Элджернон Генри Блэквуд Вендиго

Тогда усталость вновь сделала свое дело: Симпсон начал успокаиваться. Он развел огонь и приготовил себе завтрак. Горячий кофе и жареный бекон позволили ему немного собраться с мыслями, и он осознал, что вел себя как мальчишка. Тогда он предпринял очередную, на сей раз более успешную попытку подойти к делу спокойно и взвешенно. Тут как нельзя кстати пришлась свойственная ему от природы храбрость, и он решил сначала отправиться на поиски Дефаго, а если те не увенчаются успехом – постараться отыскать дорогу к их первой стоянке и вызвать подмогу.

Так он и поступил. Взяв с собой еду, спички, винтовку и маленький топорик, чтобы оставлять зарубки на стволах, он выдвинулся в путь. Было восемь утра, и яркое солнце, взойдя на безоблачное небо, уже тронуло верхушки деревьев. У костра Симпсон закрепил записку – на случай, если в его отсутствие Дефаго вернется сам.

На сей раз, следуя тщательно составленному плану, юноша двинулся в другом направлении. Он намеревался обойти лагерь по широкой дуге, которая позволила бы ему рано или поздно напасть на след проводника. Не пройдя и четверти мили, он наткнулся на следы, оставленные в снегу крупным зверем, а рядом легкие следы помельче, явно человеческие, – следы Дефаго. Облегчение, испытанное Симпсоном в тот миг, было вполне естественным, но недолгим. На первый взгляд следы предлагали простое и разумное объяснение произошедшему: крупные отпечатки явно принадлежали сохатому, случайно набредшему в темноте на лагерь и с перепугу издавшему жуткий предостерегающий вопль. Дефаго, которому отточенные до совершенства охотничьи инстинкты позволили еще с вечера учуять приближение лося, немедля кинулся в погоню за добычей. Его крайнее возбуждение и внезапное исчезновение объяснялись, конечно…

Тут Симпсону пришлось отказаться от первоначальной догадки, за которую он столь истово ухватился; здравый смысл безжалостно указал ему, что этого попросту не может быть. Ни один уважающий себя проводник, а уж тем более такой опытный, как Дефаго, не повел бы себя столь опрометчиво и не бросился бы в погоню без винтовки!.. Произошедшее не могло объясняться так просто, особенно если вспомнить все подробности: полные ужаса крики Дефаго, странные его слова и мертвенную бледность на лице, когда тот впервые учуял неведомый запах; а еще приглушенные одеялом рыдания в темноте и первоначальный отказ отправляться в эти края…

К тому же, приглядевшись хорошенько к следам зверя, Симпсон сразу понял, что их оставил вовсе не лось. Хэнк рассказывал, как должны выглядеть отпечатки лосиных копыт – и быка, и коровы, и на всякий случай теленка, – даже зарисовал их на кусочке бересты. Эти следы были совсем другими. Большие, округлые, широкие, без заостренных кончиков впереди. На миг Симпсон задался вопросом, не мог ли их оставить медведь. Других крупных животных в здешних краях не водилось, карибу в это время года не забредали так далеко на юг, а если ненароком и забрели, у их копыт все равно другие отпечатки.

То были зловещие знаки – таинственные письмена на снегу, оставленные неведомым зверем, который сумел выманить человека из палатки и увести за собой прочь из лагеря. Стоило Симпсону соединить их у себя в голове с незабываемым жутким воплем, огласившим лес на рассвете, голова у него пошла кругом и невероятное смятение вновь овладело его разумом. Он почувствовал явственнуюугрозу своей жизни. Склонившись над следами, чтобы еще раз их изучить, он опять уловил тот сладковато-едкий душок, тотчас выпрямился и с трудом поборол приступ тошноты.

Тут память сыграла с ним очередную злую шутку. Он вдруг вспомнил ноги Дефаго, торчавшие из палатки, пихтовые ветви, которые словно подтащили к выходу, и то, как проводник жался к Симпсону, пытаясь укрыться от таившегося за пологом. Все подробности ночного происшествия разом обрушились на его смятенный разум. Казалось, они подстерегали его в черных глубинах леса, там, где несметные полчища деревьев слушали, наблюдали и ждали, что же он предпримет, все теснее и теснее смыкая вокруг него кольцо…

И все же, будучи юношей не робкого десятка, Симпсон устремился дальше по следу, задушив в себе неприглядные, подрывающие волю страхи. Он оставлял зарубки на бесчисленных деревьях, боясь заблудиться на обратном пути, и поминутно выкликал имя проводника. Глухие удары топорика по массивным стволам и незнакомые ноты в собственном голосе в конце концов начали пугать его: страшно было и производить, и слышать эти звуки, ибо они непрерывно привлекали внимание к нему самому и его точному местонахождению, и если кто-то сейчас действительно выслеживал его, как сам он выслеживал другого…

Усилием воли Симпсон пресек эту мысль в зародыше. Именно с таких мыслей, осознал он, начинается безумие самого дьявольского рода, способное в кратчайшие сроки уничтожить разум.

Примечания