Эрик Фуасье Бюро темных дел. Зловещая мелодия

Страстно люблю тайны, ибо всегда есть надежда их раскрыть.

В оформлении обложки использованы материалы по лицензии агентства Shutterstock, Inc.

Перевод с французского О. А. Павловской

Поэтические фрагменты в переводах М. А. Богдановича и Е. Д. Фельдмана

© Editions Albin Michel – Paris 2024 Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Павловская О. А., перевод на русский язык, 2024

© Фельдман Е. Д., перевод на русский язык, 2026

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

Пролог

Зоркие глаза издалека следили за тем, как колышутся высокие травы. В сумерках эта рябь была едва различима, но искушенному взору она выдавала сторожкую поступь жертвы. Та продвигалась вперед медленно, то и дело останавливаясь, – врожденное чутье подсказывало ей о нависшей над головой угрозе. Она втягивала носом воздух, как будто пыталась таким образом оценить всю меру опасности, учуять того, кто затаился наверху во мраке и о ком она ничего не ведала, кроме одного: встречи с ним необходимо было избежать любой ценой, ибо в его незримом безмолвном присутствии ощущалась пугающая враждебность.

После очередной остановки, затянувшейся чуть дольше прочих, жертва продолжила путь в зарослях дрока и колосьев, колеблемых вечерним ветром. И ее, припадающую к земле, можно было вычислить лишь по слабому кильватерному следу, пролегавшему, как полоса выцветших чернил на пожелтевшей бумаге, оставленная взмахом гусиного пера, которое дрогнуло на повороте и поцарапало бумагу…

Когда эта неровная линия добралась до купы деревьев, тонувшей во тьме, порыв ветра прорвал облачный покров, и лунный свет вылился на хмурый уголок бокажа[1]. Сероватые, словно припорошенные пеплом, покатые холмы вынырнули из небытия. Зоркие глаза, подобные двум шарикам из оникса, гладким, ледяным, застыли, сфокусировавшись на цели. И сразу откуда-то сверху, из самой густой листвы, вырвалось «пуф-ф!» – как бывает, когда зажигают газовые фонари.

Пуф-ф!

За шумным взлетом последовал переполох листвы. В переплетении ветвей древесной кроны развернулась тень, затем сжалась и камнем низверглась в траву, в ту самую точку, где заканчивался проложенный жертвой путь. Замершая там садовая соня, парализованная безотчетным страхом и даже не успевшая понять его причину, не сумела уйти от атаки. Времени ей хватило лишь на то, чтобы издать предсмертный отчаянный писк – когти хищной птицы уже сомкнулись на ней, а мощный клюв пробил хрупкие косточки черепа. Облака снова скрыли ночное светило, и тьма поглотила все вокруг – угрюмый безмолвный бокаж, травы и деревья, хищника и его добычу, вместе с доказательством неопровержимого факта, жестокой очевидности, состоящей в том, что в этом мире с начала времен сильный всегда побеждает слабого.

А что же было дальше?

А дальше все шло как по накатанной, в тысячный раз без сучка без задоринки разыгрывалась пребанальнейшая сцена: мясо в клочья, брызги крови, кишки наружу, грозный хищник жадно пожирает скудный паек, которого, как ему уже ясно, конечно же, будет недостаточно для того, чтобы утолить лютый голод. Но даже этой малостью не успел насладиться властелин ночи, утащивший добычу на вершину ясеня и устроившийся поудобнее для трапезы. Он клюнул окровавленного зверька всего разок-другой и был потревожен неким шумом – внезапным и непривычным. Теперь уже ночную тишину нарушил отнюдь не шелест травы. Затрещали ветки, клонясь и выпрямляясь со свистом, – кто-то продирался сквозь колючий кустарник. По земле забарабанили торопливые шаги…

Хищная птица и вовсе забыла о своем скромном ужине – вытянула шею, завертела головой, стреляя взглядами во всех направлениях, тревожно нахохлилась. Сейчас сквозь заросли, источая страх всеми порами, неслась, не разбирая дороги, добыча совсем иного толка. Эта дичь была слишком велика для пернатого охотника – надежды поучаствовать в дележе не оставалось, потому он разразился досадливым клекотом на вершине ясеня, пренебрежительно развернулся и полетел, тяжело хлопая крыльями, будто с неохотой уступал свою территорию другому властелину, более могучему и страшному.

