроде как удавился шелковым шнуром, привязанным к оконному шпингалету. Я слышала даже, что там уже разместили и финальную сцену в клинике доктора Фэвра, ту самую, которая положила конец недавнему делу об изувеченных трупах в квартале Сен-Мерри[14]. Ох, поверь моему слову, скоро твой красавчик инспектор так прославится, что затмит знаменитого Видока!
Аглаэ поморщилась. Ей ничуть не хотелось заново переживать последние, самые страшные часы недавнего расследования Бюро темных дел, даже если ей об этом напомнят безобидные статуи из воска. Кроме того, при мысли, что она увидит застывшее восковое лицо Валантена, ее заранее бросало в дрожь.
– Нет уж, спасибочки! – отозвалась она. – Я вообще не очень понимаю, как почтенная публика может получать удовольствие от созерцания всяких ужасов. У меня это вызывало недоумение, еще когда я играла в криминальных мелодрамах на сцене «Театра акробатов» у мадам Саки.
– Вы актриса?! – просиял Феликс Арвер с радостным предвкушением гурмана. – Так вот оно в чем дело! То-то мне показалось, что я вас где-то видел. Теперь я почти уверен, что бывал на спектаклях с вашим участием, ибо столь прелестное личико не так уж легко забыть!
– Я была актрисой, – поспешила уточнить Аглаэ, сделав акцент на слове «была», чтобы охладить пыл рифмоплета. – Теперь это дело прошлое. В настоящее время я работаю в Префектуре полиции.
– Советую тебе соблюдать приличия, Феликс, – вступился за пикантную брюнетку Самсон. – Наша прекрасная амазонка находится под бдительной защитой инспектора полиции Валантена Верна, грозного стража порядка, который не преминет нацепить на тебя напалечники[15], если тебе взбредет в голову выйти за рамки скромной роли верного рыцаря.
– Задерите меня черти! – возопил Феликс, изобразив гримасу ужаса. – С тех пор как наше правительство взялось насаждать порядок в королевстве всеми силами и средствами, я не строил ни малейших иллюзий по поводу либеральных устремлений Луи-Филиппа и его прихвостней, но уж никак не ожидал очутиться в полицейском государстве столь скоро! Так, глядишь, под юбкой у каждой красивой женщины будет сидеть по шпику!
Мари-Рен сморщила носик. Она прекрасно знала, как страстно ее Самсон увлечен республиканскими идеями, и боялась, что теперь разговор примет политический поворот, поэтому решила немедленно пресечь любые поползновения продолжить эту тему.
– О нет! – возмутилась она. – Я не позволю вам делиться соображениями о том, как надо управлять страной! Если двум господам выпадает счастливый случай побыть в обществе двух восхитительных фей, вести при них занудные речи, как в ваших мужских курилках, – сущее преступление! Раз уж нам приходится дожидаться часа, когда можно будет потанцевать, мы с Аглаэ требуем, чтобы нас развлекали! Где ваша изобретательность, черт возьми? Удивите же нас какой-нибудь диковинкой!
Глаза Феликса Арвера лукаво заблестели при этих словах. Перспектива принять вызов, который ему бросила эта дерзкая блондинка, наполнила его радостным предвкушением. Поэт тотчас подался ближе, напустив на себя заговорщический вид, будто собирался поделиться с тремя друзьями государственной тайной.
– Отлично! – заявил он и понизил голос. – Вы бросили камень в мой огород, и я с удовольствием поймаю его в прыжке! Представьте себе, ровно перед тем, как мне повезло приметить Самсона и получить приглашение присоединиться к вам, я как раз направлялся в одно диковинное местечко. Посвященные называют его между собой «татарский лагерь», и, бьюсь об заклад, никому из вас еще не доводилось видеть ничего подобного. Если вы решитесь последовать туда за мной, вашим взорам предстанет такое зрелище, что эпитет «поразительное» покажется вам слишком слабым.
