На краю света

Эбби Гривз
На краю света

Мэри смотрела, как Джеймс раздевался. Он не глядел на нее, отчего, надо полагать, все становилось проще. Ей не приходилось следить за своим выражением лица или воображать, что она любуется призовыми экспонатами сельскохозяйственной выставки. Хотя это не значило, что она ничего не заметила – то, в какой он был форме, как волосы у него на груди начинались на выступах ключиц, две линии, формирующие букву «V» в основании живота, который, казалось, был соткан из теней, заполняющих комнату.

Когда он лег в постель, его тело выгнулось над телом Мэри. Он коснулся ее сосков кончиками пальцев, скользнул к самому верху бедер – и тут Мэри показалось, что, кажется, она уже видела его раньше. Он не говорил, что это был его первый приезд в Белфаст. Не могла ли она уже встречать его в отеле? Или в одном из баров в центре города?

Но она не успела зайти слишком далеко в этом переборе возможностей. С его головой между ног, руками, запущенными в его волосы, и подушкой, подложенной под бедра, ее разум довольно быстро померк.

Мэри кончила. Все ее тело дрожало. И, когда Джеймс положил голову ей на грудь, прижавшись ухом к раскрасневшейся коже, оба они задрожали вместе, как пропеллеры аэроплана с двумя пилотами.

Мэри провела пальцем по шраму над его левой бровью. Как один человек может быть настолько знакомым и совершенно новым одновременно?

Она уже чувствовала, что начинает влюбляться.

– 3 –
2018

После семи лет работы в «СуперШопе» рабочие навыки Мэри были отточены до совершенства. С утра она занималась раскладкой по полкам и перераспределением продуктов (при необходимости), а после обеда садилась за кассу, сканируя покупки покупателей до самого конца смены. Но сегодняшняя рутина, как и нервы Мэри, была ни к черту.

Сначала, перекладывая капусту, она начисто забыла про объем ящика и опомнилась только тогда, когда уровень кочанов на полу достиг ее лодыжек. А потом, уже на кассе, покупателю пришлось простоять примерно с минуту, протягивая ей членскую карточку, прежде чем Мэри заметила ее. В конце концов женщина кашлянула, и Мэри вернулась в реальность, рассыпаясь в извинениях, что, впрочем, отнюдь не убедило всех остальных, стоявших в очереди, в ее вменяемости.

Дженет, начальница, после этого сняла Мэри с кассы под предлогом, что ее помощь нужна на складе. Поднявшись, Мэри пошатывалась. Она сумела прожить большую часть этого дня совершенно без сна и без пищи, но хаотичное вращение шестеренок в ее мозгу, казалось, вовсе не собиралось притормаживать. Она без конца прокручивала перед собой обрывки вчерашнего смятого разговора, и каждое воспоминание о знакомой теплоте голоса Джима вызывало приступ боли.

– В чем дело? – прошипела Дженет, едва они оказались в пустом уголке за переполненными морозильниками.

У ног Мэри одиноко лежал позабытый пакет мороженого горошка. Пиная его концом ноги, она теребила свой значок. Перевернутые буквы надписи Я здесь, чтобы Вам помочь! начинали расплываться.

– Ну же, Мэри, в чем дело? Я хочу как-то помочь тебе, но ты должна сказать, что происходит. Иначе, сама понимаешь… – Дженет неопределенно развела руками.

Мэри понимала ее. Ее продолжали держать в магазине только благодаря Дженет, несмотря на все вопросы, возникающие у более высокого начальства, видевшего ее вахту на станции. Очевидно, она была обязана всегда являться представителем марки «СуперШоп» – как во время работы, так и вне ее. Она и подумать не могла, что людям так важен моральный облик тех, кто раскладывает их покупки по пакетам.

– Я понимаю… понимаю… – промямлила Мэри. – Он позвонил. Вчера ночью. – Слова вырвались у нее, и теперь, в окружающем их пространстве, начали обретать пугающе реальную форму. Это было то, на что Мэри так надеялась и о чем так мечтала, но она все никак не могла избавиться от ощущения, что это какая-то травма вынудила его обратиться к ней. При мысли о том, что ему плохо, а она не может ему помочь, внутри нее все сжималось.

– Мэри…

Дженет не надо было объяснять, о ком шла речь. Только о нем. Она заправила за ухо прядь вызывающе ярко-рыжих волос. На краску для волос была объявлена скидка.

