Энни Ковтун Скрытые луной

Глава 3 «Завтра зазвучит колокольчик»

Дорога до кладбища шла в молчании. Никто не был готов разрушить эту тишину. Ленор на похороны ехать отказалась, да и не то, чтобы она была там нужна. Она его родителей не знала, они её тоже. Саша уже смирился с утверждениями, что родители были знакомы с Вороном и Джокером, но вот девочки — точно не входили в этот круг знакомства.

Саша сидел возле окна и смотрел на город. За окном мелькали прохожие и машины. Суетились дети возле школы. Жизнь вокруг продолжалась, не стояла на месте и не желала менять свой темп. От этого было противно и росло раздражение.

Какого чёрта всё продолжалось? Почему люди смеются? Почему разговаривают? Почему солнце вообще решило сегодня взойти? Разве мир не должен был остановиться?

Наверное, глупый вопрос. Ответ был нет. В рамках мира, его истории и чужих жизней ничего не изменилось. Даже в жизни новой семьи не было никаких потерь, лишь прибавление. Но очень хотелось, что бы весь свет остался хотя бы на один день, хотя бы на один час. Замер на минуту, дав возможность всё осознать, выдохнуть. Принять смерть родителей в конце концов.

Кладбище встретило их тишиной. Гнетущей, тянущей. Небо затянули серые облака, ветер шевелил верхушки деревьев. В этот момент проскользнула мысль, что Саше запретили надевать чёрное, дали тёмно-синюю рубашку и заставили одеть джинсы. Похабство, а не традиция. Родителей будут хоронить по подлунным традициям, а не человеческим. Главное, чтобы это было достойно. Саша, к сожалению, права голоса не имел в этом вопросе. Хотя, казалось бы, кто если не он?

Саша посидел немного в машине, затем вышел. Слегка поднял ноги. Мокрая земля противно схватывалась за черные кроссовки, держала и словно пыталась утащить его туда — в землю. Туда, где скоро будут лежать родители. Замерев, он смотрел как достают два гроба. Они были не такие, как представлял Саша. Форма была та же, традиционна, но дерево было белым, необтёсанная берёза. От ручек гроба друг к другу весели белые лента. Они были как по бокам, причем всех, так и снизу. На удивление, Саша даже сосчитал различие. На каждой ленте, кажется, у отца было по семь колокольчиков, а у мамы — три. Снаружи гробы украсили ветвями серебристого вереска. Это были любимые цветы мамы, так что было даже символично.

Крышки гроба были закрыты. Это было к лучшему, но глянуть на них в последний раз — очень хотелось. Словно там что-то смениться. Джокер подошёл ближе со свечой. Молча вложил в руки брата. Слова были лишними здесь.

В звенящей тишине он щёлкнул пальцами, на свече зажегся синий огонёк. Оглянувшись, Саша заметил знакомые лица. Вот папин друг, мамина подруга, это папины коллеги, этих людей он видел на фотографиях, но не в живую. В этот момент он вдруг осознал, как мало он знал о родителях и, самое ужасное, спросить не у кого больше. Люди удивлялись свечам, что им дали, но послушно зажигали.

Джокер всё же сказал вдруг, очень тихо:

— ты идёшь впереди процессии. Мы несём гробы.

Спорить не хотелось. И разрываться между не хотелось. Джокер и несколько папиных друзей, неизвестных людей, подняли гробы и взвалили их на плечи. Ворон аккуратно указал куда вести, после чего подошёл к Яну, взяв гроб на плечо. Он там был словно лишний, ему было мало места, да и остальные явно справлялись. Но, раз так принято, пусть.

Саша сделал шаг вперёд, потом ещё и ещё, направляясь к указанному месту. Они шли мимо оградок, чужих могил. Шли спокойно, медленно. Шуршали листья, ноги несущих гробы шаркали по бетонным плиткам. Кто-то тихо плакал.

В голове прокручивались воспоминания. Звонок. Мама идёт открывать.

- кто там? – раздался тихий голос матери тогда, - Майский? Что ты тут делаешь? Серёжа!

Отец подорвался, в тот момент раздался грохот. Перепуганная мама, держась за плечо, вбежала в комнату.