Благоразумная Аглаэ состроила недоверчивую гримаску.
– «Татарский лагерь»? – с подозрением повторила она. – И что же это такое?
– Приют вдохновенных вольнодумцев, – не без пафоса отозвался Арвер. – Место, где можно встретить молодых эрудитов и лучших представителей богемы – поэтов, художников, граверов и скульпторов, каковые избрали для себя объектом культа красоту и величие природы. Во всем Париже вы не найдете более достойного общества. И более оригинального, уж смею вас заверить!
Мари-Рен со свойственной ей непосредственностью захлопала в ладоши и повернулась к Самсону:
– Звучит ужасно заманчиво! Я бы хотела там побывать, а ты что скажешь? – Не дожидаясь ответа от своего ухажера, она вскочила и потянула за собой Аглаэ, схватив ее под руку. – Чего же мы сидим? Нас ждет «татарский лагерь»! Кто меня любит, пусть следует за мной![16]
Под предводительством Феликса Арвера молодые люди покинули бульвар и направили свои стопы к селению Монмартр[17]. Идти пришлось недолго – их проводник остановился у подножия холма, перед длинным, довольно обветшалым зданием на улице Рошешуар. Несмотря на преклонение перед величием природы, о котором упомянул поэт, обитатели этих мест явно не воспользовались ее дарами в целях облагораживания территории – сад вокруг здания пребывал в полнейшем запустении; в этом царстве природы безраздельно господствовали буйные травы и колючие кусты ежевики, так что путь к крыльцу стал для обеих девушек – прежде всего для их длинных юбок – опасным испытанием.
У двери висел колокольчик с проржавевшей цепочкой. Держался он на честном слове, так что Аглаэ даже испугалась, что вся конструкция обвалится на голову их проводника, когда тот смело подергал за цепочку. К ее удивлению, колокольчик остался на месте и даже разразился хрустальным звоном.
В следующий же миг дверь распахнулась – в проеме вырос примечательный персонаж с бешеным взором и взлохмаченной бородой.
– Позвольте представить вам хозяина дома, – повернулся Арвер к своим спутникам. – Перед вами душа нашего «Малого сенакля» Петрюс Борель, известный также как Ликантроп[18].
Никто из троих друзей не обратил внимания на это странное прозвище. Потому что все они ошеломленно, словно загипнотизированные, уставились на открывшего дверь человека, который, не выказывая при том ни малейшего стеснения, предстал перед ними в чем мать родила.
Глава 2
Внезапный отъезд
Когда Аглаэ добралась до улицы Шерш-Миди, настал вечер, и катафалки уже совершили ежедневный объезд города, собрав свою скорбную жатву – трупы новых жертв холеры, завернутые в саваны и оставленные родными и близкими у дверей домов.
Напротив жилого дома под номером 21, где Валантен занимал просторные апартаменты в четвертом этаже, целая семья фонарщиков, одетая в лохмотья, хлопотала вокруг масляного фонаря. Отец, опустив фонарь с помощью лебедки, наполнял маслом резервуар, мать протирала стекла, детишки надраивали светоотражатели. В том, что столько людей усердно трудятся ради такого малого результата, было что-то невероятно трогательное. Другие фонари уже горели, но их скудный свет все равно не мог справиться с темнотой, и Аглаэ невольно провела аналогию с усилиями врачей, старавшихся победить эпидемию холеры. Несмотря на их самоотдачу и все санитарные меры, принимавшиеся властями, болезнь не желала отступать. Число смертей приумножалось день ото дня, ибо, вопреки надеждам, появившимся было у некоторых горожан в начале бедствия, холера не ограничилась опустошением бедняцких кварталов – она неуклонно завоевывала новые территории, и никто не мог чувствовать себя в безопасности. Сам Казимир Перье, председатель Совета министров, заразился холерой во время посещения больных в «Отель-Дьё»[19] и уже больше месяца был прикован к постели. Согласно последним новостям, его состояние ухудшалось, кончины ждали не сегодня завтра.