– Я понимаю, это очень странно. За все это время не было ни звука – ни слова, ни открытки, ни письма – и теперь вот такое? – Подняв глаза, Мэри увидела скепсис во взгляде Дженет. – Я знаю, ты думаешь, я спятила. Может, так и есть. Я и так большую часть времени считаю, что схожу с ума, но не сейчас… Не сейчас, когда я снова услышала его голос. Дженет, честное слово, это был он. Я знаю. Он сказал, что я его надежное место. Джим всегда так говорил обо мне. Я просто хочу знать, что с ним все в порядке. Что он не в беде или… А что, если я ему нужна? Мне невыносимо…

– Да ну. Не накручивай себя. Давай начнем сначала, а?

Мэри попыталась сдержать всхлипывание.

– С чего ты решила, что это он? Он сам так сказал? – Дженет понизила голос, словно говорила с ребенком, проснувшимся от ночного кошмара, который не в состоянии слышать ничего, кроме самых простых утешений.

– Это был его голос. Он соскучился по мне и нашел меня, потому что он сказал, что я всегда была тут, с ним, что я тот человек, который никогда от него не отступался.

– Это все было дома?

– Нет, в «НайтЛайне». Он, должно быть, знал, что я там – ну, или как-то выяснил. Может, он был где-то рядом и увидел меня там, или… Я не знаю почему, но я знаю. Вот тут. – Мэри так стукнула себя в грудь, что Дженет испугалась, не останется ли там синяка.

Она взяла Мэри за руку и сжала ее между ладоней.

– Ладно, это ничего. – Вытащив из кармана салфетку, Дженет дала ее Мэри. – Смотри, лапуля, я не знаю, что тебе сказать. Я всегда знала, что у тебя есть голова на плечах, так что я и сейчас не буду в этом сомневаться. Мы поговорим завтра, а сейчас, думаю, тебе стоит пойти домой. Я напишу, что ты заболела – это ничего, нормально. Просто иди домой и ляг. И оставайся вечером дома, хорошо?

Мэри, прижав к глазам кулаки, чтобы сдержать слезы, предпочла проигнорировать этот вопрос.

– Спасибо. И прости меня за это.

– Ничего страшного – а для чего еще нужны друзья, а? – Дженет сжала плечо Мэри. – Ладно, мне надо бежать. Ты иди потихоньку… И, знаешь, не говори об этом никому, ладно? Мне тут еще только восстаний не хватало. А если кто спросит, скажи, у тебя просто мигрень. Сволочи они все.

Мэри старалась проводить в своей квартире как можно меньше времени. Своими размерами та больше напоминала комнату в общежитии, но это было лучшее, что она могла себе позволить. Там была кухня, она же гостиная, крошечная спальня и ванная с самым громким в мире краном. Она, в общем, отвечала всем нуждам Мэри, притом что у нее все равно не было слишком много вещей, но иногда она смотрела на этот серый казенный ковролин, на потрепанные облезлые обои и думала, как же она оказалась здесь в свои сорок, когда ее тридцать казались такими многообещающими?

Мэри понимала, что после исчезновения Джима она могла винить в своей изоляции только саму себя. Мать время от времени звонила ей, но Мэри всякий раз говорила с ней легким радостным голосом и под любым предлогом уклонялась от ее визитов. Все три ее младших брата, ни с кем из которых она не была особо близка, уже завели собственных детей; и даже бывшая тусовщица Мойра, ее старинная подруга из Белфаста, была замужем, имела двоих детей и ждала третьего. Это само по себе было достаточным поводом для потери связи, но в глубине души Мэри знала – тот факт, что она не отвечает на звонки и смс, не прошел незамеченным.

У нее были знакомые в Лондоне – волонтеры в «НайтЛайне», Дженет, – но все они были в достаточной мере случайны. Это не значило, что ее не приглашали в разные места, но Мэри от всего отказывалась. Все равно большинство событий приходилось на вечер, а все знали, что в это время она будет на станции. Сначала они пытались уговорить ее пропустить день-другой. Дженет была особенно настойчива – она хотела, чтобы Мэри вообще прекратила эти вахты с табличкой.

В первое время Мэри была настороже. Кто Дженет такая, чтобы говорить Мэри, как она должна справляться со своей потерей? Но со временем она поняла, что таким образом Дженет заботилась о ней. Однажды Мэри почти попыталась объяснить ей причины своей вахты. Для нее самой они всегда были очевидны – как рамки, поддерживающие само ее существование в отсутствие Джима. Потому что мне нужно делать хоть что-то; потому что я обещала всегда быть его надежным местом, что бы ни случилось; потому что любовь – это не что иное, как терпение. Но у нее сжалось горло, и она пробормотала ту же отговорку, которую всегда использовала, отбиваясь от подобных вопросов: Всем надо как-то устраиваться.

