Энни Ковтун Скрытые луной

С двенадцати до пятнадцати лет. Место жительства и учебы – не менялось. изучает историю; интересуется политикой; анализирует новости; быстро видит слабые места системы. Наиболее опасная характеристика объекта: отсутствие стремления к власти при наличии всех качеств для её получения.

Итоговое заключение: Александр Хуа не был воспитан как наследник. Он был воспитан как человек, который однажды сможет стать наследником. Полученное воспитание сочетает: эмоциональную привязанность; высокую дисциплину; способность принимать тяжёлые решения; моральную устойчивость. В случае раскрытия происхождения существует высокая вероятность конфликта

Не ясно, что Сашу возмущало, пугало и вводило в ступор больше: наличие этой информации, выводы и приписки, новая информация о себе самом, что за ним всю жизнь кто-то следил, что этим кто-то были С3 или наличие всей этой папки у Джокера?

Руки листали дальше, погружаясь в фотографии и воспоминания, о своих старых поражения и победах, встречах с друзьями. Это было грамотно расписанное дело, затрагивающие все аспекты человека. Все, до каждой родинки на теле, каждого близкого человека и даже режима дня со всеми оговорками. Только это дело касалось его собственной жизни.

Когда вошедший остановился, Саша аккуратно уточнил, не отрывая взгляда:

— Откуда оно у тебя?

Ян посмотрел на папку, а не брата. Именно на папку. Словно видел не бумагу, а время.

— Долгая история, — аккуратно выхватывая документы, Джокер взял все бумагами, сложил и плавным жестом руки поставил на место. Четко обозначил, что Саше туда свой нос нельзя совать.

— Меня уже начинает бесить эта фраза.

— Меня тоже.

Ответ оказался настолько неожиданным, что Саша даже растерялся, а вот старший вздохнул. Затем потёр переносицу, явно показывая, что за последние дни устал сильнее, чем хотел казаться. И подросток не устанет это подмечать, ибо если ты уже собрался играть в честного и благородного старшего брата, то будь таким во всём.

— Ты спрашиваешь не про документы, — вдруг продолжил Хуа.

— А про что? — не понял подросток.

— Про то, почему они вообще существуют.

Саша ничего не ответил. Потому что тот попал и попал весьма точно. Ян вновь посмотрел на папку и продолжил:

— Некоторые дети пропадают бесследно, — он говорил слишком спокойно и без каких-либо эмоций, от чего побежали мурашки по коже. Это же не норма, нельзя так безучастно, если можно что-то сделать, — Некоторые потом находятся. Некоторые нет, — он сделал паузу, явно вспомнив примеры, — А некоторые годами живут так, будто их никогда не существовало.

— И что? — Саша почувствовал неприятный холодок.

— И кто-то должен помнить, что они существуют, — Вот теперь Ян посмотрел прямо на него, этим своим спокойным, усталым, серозным, да и вообще многозначительными взглядом, — Особенно если однажды за ними придут.

По спине вновь пробежался табун мурашек, от чего подросток отвёл взгляд первым. Потому что внезапно понял одну очень неприятную вещь.

Папка начиналась задолго до знакомства, задолго до дома, задолго до озера, задолго до того дня, когда Ян приехал за ним. Кто-то годами проверял, жив ли он. Жив. не пропал, не исчез, не умер. не оказался в очередном отчёте. Кто-то собирал досье для того самого злосчастного вечера, а кто-то чтобы его не допустить. И почему-то от этой мысли внутри стало совсем не по себе, ведь первые преуспели больше.

— Ты следил за мной?

— Нет, — Ян неожиданно усмехнулся.

— Тогда откуда?

— Саша, — голос стал чуть мягче привычного, — Иногда люди помогают друг другу.

— Просто так?

— Нет, — его уголок губ дрогнул, — Обычно за кофе.

— Очень смешно, — закатив глаза ответил ему младший.