Крики голодной птицы заставили содрогнуться тень, петлявшую между деревьями от одного куста к другому. Беглец остановился, пригнувшись и упершись руками в колени, вывернул шею, стараясь различить в сумерках источник зловещего клекота, столь внезапно прервавшего его бег.

Это был мужчина в просторном пальто-каррике с двумя пелеринами. Если бы шляпа с широкими опущенными полями не скрывала бóльшую часть его лица, было бы видно, что ему под пятьдесят и что дряблые щеки у него покрыты густой сеткой красных прожилок, выдающих в сочетании с лишним весом человека достаточно состоятельного, а также наверняка склонного к питию и чревоугодию.

Никакой сиюминутной опасности в нагромождении ветвей и листьев, превращенных ночным ветром в колышущуюся темную массу, беглец не заметил, потому дал себе время мучительно отдышаться и подождать, пока пройдет колющая боль в боку, которая с непривычки уже несколько минут терзала его внутренности, как лезвие кинжала. Немного передохнув, он отважился оглянуться. Однако ночь уже вступила в свои права, и вряд ли теперь удалось бы разглядеть вероятного преследователя, так что беглец изо всех сил напряг слух в надежде различить за безумолчным шепотом листвы, не приближается ли к нему тот страшный силуэт, чье появление так перепугало его недавно, когда он преспокойно возвращался в свою усадьбу по пустой дороге, окаймленной живыми изгородями.

Но нет, здесь не было никого и ничего, кроме влажной ветреной ночи да суровой, отрезанной от мира земли, населенной лишь ночным зверьем и полнившейся слишком громкими отголосками древних легенд. Мало-помалу человек сумел совладать со своими страхами. Сказал себе, что слишком легко поддался панике, и все из-за нервной атмосферы, царящей в этих краях уже несколько недель, а равно из-за ужасной смерти, постигшей четыре дня назад одного его доброго товарища. Остальное доделало разыгравшееся воображение. То, что он принял за силуэт врага, караулившего его в засаде, было, скорее всего, кустом, качнувшимся от внезапного порыва ветра. Зря он так всполошился. Мчаться сломя голову по бокажу в темноте – чистейшее безумие, верный способ сломать лодыжку или что похуже.

Немного успокоив себя этими размышлениями, человек в каррике потоптался на месте вокруг своей оси, чтобы определить, в каком направлении двигаться дальше к дому. Однако сориентироваться на местности, находясь, как он сейчас, в лесополосе, не представлялось возможным. Надо было выйти из-под деревьев и дождаться, когда выглянет луна, – вот тогда удастся окончательно избавиться от теней и мыслей о колдовских проклятиях.

Путь он продолжил куда более размеренным и уверенным шагом. Через несколько минут растительность вокруг изменилась: просветы между деревьями увеличились, кусты теперь попадались все реже, их сменили заросли утесника и тростника. Земля под ногами сделалась податливой, подошвы сапог начали в ней увязать. «Стало быть, пруды…» – мелькнула мысль. Пруды определенно были прямо перед ним, он их еще не видел впереди, но уже угадывал по лоскутам тумана, расползавшимся в воздухе где-то на уровне его груди. По мере приближения белесая дымка сгущалась, лоскуты собирались в плотный белый покров, над которым то здесь, то там простирали ветви к небу одинокие тополя – как будто матросы, потерпевшие кораблекрушение, выныривали из молочного океана.

– Только тумана мне еще не хватало! – проворчал запоздалый путник. – Учитывая всю эту грязищу вокруг и чертовы ямы с водой, вернусь домой чумазый, как свинтус! Вот уж Евлалия мне устроит!

Вопреки усталости, на губах толстяка появилась едва заметная ностальгическая улыбка при упоминании имени старой служанки – некогда она была его кормилицей, а теперь осталась единственным на свете человеком, который еще осмеливался журить хозяина, как мальчишку. Он шагал и думал о давным-давно минувших счастливых временах, но вдруг его заставил снова насторожиться неожиданный и совершенно неуместный здесь звук – поначалу едва различимый, как легкое дуновение, и постепенно нараставший. Должно быть, ветер доносил его сюда сквозь ночное безмолвие. Сначала это была одна-единственная нота, низкая, протяжная, искусно извлеченная из какого-то духового инструмента. Затем то, что казалось неким сигналом, зовом охотничьего рога, усложнилось – монотонный шум превратился в диковинную мелодию; нежная и печальная, она постепенно обретала силу и полнозвучность, затем перешла в долгий тоскливый стон и оборвалась столь же внезапно, как зазвучала.