- Валя, - изумился отец, тут же перехватывая жену, беря её за руки.

Но яркая вспышка, звук хлыста и мамина голова падает на пол, отрубленная от тела. Папа в изумлении падает на колени рядом с ней, все ещё держа её, прижимая к себе, с гневом смотрел на ворвавшегося. С ним был ещё один мужчина. Как же он выглядел?

В далеко показались две свежие ямы, рядом друг с другом, под старой ивой. Колокольчики на гробах тихо звенели, словно отпевая умерших.

Тогда тот мужчина с хлыстом замахнулся, отец тут же вскочил, хватая его за руку и валя на пол, поняв, что целиться он в ребёнка. Хлыст ударил по кресле, где сидел Саша, от чего он упал и ударился головой. Если бы он очнулся раньше. Если бы тогда — он не отключился. Если бы.

Он встал у двух ям. Два гроба туда вложили и открыли крышки. На этих крышках какой-то герб с собакой и совершенно чужая фамилия — Фантомхайв. Чужие гробы? Вряд ли. Видимо, он совершенно не знал тех, кого считал родителями.

Два безжизненных тела, на половину уже разлетевшихся пеплом — ещё тлели, осыпались на бархатную обивку сыпался пепел. Сглотнув, в горле и вверху груди что-то стукнуло. Подбородок и мышцы на шее противно дрогнули, а грудная клетка на мгновение сжалась, словно желая собраться в одну маленькую точку. В животе неприятно завертелось от нахлынувших чувств. Но это были уже не те чувства. Не хотелось рыдать. Хотелось броситься туда к ним, заставить подняться и перестать над ним издеваться.

От их рук тянулись нити к крышкам гроба. На груди каждого лежала монета. Джокер подсказал, что Саше нужно прикоснуться к монете и обрезать нитки.

Саша на мгновение поднял взгляд на памятники. На фотографии матери была та самая улыбка: теплая, добрая, душевная. Та, которой она встречала его после школы. На фотографии отца всё тот же спокойный взгляд. Словно сейчас скажет с той самой своей задорностью: «Ну что, чемпион, как дела?».

Но взглянув на лица тех, кого так сильно любил, этого он не увидел. Подросток метался взглядом от фотографии на тела и обратно, пытался найти схожесть. Это были словно не родители. Но в один момент, фотографии словно поменяли свой взгляд. Мама так же улыбалась, но как-то, будто горько. Словно спрашивала «за что?». А отец уже улыбался не задорно, а скорее искривился в отвращении, с которым смотрел на сына. Проморгавшись — нет. Мама все же улыбается тепло, а папа задорно. Показалось.

Он всё же спустился в яму, где лежали два гроба. Прикоснулся к монете отца. Та слегка впала в тело, сообщая что там внутри — уже не осталось ничего. Обрезая нитку, смотря как она падает к отцу вниз, как белый цвет от пепла становиться грязно-серым, он поймал себя на мысли, на ответе. Да, умерли. Умерли и больше не ответят.

Он проделал то же самое с мамой, застыв вдруг на её лице подольше и аккуратно всплакнул, от чего с его лица на мамину щеку упала капля. Это не сон, не кошмар, не ошибка, не розыгрыш. Они действительно умерли, по-настоящему и навсегда.

Ноги вдруг стали ватными. На направленный взгляд, Ян подошёл ближе, помог вылезти, а затем тихо встал рядом. Ничего не сказал. Просто коснулась его плеч. Просто рядом, как человек, готовый поддержать его в случае чего.

Саша был благодарен ей за это. Очень. Люди подходили, кидали по цветку, что-то тихо говорили. Саша же почти ничего не слышал. Слова проходили мимо, будто сквозь воду. Он смотрел только в лица дорогих ему людей. Затем опять на фотографии. Внутри он все же никак не мог соединить эти два образа. Сердце отказывалось принимать тот факт, что мама могла лежать там. И отец тоже не мог вот так лежать в гробу. Они же были дома, живы. Они его ждали, а это — чужие ему люди. Родители должны были быть в порядке, просто по умолчанию. Они дома, они ждут, мама что-то гремит опять на кухне, папа сидит в кресле у телевизора и все точно было хорошо, они приедут скоро за ним, и они вместе потом — на дачу. На дачу, где у мамы палисадник, где у папы мангал. На дачу куда они собирались ехать сегодня.