— Стараюсь.

Несколько секунд они молчали. Папка стояла на своём другом месте. Среди сотен других дел, среди сотен других судеб. И именно это вдруг зацепило. Не его собственное дело, даже скорее его собственная папка. Не документы или тайны, а то, что рядом стояли другие. Десятки, а то может быть и сотни, и за прошедшее время их стало больше. Ян не собирал бумаги, он, скорее, собирал людей. Тех, кого остальные давно потеряли из виду. Тех, кого проще было забыть.

На краю стола лежала раскрытая тетрадь, Саша машинально скользнул взглядом. На странице крупно было написано о каких-то деньгах. Ниже шли пометки, исправления, стрелки, какие-то расчёты, план мероприятий, встречи, города и фамилии. Словно кто-то пытался одновременно решить тысячу чужих проблем и почему-то уверенно считал это нормальным. И этот «кто-то» стоял напротив.

Решив уже, что можно понаглеть и воспользоваться непрошенным родством, Волков кивнул:

— Это что?

Ян проследил за его взглядом и спокойно ответил:

— Рабочие записи.

— Похоже на манифест.

— Не дай Луна.

— Почему?

— Потому что люди начинают писать манифесты тогда, когда уже поздно работать.

Саша фыркнул, а Ян же вдруг подошёл к столу и открыл его ящик. Порывшись внутри, достал небольшой круглый колокольчик. Обычный, серебристый, с небольшой гравировкой бабочек, на аккуратной косичке из красных ниток. От него вниз шли такие же красные нитки с бусинками. На вид совсем дешёвый, старым и потрепанным временем.

Саша непонимающе нахмурился.

— Это что?

— Твой.

— В каком смысле мой?

— В прямом.

Ян вложил колокольчик ему в ладонь. Металл оказался неожиданно тёплым, будто его только что держали в руках.

— Зачем?

Ян несколько секунд молчал. Видимо решая, насколько честно отвечать. Потом всё-таки сказал:

— Когда ребенок появляется в семье, ему дарят колокольчик.

— Мне пятнадцать.

— Я заметил.

— Я не ребёнок.

— Это тоже заметил.

Саша уже собирался вернуть подарок обратно, но Ян продолжил:

— Считается, что пока колокольчик звучит, дом помнит своего человека, его сердце бьётся, а красная нитка точно приведет его обратно.

Саша замер. Ян говорил спокойно, без торжества, рассказывал какую-то очевидную вещь. Затем неожиданно дошло, что колокольчик всё это время просто где-то хранился вне Саши. Он где-то его ждал, ждал своего момента. А вместе с ним, ждал и брат. И в этом мире Сашу всё ещё кто-то ждёт, кто-то любит. Вроде он понимал это уже много раз за эти дни, но каждый раз вспоминал, понимал и удивлялся как в первый. Дом — это было не место, это были же явно люди или нелюди. В душе вдруг что-то тепло колыхнулось.

— А если потеряется?

— Найдем.

— А если сломается?

— Починим.

— А если…

— Саша, — он поднял взгляд, — Тогда купим новый.

И почему-то именно эта последняя фраза ударила сильнее остальных. Не про колокольчик, совсем не про него. Он уже и не рассчитывал, скорее всего услышать: «Починим», «Найдём», «Разберёмся». Это всегда говорил папа, он был главной опорой. Никто кроме него. Скорее всего, никто больше не был теперь готов ему сказать тоже самое. Кроме человека, который сейчас стоял перед ним.

Ян легонько щелкнул ногтем по металлу. Колокольчик тихо звякнул, но почему-то от этого звука стало немного легче дышать. Совсем чуть-чуть, самую малость, впервые за много дней.