Занятая этими невеселыми мыслями, Аглаэ вошла в вестибюль и рассеянно поприветствовала консьержа-привратника папашу Матюрена, который выглянул из-за шторки в будке, услышав шаги. По своему обыкновению, он тотчас выскочил оттуда, чтобы разразиться потоком комплиментов, а потом, меланхолично вздыхая, смотрел, как девушка со всей грацией и проворством цветущей молодости взбегает по первому лестничному пролету.
Мысли о холере в гнетущей атмосфере сумеречных пустынных улиц странным образом усилили ощущение нереальности всего происходящего вокруг, возникшее у Аглаэ в «татарском лагере»[20], где она с друзьями провела последние три часа. Бородач с бешеными глазами, открывший им дверь в костюме Адама, оказался не единственным обитателем ветхого домишки на улице Рошешуар. Внутри обнаружились еще полдюжины молодых мужчин – они декламировали стихи и распивали крепкие напитки. Всем было далеко до тридцати, и все как один разгуливали по комнатам обнаженными!
Однако шокирующее отсутствие одежды, бросавшееся в глаза в первую очередь, было не самым поразительным в этой неординарной компании. Еще удивительнее было то, что сборище оригиналов держалось с такой непринужденностью, будто фланировать голышом перед гостями казалось им самым что ни на есть обычным делом. При виде всего этого безобразия первым порывом Аглаэ было развернуться на каблуках и сбежать из приюта умалишенных со всех ног. Судя по всему, такое же точно желание охватило и Самсона Дероша. Но Феликс Арвер настоял, чтобы они остались и познакомились с беспорточными господами, а Мари-Рен, обожавшая новые впечатления и явно взволнованная от того, что оказалась в окружении такого количества юных фавнов, охотно его поддержала.
Каждый из присутствовавших там незнакомцев счел своим долгом подойти к гостям и представиться по всем правилам приличия, с учтивостью, достойной самых рафинированных салонов Парижа. Однако назывались они такими причудливыми именами, что сразу стало ясно – это псевдонимы, придуманные нарочно для того, чтобы их обладатели могли выделиться среди заурядных современников. Аглаэ запомнила самые экстравагантные из них: Жеан дю Сеньёр[21], Филофей О'Нэдди, Августус Мак-Кит и Жерар де Нерваль[22]. Сверкая… интимными деталями организмов, все эти молодые люди принялись состязаться в красноречии, чтобы покорить двух прекрасных незнакомок, которых так удачно заманил сюда один из их товарищей. Инициатива Арвера была принята на ура – здесь хватало желающих уговорить девушек попозировать или побыть музой, во славу коей будут слагаться оды и сонеты. Все это действо, пусть и неприличное, могло бы ограничиться банальным любезничаньем, если бы на сцену не вторгся новый персонаж, превративший спектакль в безумный фарс.
Настенные часы в гостиной пробили половину шестого, когда скрипнула петлями входная дверь. Через несколько секунд, которые, очевидно, понадобились новоприбывшему на то, чтобы привести свой облик в соответствие обычаям и традициям «татарского лагеря», в комнату ступил высокий человек лет двадцати с лихо закрученными кверху усами и черными волосами до плеч. Нет смысла уточнять, что был он совершенно голый. При виде четверых гостей, оставшихся в одежде, длинноволосый верзила глубоко оскорбился и возопил зычным голосом:
– Как! В нарушение всех правил этого дома вы заставляете меня созерцать жалкое тряпье, каковым наше лицемерное пуританское общество в первые же часы после рождения человека спешит прикрыть творение великой госпожи Природы?! Пристало ли терпеть подобное глумление над ее созидательной силой? Уж не тебе ли, Арвер, мы обязаны присутствием здесь мелкобуржуазной ветоши, оскорбляющей наши взоры?