Но разум твердил обратное. Это всё было совсем недавно, ещё несколько дней назад. Ещё недавно отец ругал его за разбросанные носки, а мама просила купить хлеб. Ещё недавно они были рядом.

А теперь между ними будет лежать земля.

Джокер тоже что-то прошептал. Гробы закрыли. То, что будут сжигать тела — Саша знал. Но сделать это не смог, эту роль отдали лучшему другу отца.

Когда могилы всполохнули, он не смог этого выдержать и отвернулся. Просто не смог смотреть, это было выше его сил.

Но звук всё равно услышал. Треск огня пытался ласкать слух, казался липким, каким-то тяжёлым. А главное — он был окончательный. Последняя точка. После которой уже ничего нельзя исправить. И тогда впервые за всю церемонию по щекам потекли слёзы, беззвучно и как-то сами. И Саша даже не пытался их остановить. Просто склонил голову, закрыл лицо руками. Раздался крик, протяжный, из глубин души. Он, подобно маленькому ребёнку, звал родителей. В голову окончательно стало приходить осознание. Успокоившись, он глянул все же на огонь. От него вверх тянулся дым, взлетал пепел, летели в небо искры.

Подняв за ними взгляд, Саша заметил луну. Днём луну увидеть было тяжело, редко, но можно. К ней словно тянулись все эти искры, туда ушли его близкие люди. Губы сами, без звука, произнесли «спасибо», а через время «пока, мам. Пока, пап».

Он не хотел их запоминать такими, хотел сохранить в памяти образ любящей, весёлой мамы и доброго, мудрого, веселого отца. Не теми, кто скрывали очень много лет от него огромное количество тайн, а теми, кто всей этой душой любил всю эту жизнь и весь этот поганый мир.

Могилы стали закапывать, тем самым и тушили огонь. Когда они были зарыты, Джокер с Веней первыми поставили свои свечи на могилы. Люди постепенно делали то же самое. Саша долго не мог решиться, но в итоге тоже поставил свечу. Провел руками по надгробиям и встал, подошёл к брату. Ян обнял его за плечи и повёл к машине.

Вертел в голове произошедшее. В этот раз, вернувшись обратно, новый дом не показался таким чужим и тёмным. Может, потому-то был день. Он казался приветливым, открывающим свои двери. Он словно хотел заменить старый дом.

Джокер с Вороном ушли в дом, там Вася накрывала скромный поминальный стол для мужчин. Саша же остался на веранде. Сидел, прижал к себе ноги и смотрел на воду. Она замерла, но все ещё блестела. Через время вышел Джокер, сел рядом.

— Ты как?

— Полегче, — тяжело вздохнул он, — Но все ровно тяжко.

— Больно будет долго.

— Зачем нужно было их сжигать?

Ян молча смотрел какое-то время на брата, потом аккуратно ответил:

— Считается: Они слишком долго смотрели в Бездну, чтобы оставлять тело миру живых.

Саша не ответил. Ян перевел взгляд вверх.

— Знаешь, — вдруг продолжил Ян, — У подлунных есть легенда, что когда мы становимся усопшими — то превращаемся в звезды на ночном небе.

— Странная формулировка «становимся усопшими», — поморщился Саша, от режущего слух выражения.

— Согласен. Но так принято. Мёртвый — лишившийся своего человеческого тела. Это смерть в человеческом понимании. Но когда ты живешь в мире с магией — смерть не преграда. Ты можешь умереть человеком, но через пару часов открыть глаза вампиром. Ленор, к примеру, даже могилу имеет, — на саркастичный взгляд подростка, он усмехнулся, — Правда. Она мертва человеком, но не как подлунный. А когда мы умираем окончательно и вариантов вернуться нет — то уже тогда усопший. Помогает не путаться.

— По-моему, было бы лучше если наоборот «мёртвый» — значит мёртвый, а «усопший» — умер, но не до конца.

— Всегда хочется верить, что родной человек вернётся.