Когда дверь закрылась, кабинет снова погрузился в тишину. Саша ещё некоторое время стоял в коридоре, проводил брата взглядом и устремился его на мирно висящую на стене карту. В одной руке — справка. В другой — колокольчик. Маленький, нелепый и точно совершенно бесполезный. Он даже выглядел как вещь, которую обычно дарят детям лет пяти, а не человеку, который неделю назад собственными глазами видел смерть родителей, а вчера их похоронил.

Подросток невольно усмехнулся, секунды на две. Потом улыбка исчезла. Он медленно провёл пальцем по гладкому металлу. Колокольчик снова едва слышно звякнул. Почти шептал о чём-то очень сокровенном. И почему-то вспомнилась мама. Не похороны или кровь, и даже не последние минуты. А гораздо раньше, как она поправляла ему шарф перед школой, как ругалась, когда он забывал дома сменку. Как гладила по голове, думая, что он уже спит.

Горло неприятно сжалось. Саша быстро спрятал колокольчик в карман. Нет. Не сейчас. Он уже достаточно времени провёл в воспоминаниях. Если продолжить, станет только хуже.

Справка отправилась следом. Папка С3 вернулась на своё место, а вместе с ней ушло что-то с плеч и с души. В своей памяти он попытался задвинуть эту папку куда-нибудь поглубже и подальше. Не потому, что узнал всё. Наоборот, вопросов стало только больше. Но впервые за долгое время ему показалось, что ответы действительно существуют. Их просто пока не дают. Это раздражало, но уже не так сильно, как раньше. В голове наконец появилось осознание, что эти все недосказанности — во благо и он был готов их принять. Да, Саша так же будет засыпать вопросами. Но не так сильно, как раньше.

Дом жил своей жизнью. Где-то наверху что-то уронила Ленор, судя по последующему грохоту — что-то большое. Из кухни доносились голоса Василисы и Вени. С улицы тянуло запахом воды и нагретой солнцем древесины. Казалось бы, самый обычный день. Именно это чувство, спокойствие ощущалось обычным. Мир не остановился, не развалился и не исчез. И Саша, его жизнь, вместе с ним тоже. Хотя должен был. По крайней мере, так иногда казалось самому Саше.

Он вернулся к себе. На столе всё ещё лежали учебники, тетради, распечатанные Джокером задания. В телефоне сообщения от Лизы, на тумбочке недочитанная книга. Обычная жизнь. Та самая, которую он так боялся потерять.

Подросток сел за стол, открыл тетрадь по физике. Минут пять смотрел на задачу. Потом ещё минут пять честно пытался понять, что означают цифры перед глазами. Они не хотели складываться в привычную, понятную картину.

Это невольно вырвался тяжёлый вздох. Появилась мысль, что в последнее время все очень тяжело вздыхают, от чего сам и улыбнулся, и стал писать. Строчка за строчкой, формула за формулой.

За окном качались деревья. В доме кто-то ходил по лестнице. Где-то хлопнула дверь. Телефон периодически вибрировал от новых сообщений. Жизнь продолжалась. Странная, непонятная и совсем не такая, какой была ещё неделю назад. Но всё-таки продолжалась. И впервые за долгое время это не казалось чем-то плохим. Скорее наоборот, вполне себе приятным.

Вечером он обнаружит, что машинально прикрепил колокольчик к рюкзаку, а заметит это только перед самым сном. Снимать не станет.

К вечеру дом снова погрузился в тот особый ритм, который Саша никак не мог для себя определить. Не шумный, но и не тихий. Где-то на кухне Василиса спорила с Ленор о том, можно ли считать пельмени полноценным блюдом. Ленор утверждала, что, если в них есть мясо — можно. Вася доказывала обратное с таким жаром, будто от ответа зависела судьба государства. Из гостиной доносился голос Ворона. Он с кем-то говорил по телефону настолько спокойно и вежливо, что становилось даже страшно. Особенно если вспомнить, что после таких разговоров люди обычно начинали очень быстро выполнять свои обязанности.