Теперь, захлопнув за собой входную дверь, Мэри направилась прямо в ванную, умыть распухшее лицо. Взглянув в зеркало, она с трудом узнала девушку, на которую сворачивали шеи по пятницам на Атриум-роуд, ту самую, что приворожила Джима на месте, похитила его сердце и направила по новому пути. Он всегда называл Мэри красавицей. Но одно дело – сказать это кому-то, а совсем другое – заставить его в это поверить. Всякий раз, как руки Джима замирали, когда он расстегивал ее платье, или он застревал гребнем в ее волосах, расчесывая их, она обретала еще немного уверенности в своей красоте.

При одной только мысли о его руках, бегущих по ее шее, ей стало больно от тоски. Она вышла в коридор, чтобы снова схватить свою сумку, но в спешке задела по пути шаткий шкафчик. Его содержимое вывалилось на пол – и среди прочего все записки, которые Джим написал ей, лежавшие в обувной коробке с краями, потрепанными от частых прикосновений.

Мэри опустилась на колени. Сейчас было совсем не время копаться в воспоминаниях. Джим позвонил ей, и, пока она не узнает, в чем дело, она должна нести свою вахту с удвоенной силой. Вообще-то она уже давно должна быть с табличкой на станции. Что, если он пришел туда, как в старые времена, после долгой смены, ожидая увидеть, что Мэри ждет его возле турникетов? Шансы на это были выше, чем всегда. И оказаться не первой, кто увидит – кто обнимет его, – было совершенно немыслимо.

 

Она сгребла рассыпавшиеся воспоминания, но глянцевые картинки и скользкие кусочки ламината вырывались из ее дрожащих пальцев. Джим обычно покупал все это, где бы он ни был, и в Англии, и за границей, надписывал их по возвращении и, пока Мэри спала, распихивал везде по дому, чтобы она отыскивала их. Тут были открытки с Мостовой гигантов, с каждым туристическим видом Лондона, одна с конференции в Сингапуре, одна из Вашингтона. Она перевернула открытку, лежащую сверху. Кажется, это из Бразилии.

Я видел Копакабану! Горы! И Центр конференций (как бы скучно это ни звучало). Короче, я объездил полмира и все же не нашел места, где предпочел бы оказаться вместо того, чтобы быть с тобой.

Всегда твой

Джим хххх

Мэри знала эти слова наизусть. Раньше, когда она не могла спать от тоски по Джиму, она приходила сюда и перечитывала все открытки по очереди, как будто, собранные вместе, они составляли сказку о счастливых временах, которая могла ее убаюкать. Но в последние годы она стала строже к себе. Она старалась заглядывать в коробку не чаще чем раз в неделю, и только тогда, когда волновалась, что может забыть какую-нибудь из его фраз.

– Где же ты, Джим? – пробормотала она, проводя пальцем по его подписи.

Она не знала, сколько просидела так, в забытьи, утонувшая в воспоминаниях о его теплой ладони на своих встрепанных спросонья волосах, о робкой улыбке и подмигивании, когда он видел, что она нашла одно из его посланий. Наконец она поднесла открытку к губам и положила обратно до того, как руки откажутся расставаться с ней. Уборка подождет. Она вскочила и с новообретенной энергией выбежала за дверь, таща за собой рюкзак.

Уже семь лет в ежедневной рутине Мэри не было никаких перемен. Она молилась об открытке, об смс, об анонимном имейле – о чем угодно, говорящем о том, что Джим в порядке. Но тщетно. Казалось, что о звонке можно даже не мечтать, особенно если учесть, что Джим не любил телефон. И то, что он был очень скрытным, тоже не помогало. Так что, если он теперь дал знать о себе таким образом… Это же крик о помощи, верно? Это должно быть так. Мэри на секунду крепко зажмурилась, стараясь отогнать всплеск надежды, что вчерашний ночной звонок может означать возвращение Джима домой. Если желать слишком много, не получишь ничего.

Она услышала станцию до того, как увидела ее. Собственно, когда в ее поле зрения попал сам ярко-голубой фасад, было невозможно разглядеть, что творится у входа, из-за скопившейся плотной толпы пассажиров. Должно быть, какая-то проблема на линии, потому что, похоже, никто не мог пройти за ряд турникетов, а несколько поднятых рук с телефонами пытались снять на видео хаос на станции, чтобы объяснить своим близким, почему они задержались.