— не спорю, — вздохнул Волков и поежился от отставшей внутри пустоты. А затем уточнил: — Кто со мной на фотографии?

— Где? — не особо понял вопроса старший.

— У тебя в кабинете висит фотография, где я маленький на руках у какого-то мужчины.

— А, — понятливо протянул брат и будто бы облегченно выдохнул.

— Это, — он запнулся на слове «твой», задумался и потом продолжил, с явной брезгливостью: — Наш отец?

— Нет. Отец тогда болел. Это дядюшка Балор. Хотя

— Там есть такая фотография с отцом?

— Нет. Такой нет. Не помню, чтобы отец хоть раз пришёл тебя навестить.

— Ему было не интересно? — внутри вдруг всколыхнулась злость.

— Было. Думаю, было, потому-то фотографии все делались для него. Скорее состояние не позволяло. Не скажу, что сейчас он здоров. Но всё же лучше, чем тогда. Там с Балором тяжко. А как ты понял, что это ты?

— там у ребёнка бледные пятна по коже. У меня такие же под одеждой.

— Так значит по витилиго. Что ж, мог догадаться.

— У тебя есть такое?

— Почти. Наше с тобой витилиго — это особенность подлунных. Мы все бледные.

— Поэтому мне маминых кукол напоминает, — он улыбнулся, вспоминая эти мамины фигурки, — А почему у меня тогда не так?

— ну. Скорее всего, потому что ты жил в этом мире, а не середине.

Воцарилась тишина. Саша некоторое время подбирал слова и с тяжёлым вздохом задал тот вопрос, который так тревожил:

— Ты знал?

— Что именно? — Ян достал из кармана сигару.

— Что всё будет именно так.

Джокер замер. Несколько секунд он просто смотрел на воду, а потом на выдохе, вместе с дымом, сказал краткое «нет».

— Врёшь. — невесело усмехнулся подросток.

— Нет.

— Тогда почему мама оставила твой номер?

— Потому что мы понимали: однажды тебе придётся узнать правду, — выдохнул брат и словно попытался стряхнуть пепел.

— Каким удобным совпадением получилось.

— Саш, — поморщился Джокер.

— Нет, серьёзно. — Он наконец повернулся к нему. — Ты же не дурак. Ты что-то знал. Все что-то знали. Мама, папа и ты тоже знал. Только почему-то никто ничего не сделал.

Ян долго молчал, видимо подбирая слова, которые всё никак не хотели собраться в кучу. И впервые за все время, произнёс следующие слова как-то очень неуверенно.

— Мы делали.

— Плохо делали.

Ответ прозвучал слишком быстро, зло. Но Ян не огрызнулся, даже не попытался спорить. Это неожиданно выбило почву из-под ног.

— Да, — тихо сказал он. — Видимо, плохо.

Саша моргнул. Он ожидал чего угодно: оправданий, споров, лекций. Но никак не согласия.

— Ты даже спорить не будешь?

— А зачем? — Ян покрутил сигару между пальцами, табак тихо похрустывал под тонкой оберткой, — Думаешь, я сам себе этого не говорил? — он усмехнулся. Улыбка вышла короткой и какой-то чужой, не характерной ему. Словно предназначалась не Саше и вообще не только о этой ситуации, но и о чём-то ещё, — Уже раз сто.

Саша промолчал. Вода в озере была неподвижной. Даже ветер стих. Только где-то далеко, у леса, кричала птица.

— Я знал, что становится опасно, — наконец сказал брат. — Знал, что родители нервничают сильнее обычного. Знал, что они что-то скрывают. Но…

Он осёкся. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что знал слишком хорошо.

— Но?

Ян долго смотрел на сигару. Думал, перебирал мысли. Подростку даже показалось, что он уже где-то не здесь, а в своём мире. Но потом вдруг спросил:

— Тебе когда-нибудь казалось, что у тебя ещё полно времени?

— Причём тут это? — нахмурился Саша.

— Просто ответь.

Подросток пожал плечами, неуверенно ответит «наверное».

— Вот и мне казалось.