Толстяка в просторном каррике и кожаных сапогах охватила дрожь. Тот силуэт, виденный им на дороге в ложбине, вовсе не был плодом его фантазии. Теперь, когда он получил подтверждение, у него от этого чуть не подогнулись колени. Не медля ни секунды, толстяк подобрался и, охваченный смертельным ужасом, бросился бежать в непроглядном белесом мареве.

Ямы с болотной водой, в которые можно было угодить в густом тумане, больше его не заботили – он мчался, не разбирая дороги, от страха у него сводило живот до рези, во рту появился привкус крови, грудь жгло огнем изнутри так, будто туда залили расплавленный свинец. Но беглец не останавливался ни на миг, ведомый инстинктом выживания, перепрыгивал в сгустившемся тумане кочки и рытвины с водой. Теперь ему чудилось, что хлюпанью грязи под ногами вторит эхо быстрых шагов за спиной – и оно, эхо, приближается. Таинственный преследователь его догоняет… Он явно моложе и проворнее, потому неумолимо сокращает дистанцию… Тщетно беглец петлял, ускорялся, выбиваясь из сил, шарахался в сторону, пытаясь сбить его со следа, – избавиться от погони не удалось. Вскоре толстяку уже мерещилось, что кто-то наступает ему на пятки – кто-то свирепый, дикий, жаждущий крови, подобный разъяренному сторожевому псу, натасканному убивать. Сердце грозило разорваться от ужаса.

А потом вдруг… все стихло!

За спиной больше не раздавалось ни звука. Беглец слышал лишь шелест ветра в утеснике. Он остановился, задыхаясь, обернулся, но в тумане ничего не было видно. Опасаясь ловушки, он предпочел продолжить путь, теперь уже ступая осторожно и пристально глядя под ноги. Однако дальше каждый шаг давался ему с бóльшим трудом, чем предыдущий. Возникло гнетущее впечатление, что грязь вокруг прудов обращается в болотную трясину и норовит затянуть его, задушить. Ступни как будто налились свинцом… Он запыхался так, что уже не мог вдохнуть полной грудью… Пот быстро остывал под одеждой, и ночная прохлада давала о себе знать… В ушах неистовым барабанным боем отдавалось биение сердца… Перед глазами качалась красная пелена… В конце концов он споткнулся и рухнул на колени. К горлу подкатила тошнота. Беглец уже не понимал, где находится.

Когда он неуклюже начал подниматься, на краю зрения что-то мелькнуло. Как спасительный свет маяка в штормовом море, сквозь пласты тумана, накрывшие все вокруг, пробилось желтоватое сияние.

Человек в каррике выпрямился невероятным усилием воли и, уже плохо соображая, пошатываясь и спотыкаясь, двинулся туда, где в белесой дымке мерцал огонек. Взвинченные нервы, подвергнутые жуткому испытанию, мешали ему поверить в свою счастливую звезду – каждую секунду он боялся, что огонек вот-вот исчезнет. Но нет! Пятно света проступало в тумане все отчетливее. Вскоре из белесого кокона показалась темная масса, и беглец понял наконец, что свет исходит от фонаря на углу элегантной берлины[2], запряженной парой лошадей. В нем снова проснулась надежда. Гул в ушах немного стих, беглец прибавил шаг.

Добравшись до кареты, он поначалу мельком удивился отсутствию кучера, но тотчас забыл об этом, ибо радость от обретенного спасения была такова, что все затмила, да еще у него на глазах распахнулась дверца, будто приглашая его приблизиться. Беглец сдернул шляпу и, ступив на подножку, заглянул в салон.

– Вы?! – воскликнул он. – Какая удача! Недаром карета сразу показалась мне знакомой. Вот уж не представляете, до чего я счастлив вас видеть! Вы мне жизнь спасли в буквальном смысле!