Сам Ян большую часть дня снова провёл за работой. Иногда проходил по дому, иногда исчезал в кабинете, иногда уходил на веранду, иногда забегал на кухню и выходил оттуда с новой чашкой. Но неизменно таскал за собой ноутбук, телефон и несколько папок. Словно вокруг происходило что-то огромное, а он пытался удержать всё это руками. Саша несколько раз ловил себя на мысли, что наблюдает за ним. Просто так, без причины и чем больше смотрел, тем меньше понимал, чем он вообще занимается, кем работает.

Если верить документам в кабинете — Ян был человеком, который собирает вокруг себя организации, предприятия, фонды, какие-то общественные проекты и ещё сотню вещей одновременно. Если верить собственному ощущению — он был кем-то очень важным. Если верить самому Яну и образу, что тот пытается выстроить, — он был человеком, который спрашивает, поел ли младший брат. Эти три образа никак не складывались вместе и всё же существовали в одном человеке.

Ближе к ночи задания наконец закончились. Последняя задача по английскому было окончено точкой, вся тетрадь полетела обратно в рюкзак. Литература была прочитана, сообщения от Лизы просмотрены. Даже классный руководитель получил обещание появиться завтра. Наверное.

Саша откинулся на спинку стула и устало потёр глаза. За окном уже давно стемнело, озеро превратилось в черное зеркало. Фонари отражались в воде длинными золотыми дорожками. Дом постепенно затихал, Ленор куда-то ушла, а Ворон закрылся у себя. Василиса пожелала всем спокойной ночи. Даже голоса почти исчезли и только сейчас Саша понял, насколько устал. Не физически, а где-то глубже. Будто последние недели растянулись на несколько лет.

Он встал, подошёл к окну, несколько секунд просто смотрел на темноту. Потом неожиданно поймал себя на странной мысли. Сегодня впервые за долгое время он прожил день. Не выжил, не боролся, не переждал, не провалялся в кровати, считая минуты, не пытался не думать. Просто прожил, со школьными заданиями, с сообщениями друзей, с идиотскими спорами за завтраком, с чужими тайнами и документами. С вопросами без ответов, с раздражением, с небольшим страхом. И почему-то это казалось важным и приятным. Словно жизнь, развалившаяся неделю назад на осколки, впервые попыталась сделать маленький шаг вперёд. Настолько маленький, что его можно было пропустить, не заметить. Но это был уверенный шаг, в новую жизнь и новый мир.

Саша невольно коснулся кармана, затем глянул вниз и протянул руку к рюкзаку. Пальцы нащупали круглый металл, тот самый колокольчик. Он был холодный, гладкий и тихий. Он вытащил его и покрутил на ладони. Странный подарок: бесполезный, детский. Но почему-то отпускать его не хотелось.

Саша сжал колокольчик в кулаке и ещё раз посмотрел в окно. Где-то там оставалась его старая жизнь. Все те события и моменты, которые составляли её. Там была и школа, там были друзья, там был старый дом с мамой и папой. Это было всё то, что уже невозможно вернуть назад, нельзя переписать и как-то исправить. За окном, вдали мерцающего города, была целая книга, посвященная только ему. Её страницы исписаны глупыми шутками, тёплыми воспоминаниями и наспех вклеивались фотографии. А здесь, внутри этого здания, прямо за этим столом, начиналась новая. До безумия странная и непонятная, наполненная тайнами настолько плотно, что иногда хотелось орать и переписывать страницы.

Но впервые мысль о завтрашнем дне не вызывала желания спрятаться под одеяло, пропустить этот день, ведь там точно не будет чего-то важного. Нет. Завтра будет школа, завтра будут вопросы, завтра снова придётся делать вид, что всё нормально, завтра придётся врать или недоговаривать. Или самому пытаться понять, что вообще происходит. Но это будет завтра и там жизнь дальше будет стараться склеиться в что-то новое.