Аглаэ, услышав этот несусветный вздор, подумала было, что перед ней разыгрывается бездарная балаганная комедия, в которой привычный мир нарочно вывернут наизнанку. Но высокий усач выглядел так, будто он искренне шокирован тем, что гости одеты.
– Не кипятись, Готье![23] – вмешался Феликс Арвер, но его призыв пропал втуне. – Эти люди не принадлежат к нашему братству, и они только что пришли! Что до меня, я уже собирался в раздевалку, чтобы принять надлежащий вид!
– Э, нет! – разбушевался длинноволосый. – Поселившись здесь, мы приняли правила, и я никому не позволю их нарушать! Панталоны и юбки долой сей же час, или я собственноручно помогу разоблачиться этим дамам, слово Теофиля Готье!
Мари-Рен, которую все происходящее возбуждало и забавляло одновременно, была склонна признать, что и правда как-то невежливо нарушать обычаи хозяев дома. Она уже поднесла руку к шнуровке корсажа, когда угрюмый взгляд Самсона и сердитый тычок локтем в бок от Аглаэ напомнили ей, что лучше вести себя поскромнее.
Теофиль Готье, обнаружив, что его угроза не была принята к сведению, воспользовался преимуществами, которые давали ему могучий рост и нарождающаяся литературная слава, чтобы мобилизовать соратников и дать сигнал к боевым действиям. Последовала жуткая сумятица. «Татары», издавая кто истерическое кукареканье, кто дикарские вопли, окружили цивильный квартет и готовились ощипать перышки обеим залетевшим к ним птичкам, не сказать – курицам. В комнате поднялся невообразимый галдеж; все, словно заплясав в безумной сарабанде, бросились друг на друга. Аглаэ и Мари-Рен были обязаны спасением, а точнее, защитой целомудрия двум своим кавалерам, которые, самоотверженно создав временное противодикарское заграждение из собственных тел, дали им возможность отступить к лестнице.
В итоге, забаррикадировавшись вместе с Самсоном в комнате на втором этаже, они целый час выдерживали осаду по всем канонам военного искусства, и лишь беспримерные дипломатические усилия Феликса Арвера в конце концов позволили им покинуть поле битвы, не будучи принужденными по пути к унизительному раздеванию.
* * *Теперь, вспоминая это безумное приключение, Аглаэ уже и сама не знала, надо ли ей чувствовать себя оскорбленной или можно просто посмеяться от души. В любом случае тот факт, что ее против воли заставили участвовать в буффонаде, ей совсем не понравился. При этом она не могла бы сказать, что ее возмутило больше – наглость Феликса Арвера, который затащил их в логово умалишенных, или безрассудство Мари-Рен, которая чуть было не уступила клоунским требованиям «татар». В результате, когда прекрасная белошвейка, пребывавшая в восторге от их злоключения, предложила продолжить вечер по изначальному плану и отправиться в кабачок на заставе Мучеников, Аглаэ отказалась наотрез. У нее не осталось ни малейшего желания потанцевать в объятиях какого-нибудь незнакомца. Теперь ей не терпелось вернуться к Валантену. Она собиралась подробно поведать ему о визите в «татарский лагерь», чтобы он понял, как неразумно с его стороны отпускать ее одну, когда ей хочется немного развеяться.
Однако, когда она вошла в апартаменты возлюбленного, к ее огромному удивлению, оказалось, что его там нет. Тафик, бывший мамелюк Великой армии Наполеона, был официально принят на службу в Бюро темных дел, но по-прежнему выполнял обязанности дворецкого у Валантена. Он и сообщил девушке, что к инспектору Верну около пяти вечера неожиданно явился мальчишка-посыльный с запиской, которую ему велено было вручить лично хозяину апартаментов. Ознакомившись с содержанием означенной записки, молодой полицейский немедленно и безо всяких объяснений покинул дом. Отсутствовал он больше часа, а когда вернулся, Тафик заметил, что вид у начальника раздосадованный и крайне обеспокоенный. Валантен попросил приготовить ему как можно скорее дорожный несессер, а сам тем временем удалился в библиотеку сочинять послание. Он едва успел запечатать конверт и дописывал имя адресата, когда в дверь апартаментов снова постучали. На сей раз явился мужчина, с ног до головы одетый в черное. Лицо у него было весьма примечательное – из тех, какие не забывают, ибо казалось, что вся левая половина этого лица странным образом оплыла вниз, будто была сделана из воска и долго пребывала рядом с горящим пламенем. Вторая же половина хранила непроницаемое выражение. Изъяснялся незнакомец лаконично, на вопросы отвечал односложно и дал понять, что он пришел за инспектором Верном и не расположен ждать его дольше необходимого.