Из мрака в углу выпросталась рука ладонью вверх, пальцы согнулись и разогнулись несколько раз – беглеца призывали сесть в берлину. И тот со вздохом облегчения нырнул во тьму.

Мог ли он знать заранее, что за инфернальная ловушка ему уготована? Догадывался ли, что, когда захлопнется дверца, он окажется беззащитным, как несчастный грызун в когтях пернатого хищника?

Несколько минут, которые затем последовали, царила мертвая тишина. Ветер снова порвал туманный покров в лоскуты и растащил их в разные стороны – как будто призраки разлетелись над прудами, что отблескивали в свете луны, снова показавшейся меж облаков. Но мнимое спокойствие не продлилось долго – уже опять зазвучали жалобные ноты таинственной мелодии. И она неуклонно набирала силу. Казалось, вокруг берлины, неподвижно застывшей на берегу одного из прудов, воздух начинает пульсировать от этих звуков, сделавшихся вдруг пронзительными, свирепыми, грозными. И тогда из салона кареты раздался предсмертный вопль человека в агонии… Чудовищный вой, перешедший в рев, в котором не осталось уже ничего человеческого, был эманацией чистого и неодолимого ужаса.

Глава 1

«Татарский лагерь»

В тот май 1832 года весенний Париж выглядел совсем не по-весеннему. Жуткая эпидемия холеры, уже два месяца бушевавшая в столице, опустошила улицы. Страх перед заражением заставлял людей безвылазно сидеть по домам. Состоятельные граждане и вовсе сбежали в свои загородные поместья. Большинство торговых заведений закрылись, а те, что еще работали, устроили строжайший контроль на входе и донимали редких посетителей проверками самочувствия. Дела шли в гору только у изготовителей гробов и саванов. Всеобщую нервозность усугубляли ходившие по городу безумные слухи, один фантастичнее другого, поскольку доподлинно о болезни почти ничего не было известно.

Вся эта ядовитая атмосфера, похоже, ничуть не волновала троих друзей, наслаждавшихся в это воскресенье чудесной послеполуденной погодой на террасе кафе «Пескарик» у пересечения улицы Вивьен с бульваром Монмартр. Двое из них, судя по томным взглядам и по тому, как они то и дело брались за руки под столом, безо всяких сомнений, являли собой влюбленную парочку.

Молодой человек был в ладно скроенной, но поношенной одежде, слегка лоснившейся на сгибах. Бравый вид и воинственно закрученные кверху усы не мешали заметить в его облике что-то мечтательное, мальчишеское. Шелковистые волосы слегка завивались на затылке, в ласковых глазах на пригожем лице время от времени мелькала лукавая искорка – он был из тех неунывающих жизнелюбов, которые мгновенно притягивают к себе симпатию, как магнит железные опилки. В свои двадцать три Самсон Дерош служил посыльным, а попросту мальчишкой на побегушках у стряпчего с улицы Шатле, но мечтал стать знаменитым живописцем. Он восхищался Делакруа, презирал Энгра[3], которого величал не иначе как «старым пижоном», и в досужие часы сотрудничал с журналом «Артист»[4]. В общем, завершая набросанный на скорую руку словесный портрет, можно добавить, что это был приятный юноша, неопытный во всем, довольно ленивый и немного нахальный, но означенные недостатки восполнялись в нем обаянием с примесью озорства.

Его дамой сердца была хорошенькая блондинка лет двадцати с дерзким личиком бунтарки, не менее жизнерадостная и общительная. Однако за ее игривой внешностью скрывался твердый характер. Мари-Рен Гендорф трудилась белошвейкой неподалеку от площади Руаяль и была убежденной сторонницей движения за эмансипацию женщин, которое с приходом к власти Луи-Филиппа[5] распространялось все шире. Поначалу Мари-Рен увлекалась идеями сенсимонистов[6], но порвала с ними в конце прошлого года, когда вожди этого движения, все как один мужчины, начали чинить препоны в продвижении своих сторонниц – женщин – на лидерские позиции. С тех пор Мари-Рен вместе с еще одной подругой из числа активисток, Дезире Вере, самоотверженно посвятила себя новому масштабному прожекту – изданию первой газеты, для которой будут писать только женщины[7].