А сегодня — заканчивалось. Сегодня можно было просто лечь спать и хотя бы одну ночь не бороться со всем миром. Ведь сегодня уже все закончилось. Сегодня уже все отдыхали, сегодня даже Джокер не сидел допоздна в кабинете и не щелкал клавишами. Сегодня уже затихли чаты с друзьями.

Он погасил свет, комната погрузилась в темноту. А за окном тихо шелестел ветер, из приоткрытого окна дул лёгкий и приятный сквозняк, заставляя большие шторы слегка танцевать. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то прошёл по коридору и спрятался у себя. Дом жил своей жизнью и все вокруг тоже.

Саша натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Колокольчик остался лежать в ладони, теплый от его пальцев. Но несмотря на то, что на душе было спокойно, сон идти не хотел. Да и мучающих воспоминаний, по правде, тоже не было. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал дом. Раньше он бы сказал, что это странно: слишком много звуков, слишком много чужих людей вокруг. Но теперь он наслаждался этими звуками и люди уже не казались такими-то чужими.

Где-то скрипела лестница. Кто-то опять прошёл по коридору. Тихо закрылась дверь. Внизу что-то упало, после чего послышалось раздраженное «ой» Василисы и приглушенный смех Вени. Обычная жизнь, самая обычная. И всё же, это потом нагнало небольшого ужаса и паники. Совсем не потому, что мир не изменился или не остановился.

Не стал другим — только он.

Ещё неделю назад он лежал в своей комнате, знал, где стоит каждая вещь, где мама оставляет чашки, когда торопится, где папа прячет документы, которые «нельзя трогать, но почему-то всегда надо найти». Он знал, как скрипит половица возле кухни. Знал, какой звук издаёт старый телевизор, когда отец слишком громко делает звук. Знал, как мама стучит пальцами по столу, когда нервничает. Знал их, тот дом и свою жизнь. А теперь мог только вспоминать и, понимая, что прежней уверенности не мог иметь даже в самом себе — становилось жутко.

Саша медленно перевернулся на бок. На стуле возле кровати висела готовая на завтра школьная форма. Настолько обычная вещь, что от неё становилось почти смешно. Завтра будет пока что ещё самая обычная школа и знакомые одноклассники, учителя, а потом домашние задания. Завтра он увидит Кирилла и Глеба, завтра Лиза потащит его смотреть репетицию и торжественно аплодировать на каждое слово.

Проблемы, которые ещё неделю назад казались огромными, вдруг почему-то ушли на задний план. Разве это нормально? Разве нормально, что он теперь предпочитал не вспоминать всё что было и, наверное, даже старался сам вычеркнуть для себя все сходства, параллели. Своё прошлое, просто потому что так было проще. Самой большой проблемой была потеря близких и любимых людей, смена жизни, потеря даже самого себя. А сейчас? Сейчас самая большая проблема была в том, что он не знал, как объяснить людям, что у него больше нет родителей.

Не умерли где-то далеко или давно, не умерли от болезни, не уехали и не пропали. Просто больше нет. Пару недель назад мама была на родительском собрании, папа сдавал деньги на поездку классом, друзья приходили в гости и здоровались с ними, папа в тихомолку от мамы сбрасывал деньги. А теперь их просто нет.

И как вообще можно сказать это обычным голосом?

«Привет, я Саша. Вы меня ещё помните? Извините, что меня не было неделю. Родители погибли, меня забрала семья, о которой я ничего не знаю, а ещё, кажется, существует другой мир с магией».

Да. Отличное начало.

Он почти усмехнулся, но улыбка исчезла, а перед глазами появилось лицо отца. Не то же самое, что и на фотографиях, на памятнике. Другое, настоящие и живое. Когда он сидел вечером в кресле, смотрел новости и делал вид, что не слышит, как Саша в очередной раз слишком громко слушает музыку или ругается, играя в игры. Когда заходил поздно ночью в комнату, раздраженный и заспанный, когда у подростка со стола резко что-то громко падало.