На самом деле Тафика озадачил не столько сумрачный и загадочный вид этого незнакомца, сколько поспешность, с которой Валантен схватил дорожный несессер, накинул плащ и последовал за ним. Еще одно странное обстоятельство: в тот момент, когда бывший мамелюк уже собирался закрыть за ними дверь, Валантен подался к нему и очень тихо, как будто не желал, чтобы человек в черном его услышал, прошептал, что он оставил на столе в библиотеке письмо для мадемуазель Аглаэ.
Последнее откровение великана окончательно сбило девушку с толку. И «татарский лагерь», и натуристские бредни кучки непризнанных гениев были мгновенно забыты. Что за таинственный приказ получил Валантен? Какое неотложное дело могло потребовать столь спешного отъезда, да еще при таких необычных обстоятельствах? Если верить Тафику, инспектор последовал за черным человеком добровольно. Он казался озабоченным, но встревожен не был. Так зачем же ему понадобилось в такой спешке писать ей послание и уведомлять об этом Тафика так, чтобы его спутник о том не узнал?
Не теряя более ни секунды на лишние расспросы, Аглаэ бросила Тафика в прихожей и устремилась в библиотеку, где ее действительно ждало означенное послание – на самом видном месте, у настольных часов из позолоченной бронзы.
Любовь моя,
представляю, как ты огорчишься, узнав о моем внезапном отъезде, тем более что у меня нет возможности подробно поведать тебе о более чем весомых причинах нашей неожиданной разлуки. Я хотел бы рассказать больше, но меня обязали держать обстоятельства всего дела в строжайшей тайне. Адресуя тебе это письмо, я уже отчасти нарушаю указания, каковые должен неукоснительно соблюдать. Но, зная твою импульсивную и решительную натуру, я не могу оставить тебя совсем уж без объяснений, ибо ты наверняка перевернешь небо и землю в поисках ответа на вопрос, что со мной сталось, а этого как раз надобно избегать любыми средствами.
Все, что я могу сказать тебе в данный момент, – это что мне доверили миссию величайшей важности и выполнить ее я должен сам. Она более чем соответствует компетенции начальника Бюро темных дел, но выходит далеко за рамки простой полицейской операции. Если судить по скудным сведениям, которые мне соизволили дать, речь может идти о защите престола. Задача, каковую мне предстоит выполнить, таким образом, требует до поры до времени хранить молчание, и, возможно, пребывание мое вдали от Парижа затянется на несколько дней, а то и недель. Главное, не волнуйся за меня. При условии сохранения моей миссии в тайне я не подвергнусь большой опасности. И, разумеется, свяжусь с тобой сразу, как только это удастся сделать без особого риска.
А пока, в ожидании, когда я снова смогу заключить тебя в объятия, уношу с собой воспоминания о твоем восхитительном теле и доверяю тебя неусыпным заботам Тафика. Целую нежно.
Твой Валантен
P. S. В случае необходимости без колебаний обращайся за помощью к нашему другу Эжену-Франсуа[24]. Лучшего советчика не найти, а он к тому же, как ты, конечно, знаешь, питает к тебе слабость и не откажет ни в чем.