Третья участница компании за столиком на террасе кафе была постарше, но совсем ненамного. Пикантной брюнетке с восхитительными формами, одухотворенным лицом и огромными золотисто-карими глазами недавно исполнилось двадцать четыре. Она была неотразимо обольстительна, при этом в ее манере держаться не чувствовалось и намека на жеманство, а в каждом жесте угадывалась кипучая энергия. Бывшая актриса с бульвара Преступлений[8] Аглаэ Марсо отныне находила применение своим многочисленным талантам в несколько неожиданной для представительницы слабого пола сфере деятельности. Она стала первой женщиной, официально нанятой в качестве сотрудницы одного из подразделений Префектуры полиции – заведения, надо сказать, весьма в этом плане консервативного. Впрочем, Бюро темных дел, куда она поступила на службу, разительно отличалось от остальных полицейских бригад. Оно было основано два года назад по инициативе тогдашнего префекта полиции специально для раскрытия самых таинственных преступлений, имеющих, на первый взгляд, налет сверхъестественного и бросающих вызов человеческому разуму. Что касается начальника Бюро темных дел, инспектора Валантена Верна, то этого молодого состоятельного денди, получившего прекрасное образование в области естественных наук, уж никак нельзя было назвать ни консерватором, ни конформистом, особенно по сравнению с другими полицейскими его эпохи.

Сейчас две амазонки, нимало не заботясь о рамках, в которые общество вечно норовило загнать таких, как они, беспечно сплетничали и болтали на тему, самую что ни на есть подходящую для столь юных и очаровательных особ, а именно о любви.

– Ну наконец-то! – возликовала белошвейка, ничуть не смущаясь тем, что ее могут услышать за соседними столиками. – Значит, твой Валантен все-таки решился ступить в запретный сад и сорвать цветок, который ты уже отчаялась ему когда-нибудь преподнести![9]

– Да тише ты, бесстыдница! – шикнула на нее Аглаэ, разыграв оскорбленную невинность, хотя ее так распирало от новообретенного счастья, что хотелось поделиться им с целым миром. – О таких вещах не орут на всех углах. Давай лучше поговорим о вас с Самсоном. Вы правда решили отпраздновать помолвку в ближайшее время?

Мари-Рен подтолкнула своего кавалера локтем, и они обменялись заговорщическими взглядами.

– Этот негодник не хотел брать на себя никаких обязательств, пока не найдет работу поприличнее! Но ты же меня знаешь, Аглаэ: я доходчиво объяснила ему, что, если у него жалованье меньше, чем у будущей супруги, в этом нет ничего постыдного. Так или иначе, времена нынче такие, что, когда счастье само стучится в дверь, надобно хватать его и никуда не отпускать. Проклятая холера может наброситься на тебя в любой момент – моргнуть не успеешь, как окажешься на том свете. И кстати, не зря эту болезнь называют «убийцей кавалеров»![10]

– Мы решили собрать всех наших друзей на следующей неделе в кабачке «Пэр-ла-Тюиль», в Батиньоле[11], – сказал Самсон, одарив возлюбленную блаженной улыбкой.

Аглаэ, которую переполняло собственное счастье, не могла не порадоваться и за подругу, тоже нашедшую себе пару. С тех пор как они познакомились, Мари-Рен, вопреки своему стремлению к независимости, а может, и благодаря ему, имела досадную привычку влюбляться направо и налево, крутила романы с каждым подвернувшимся красавчиком. Выходные она проводила в кабаках на парижских заставах, где плясала от зари до зари, забывая обо всем на свете и меняя кавалеров как перчатки. Аглаэ не раз предупреждала ее об опасных последствиях такого фривольного поведения – ведь рано или поздно, при ее склонности очаровываться пустозвонами и краснобаями, Мари-Рен могла попасть в лапы какому-нибудь сутенеру. Поэтому теперь, при известии о скорой помолвке подруги с Самсоном, бывшая актриса вздохнула с облегчением. Возможно, никто бы не назвал этого молодого человека выгодной партией, но он был милым и казался искренне влюбленным в свою прекрасную белошвейку.