«Саш, ты можешь хотя бы иногда думать о других?»

Тогда это раздражало, а сейчас очень сильно хотелось вновь услышать эти слова, именно от него. Хоть один раз. Любое раздражение, любые нотации, любая улыбка, любая шутка, любой подкол. Что угодно. Даже очередной разговор о разбросанных вещах. Потому что мелочи означали бы, что они здесь, он рядом, он жив, что всё ещё можно исправить. Но это было не так, нельзя было вернуть тех, кого вчера сожгли. Эта мысль была самой простой и очень тяжёлой.

Саша закрыл глаза.

— Я справлюсь, — тихо сказал он в пустую комнату.

Голос прозвучал странно, не характерно для себя, неуверенно. Будто он пытался убедить не себя, а кого-то другого. Он ведь правда должен справиться. Папа всегда говорил, что человек определяется не тем, что с ним происходит, а тем, что он делает после. Тогда Саша считал это очередной взрослой фразой. Красивой, правильной, но не особо полезной. А сейчас вдруг понял: отец не говорил красивые слова, он готовил его. К миру, который однажды может ударить так сильно, что останется только стоять. Только вот он всё равно не подготовился, потому что к такому невозможно подготовиться.

Волков достал из кармана колокольчик, он даже не заметил, когда засунул его туда перед сном. Металл аккуратно блеснул в темноте. Нелепый подарок, детский, но почему-то важный.

«Дом помнит своего человека».

Странная фраза, особенно от человека вроде Яна. Саша всё ещё не понимал его. Иногда тот казался человеком, который знает абсолютно всё, иногда — человеком, который просто очень устал. А иногда он раздражающе напоминал отца. Не внешне. Нет. Скорее в мелочах. В том, как замечал больше, чем говорил. В том, как молча делал то, что считал правильным. В том, как не спрашивал «тебе нужна помощь?», а просто оставался рядом.

Это бесило.

Потому что означало одно: он начинал привыкать. А привыкать было опасно. Потому что всё, к чему он привязывался, у него забирали.

Саша сжал колокольчик в ладони. Нет. Так больше нельзя. Он не может всю жизнь ждать следующего удара, иначе отец был бы неправ. А этого очень не хотелось. Завтра он пойдет в школу. Не потому, что всё стало нормально, не потому что боль прошла, а потому что жизнь всё равно идёт дальше. И если этот странный новый мир решил втянуть его в свои тайны — хорошо. Он разберётся. Если они не хотят рассказывать — найдет сам. Если система считает, что ему лучше не знать — тем хуже для системы! Он всю жизнь был обычным человеком, обычным ребёнком, который верил взрослым. Который думал, что правила существуют не просто так, а теперь он видел другое. Правила часто удобны только тем, кто их придумал, а людям, которые в них не помещаются, приходится ломаться. И Саша решил, что не хочет ломаться, не хочет бояться. Ни ради удобства людей, которые решили, что лучше знают, что ему нужно. А просто казалось, что папа бы направил его по тому же пути, что и Ян. От этого становилось одновременно страшно и спокойно. Ведь ошибка могла быть, отец был человеком своенравным и парой шокировал своими решениями: вместо ожидаемого «да», говорил «нет» или предлагал тот вариант, о котором и думать никто не мог. И если, зная отца, он ставит между ним и старшим братом знак «равно», то сам для себя меняет их. А заменять отца никем он не собирался, даже бессознательно.

Через несколько минут он положил колокольчик рядом с кроватью, потом закрыл глаза. Последняя ночь перед школой. Последняя ночь, когда можно было делать вид, что завтра ничего не изменится. Хотя изменилось уже всё.

Но, может быть, не всё потеряно? Ведь если бы всё было потеряно — он бы не думал о завтра, верно? А он думал. Впервые за много дней сон пришёл раньше воспоминаний. Но сон всё равно не пришёл сразу.