Ян наконец вновь прикурил. Огонёк на мгновение осветил его лицо чуть ярче. И только сейчас Саша заметил, насколько брат выглядит плохо. Он был не усталым, нет. Усталость проходит после сна. А если и была какая-то доля, то точно не физическая. Здесь было что-то другое. Словно человек очень долго нёс слишком тяжёлый груз и уже не чувствовал собственных плеч.

— Я собирался приехать осенью, — он выдохнул дым, — Потом зимой, — Дым медленно растворился в дневном воздухе, — Потом решил, что лучше весной. А затем все же перенёс на лето.

— Не приехал.

— Не приехал.

— Потом снова дела появились?

Ян невесело усмехнулся.

— Дела всегда появляются.

Эта фраза оказалась колкой. Колючий как ёж. Потому что была обычной, повседневной правдой. Той самой правдой, из которой потом складываются сожаления длиной в жизнь.

— Значит, не очень хотел, — обвинил Волков, чувствуя, как в груди от обиды всё сжимается.

Ян поднял взгляд, впервые за весь разговор посмотрел прямо на него. Не как глава рода, организации. Не как человек, привыкший отдавать приказы. Не как старший брат. Просто как человек, который устал оправдываться и скрывать собственной боли и своих переживаний. Человек, который исповедовался в самом страшном грехе.

— Хотел. Очень хотел, — Он отвернулся первым, снова посмотрел на воду. Будто разговаривать дальше стало труднее, — Когда ты мне позвонил, я был в середине.

— И что сделал?

— Сразу выехал.

— Но всё равно опоздал.

Ян кивнул. Саша ждал объяснений, оправданий. Хотя бы попытки оправдаться. Но их не было. Только ещё один кивок и краткое, финальное:

— Да.

И от этого короткого «да» вдруг стало очень тяжело, потому что некоторые вещи нельзя исправить словами. Никак и никакими, даже если найти самые правильные.

Некоторое время они сидели молча.

— Знаешь, что самое мерзкое?

— Что? — Саша пожал плечами.

Ян задумался. Будто выбирал из слишком большого списка.

— Что память очень жадная штука.

— В смысле?

— Она не хранит то, что было, — объясняет Ян, стряхивая пепел, — Она хранит то, что могло быть, — Саша нахмурился, а Ян продолжил смотреть на озеро, — Теперь каждый раз, когда думаю о них, я думаю не о том, что случилось, — Он замолчал, — А о том, что было бы, если бы я приехал зимой, — ещё одна краткая пауза, — Или весной, — Ещё одна затяжка, — Или просто на неделю раньше.

Саша не нашёлся что ответить. Да и Ян, кажется, не ждал ответа, поэтому затянувшись вновь продолжил:

— Может, ничего бы не изменилось, — Он пожал плечами, — А может, изменилось бы всё, — сигара почти догорела, — И самое паршивое…

Он впервые за весь разговор запнулся. Не специально выдержал паузу, а будто этот тяжкий грех вдруг сдавил его горло, от чего голос дрогнул, словно он сейчас сам расплавиться. Совсем чуть-чуть, на одно мгновение, но Саша заметил.

— …что теперь я этого никогда не узнаю, — через ещё несколько мгновений тишины, он улыбнулся и решил пошутить, — Хочешь узнать, чем мы отличаемся от людей? У нас налоговый кодекс толще уголовного.

— и почему? — тяжко вздохнул Саша. Эта информация ему был не нужна, и она смотрелась какой-то очень неуместной, но попытку перевести тему, все же поддержал.

— Потому что государство строится не на казнях, а на том, кто оплачивает дороги.

Саша саркастично поднял на это брови, покачал головой и смотрел куда-то в никуда перед собой, так и не повернув к брату головы. В общем, всем своим видом показывал шутки не получилось, грамотно перевести тему и разбавить атмосферу — не получилось. За-то с его реакции Джокер приулыбнулся. Вообще, не было принято шутить в этот день. Но Яну казалось, что Саше нельзя зарываться уже настолько крупно в своих чувствах. Горе — не осядет так больно, раны не заживут, а ощущение одиночества просто так не пропадёт. Но зарываясь в этой трагедии слишком сильно, Саша рискует остаться в нём навсегда, если вовсе не покинуть мир слишком рано и по собственной воле.