– Конечно же, вы тоже приглашены на торжество, ты и твой легендарный Валантен! – добавил Самсон, со звоном коснувшись своим бокалом бокала Аглаэ. – Мы без вас никак не обойдемся. Я пока не имел чести познакомиться с ним лично, но у меня уже такое впечатление, будто я его хорошо знаю, потому что Мари-Рен без умолку о нем болтает. И представь себе, она так его расхваливает, что я уже задумываюсь, не начать ли мне ревновать!

– Что за глупости! – Мари-Рен хотела изобразить возмущение, но не выдержала и расхохоталась. – Ладно уж, Аглаэ, этот негодник в любом случае сказал чистую правду: мы очень ждем вас обоих. Теперь, когда газетчики перестали трубить о подвигах твоего красавчика-инспектора на каждом углу, его, должно быть, уже не каждый вечер зовут на великосветские приемы, а стало быть, он согласится выкроить время для нашей скромной компании, хотя я отлично понимаю, что мы ему не ровня.

Аглаэ тотчас заверила ее, что Валантен – человек без предрассудков, и пообещала, что они оба с удовольствием придут в кабачок «Пэр-ла-Тюиль», чтобы порадоваться за своих друзей. В глубине души она знала, что привести туда Валантена будет не так уж просто, но это все же был отличный повод положить конец затворничеству, в которое он ушел в последнее время.

Три недели назад Бюро темных дел прославилось раскрытием серии кровавых убийств в бедняцком квартале Сен-Мерри – жертвами преступников стали несколько известных членов Санитарного комитета. В итоге инспектор Верн, вопреки собственной воле, обрел громкую известность, и начальство предъявило его репортерам как образец современного полицейского – неподкупного, компетентного, блистательно образованного, в том числе в области естественных наук. Тот факт, что в Префектуре полиции Валантен всегда держался особняком и слыл белой вороной, не умерил начальственного пыла и жажды общения с прессой. Вышестоящие попросту увидели хороший повод показать, что правительство Казимира Перье[12] уверенно стоит на страже порядка, располагает необходимыми ресурсами и употребляет все силы для проведения своей политики.

Столь пристальный интерес, внезапно возникший к его персоне, Валантена скорее удручал, чем радовал, – будучи человеком замкнутым, он не любил находиться в центре внимания. К этому добавлялись личные переживания по поводу недавнего открытия, касавшегося его истинного происхождения и некоторых событий из прошлого. Означенное открытие стало для него изрядным потрясением, и, когда буря эмоций немного улеглась, молодой полицейский заперся в своей «башне из слоновой кости» – уединился в великолепных апартаментах на улице Шерш-Миди, где он мог предаваться ученым штудиям и проводить заумные химические опыты. И вот теперь Аглаэ решила, что пора бы уже немного привести его в чувство. Она надеялась, что Валантен прервет свое затворничество и начнет вести более светский образ жизни в окружении современников.

От размышлений на эту тему ее отвлек металлический скрежет омнибуса, катившего мимо по мостовой, – подобные транспортные средства фирмы «Фаворит» курсировали между Монмартром и улицей Гоблен. Сейчас там было меньше дюжины пассажиров – верный признак того, что страх перед эпидемией холеры пока еще не собирался ослабевать в городе. Провожая взглядом этот медленно удалявшийся массивный экипаж, запряженный тройкой лошадей, Аглаэ заметила молодого человека, целеустремленно шагавшего по направлению к террасе кафе «Пескарик» и махавшего им рукой.

Незнакомец – брюнет лет двадцати пяти, элегантно одетый, с завитыми волосами и ухоженной бородой – приблизился к их столику, снял шляпу, приветствуя обеих девушек, и крепко пожал руку Самсону.

– Мне издалека показалось, что ты сидишь на террасе, но я не сразу поверил своим глазам, ибо откуда рядом с тобой взяться столь очаровательным особам! – весело сообщил незнакомец и шутливо подмигнул Аглаэ и Мари-Рен: – Право слово, я не привык видеть этого охламона в таком приличном и ослепительно прекрасном обществе!

– Не слушайте его! – возмутился Самсон, одновременно жестом приглашая бородача за их столик. – Он просто завидует! Дамы, позвольте вам представить: Феликс Арвер, сын виноторговца, младший клерк у мэтра Гийе-Дефонтена, нотариуса.