Господи, вот только этого ей не хватало именно сегодня. Мэри ничего не видела сквозь море толпящихся тел, как же кто-то сможет заметить ее саму? А если Джим приедет… Ну, хотя бы он будет знать, что она попыталась, подумала Мэри, торопясь перейти дорогу. Пришло время вступить в борьбу.

Неудивительно, что никто не был счастлив получить локтем в бок от широкоплечей женщины, бормочущей извинения на ходу. Мэри, в общем, привыкла к определенному количеству направленного на нее раздражения за то, что смела занимать место в общественном пространстве станции, но сегодня все было совсем плохо, ну, или ей так казалось – тычки и толчки со всех сторон, ругань, злобные взгляды. Но она не сдавалась – сегодня на кону стояло слишком многое. После заметных усилий она добралась до своего места, утерла пот со лба и несколько раз глубоко вздохнула. Толпа стискивала ее со всех сторон. Обычно она не страдала от клаустрофобии, но теперь начинала ощущать нечто подобное.

Вдруг началась суета. Тела со всех сторон от Мэри потянулись вперед. Она завертела головой, пытаясь понять, что происходит. Похоже, на станции открылись двери поезда, но турникеты все еще были закрыты. Уййй! Зачем открывать эти двери, если толпе некуда деваться? Все это только усугубило давку.

Мэри велела себе не обращать внимания на хаос и заниматься своим делом. Но как? Во всей этой тесноте и давке вокруг даже вытащить табличку из рюкзака было непросто. Она чувствовала, как пот стекает у нее по спине и по лбу. Еще хуже, что ее пальцы тоже были потными. Они скользили по табличке. Но ее нельзя уронить. Все эти нетерпеливые бесчувственные ноги тут же раздавят ее.

Она впилась в табличку ногтями. Лучше уж повредить картонку, чем совсем ее потерять. Надежно ухватив, она дрожащими руками подняла табличку на обычную высоту. Даже чтобы просто удержать ее, надо было изо всех сил прижимать руки к бокам. Но люди все равно считали, что она занимает слишком много места. О боже! пробурчал кто-то. Нашла время, раздался крик так близко от Мэри, что она ощутила брызги слюны у себя на щеке. ОТВАЛИ С ДОРОГИ.

Какая-то ее часть хотела так и поступить – уйти с их дороги, вернуться в квартиру, подальше от этого жуткого торнадо толпы. Тесноты, жары, шума. Это было слишком. Все это было слишком. Но тут мысль о Джиме, о прошлой ночи, о его звонке снова пришла к ней. Ты никогда от меня не отступалась. Ну что ж, она и теперь не отступится. Она распрямила спину, и тут ей под ребра ударил локоть. Ее тоска мгновенно сменилась яростью. Выпустив табличку из одной руки, она вцепилась в задевшую ее руку.

– Ради всего святого, дайте же мне вздохнуть, черт побери!

Голос Мэри прозвучал втрое громче обычного, и все вокруг стихло. Но она не поняла этого, потому что у нее звенело в ушах, пространство вокруг вращалось, а вспышки белого света, мелькавшие перед глазами, сменялись красным мигающим огоньком телефонной камеры, снимающей все это на видео.

Вот так Мэри О’Коннор и стала сенсацией Интернета.

– 4 –
2005

Мэри сжала вместе босые ноги и сняла со своей джинсовой юбки нитку, следы неудачной утренней работы над своей последней лоскутной картой. На скамейке справа от нее стояла упаковка пива на четыре бутылки и большой пакет хрустящих чипсов. Не слишком ли это запросто для второго свидания? Между тем, чтобы показаться небрежной, и тем, чтобы случайно разрушить всю романтику, такая тонкая грань. Но Мэри запаниковала в магазине, выбирая вино – а вдруг к этой бутылке понадобится еще и штопор, – и схватила первое, что попалось под руку. А теперь уже было поздно; Джеймс ехал к ней на такси из городского аэропорта, и у нее не было времени побежать обратно и попытаться вернуть свои покупки.

Второе свидание – очень волнительная штука, и нервы Мэри ощущали это на всю катушку. Тогда, две недели назад, то утро после предыдущей ночи тоже принесло свои испытания (отсутствие сменной одежды, нечем привести себя в порядок), но там, с Джеймсом, все было так естественно, а потом ему надо было бежать, чтобы успеть на самолет. Он взял у нее номер телефона, поцеловал на прощание, и тут же, она еще даже не успела выйти из номера, прислал сообщение. Серьезно – я хочу снова увидеть тебя. До скорого. Дж. х

На следующий день он позвонил и, не рассыпаясь в долгих любезностях, сказал, что купил билет в Белфаст, через одну субботу. Я же сказал – до скорого, верно? Ты будешь свободна? Не заставляй мужчину умолять, Мэри. В тебе еще осталось столько загадок. От одного звука его голоса Мэри ощутила слабость во всем теле. Она тут же велела себе собраться. Ничто так не отталкивает мужчин, как неспособность справляться со своими эмоциями. Да, я буду свободна, сумела ответить она перед тем, как повесить трубку и с визгом зарыться в подушку.