Аглаэ сложила исписанный лист бумаги и прижала его к груди, внезапно побледнев и рассеянно глядя в пустоту. В какую новую рискованную авантюру вовлечен Валантен? Он написал о защите престола и о необходимости соблюдения строжайшей тайны. Это не предвещало ничего хорошего, и хотя Валантен оставил для нее письмо специально, чтобы предотвратить напрасные тревоги, оно, наоборот, заставило ее занервничать.
Тафик, предвосхитив вопросы, которые могли возникнуть у Аглаэ, сам пришел в библиотеку и махнул рукой в сторону окна:
– На улице инспектора ждала карета – огромная берлина, без опознавательных знаков, запряженная четверкой лошадей. Такие нанимают только для дальних поездок. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, все фонари на ней были погашены. Человек в черном открыл дверцу для месье Валантена и сам поднялся в салон следом за ним. Не успели они усесться, как кучер щелкнул кнутом, и лошади помчали так, как будто за ними гнался сам дьявол.
– Странное дело, и оно становится все непонятнее, – пробормотала Аглаэ, будто разговаривала сама с собой.
– Погодите, мадемуазель, это еще не все! Вы же знаете папашу Матюрена. Я ничуть не сомневался, что появление столь внушительной берлины у этого дома не оставит его равнодушным и он, при его-то неисправимом любопытстве, непременно покрутится поблизости, чтобы разведать, что да как. И когда я спустился к нему в каморку в надежде расспросить, он поделился одним занятным наблюдением.
– Что же он заметил?
– Лошади в упряжке были все как на подбор. Чистокровные рысаки редкостной красоты. Папаша Матюрен подошел поближе, чтобы ими полюбоваться, но кучер его обругал, да еще и кнутом защелкал, чтобы отогнать подальше. Но прежде чем уйти, наш старый лис успел разглядеть королевское клеймо на крупе ближайшей лошади. Упряжка прибыла сюда прямиком из конюшен Луи-Филиппа!
Глава 3
По секретным делам
В тот же день, но двумя часами раньше инспектор Валантен Верн незаметно проскользнул в особняк Ротлен-Шароле, принадлежавший в ту пору службам Министерства внутренних дел. В записке, переданной ему мальчишкой-посыльным, содержались необходимые указания о том, как туда попасть тайком от посторонних глаз, через калитку с тыльной стороны здания. Но если на эту тему автор записки высказался более чем подробно, он был куда менее красноречив относительно цели неожиданного воскресного вызова и причин таких мер предосторожности – лишь упомянул, что главу Бюро темных дел ждут незамедлительно в министерстве по чрезвычайно важному поводу. Масштаб происходящих событий и их серьезная политическая подоплека не позволяют, мол, сообщить подробности в письменном виде, но при личной встрече инспектор получит все необходимые сведения в устной форме. Подпись была неразборчива, но на ней стояла министерская печать.
В правительственном здании Валантена встретил человек, полностью облаченный в черное. Он был высок и молчалив, с широким лысеющим лбом и густыми, светло-русыми с рыжиной бакенбардами. Однако в первую очередь в глаза бросалась обезображенная параличом левая часть его лица. Казалось, что кожу на ней тянут вниз, и она сползает к подбородку, увлекая за собой нижнее веко, скулу и уголок рта. Левый глаз был неподвижен, при этом собеседнику, смотревшему в лицо, казалось, что его пронзает пристальный взгляд, так что оставалось непонятным, слеп человек в черном на один глаз или нет, и оттого возникало смутное чувство неловкости.
Незнакомец, не потрудившись представиться, лаконично предложил Валантену следовать за ним и повел его по лабиринту безлюдных коридоров, а затем по неудобной винтовой лестнице на второй этаж особняка. В разгар весеннего воскресного вечера в здании царила ватная тишина. Человек в черном остановился перед узкой дверью с изящной резьбой, размеренно постучал несколько раз и, не дожидаясь ответа, открыл створку, откинул портьеру и первым вошел в просторный кабинет.