Мойра с радостью согласилась подменить ее, хотя, точно гончая, вынюхивала возбуждение в голосе Мэри. Как она ни пыталась его скрыть, Мойра все равно догадалась и страшно изумилась: Как, ты – и с парнем? Ты в порядке вообще? Как будто Мэри нуждалась в напоминаниях, что она, отринув свои вольные годы без привязанностей и симпатий, прямиком устремилась в средний возраст.

Но под восторгами пряталось и чувство вины. С тех пор как Да пять лет назад бросил работу, потому что у него в легких нашли несколько опухолей, Мэри всегда ужасно себя чувствовала, уходя из дома больше чем на час. Вдруг что-нибудь случится, а ее не окажется рядом? Но Джеймс приезжает только на два дня, и они не будут уезжать далеко от дома. Мэри никогда не забывала о своих обязанностях – дочери, сестры, друга, – но сейчас, впервые за всю свою жизнь, она начала надеяться, что может обрести какую-то свою жизнь за их пределами.

– Вот это зрелище для усталых глаз.

Сердце Мэри забилось. Она не думала, что он приедет так быстро, но он определенно был здесь – такой же красивый, каким она запомнила его под лучами летнего солнца, с кожаной сумкой, заброшенной на плечо. Он бросил ее к ногам Мэри, и она поднялась поцеловать его. Вот он – шанс проверить, что искра не исчезла.

Джеймс, во всем легкий, склонился к ней. На его нижней губе была трещинка, и Мэри почувствовала ее шероховатость своими губами. Она провела руками по завиткам волос на его шее и теснее притянула его к себе, вдыхая его запах – дымный, с легким оттенком сосны. Опьяняюще. Его язык скользнул по ее языку. Мэри почувствовала, как химия между ними подымает ее над парком, над ней самой, волшебным, но совершенно неприемлемым в общественном пространстве образом.

Она отстранилась.

– Ну, добро пожаловать в Парк Виктории.

Но Джеймс совершенно не смотрел по сторонам, он сел на дальнем конце скамьи и положил одну руку на спинку так, чтобы смотреть прямо на Мэри.

– Ты выглядишь потрясающе.

– О, ээ, да… спасибо. – Мэри никогда не умела получать комплименты. Она выбрала изумрудно-зеленую шелковую блузку с короткими рукавами и оборками вокруг шеи, самую женственную из того, что могла себе позволить. Вырез на ней был слишком рискованным, чтобы ходить на работу, но вот, кажется, он наконец обрел благодарного зрителя. – Как твои дела?

– Как обычно. Был занят. Всеми возможными жалобами на ухо, горло и нос.

Мэри открыла рот, чтобы спросить еще что-нибудь о его профессиональной жизни, но Джеймс перебил ее.

– Работа – последнее, о чем хочется говорить. – Он приподнял бровь, и Мэри взмолилась, чтобы ему не вздумалось обсуждать ее поведение в прошлые выходные. – Скажи, чем бы тебе хотелось заниматься вместо этого?

– То есть?

– Ну, конечный результат. Тот, о котором мечтаешь, пока занимаешься реальной работой. Мне всегда кажется, это очень о многом говорит.

– Я не знаю.

Никто никогда не задавал Мэри таких вопросов. Как будто Джеймс мог смотреть ей в самое сердце; она почувствовала это тогда, над тарелкой с кусками курицы, а сейчас ощущала еще сильнее. Может быть, он знал, невзирая на ее слова, что у нее все-таки был ответ. Но она никогда никому о нем не говорила. При том, что происходило вокруг, это было неважно и нерелевантно. Но впервые с того момента, как Да поставили диагноз, Мэри почувствовала, что рядом с Джеймсом может смотреть в будущее. Он спросил, потому что хотел это знать, ему было важно.

– Знаешь. Ну же? Иначе откуда этот румянец?

Глубоко вздохнув, Мэри слегка отвернулась, так чтобы видеть его реакцию только боковым зрением.

– Я бы хотела стать художником. Художником по ткани. Я делаю такие карты. – Мэри вытащила из кармана телефон, открыла фотографии и нашла там галерею картинок, которые никогда никому не показывала. Теперь же, сказав это вслух, она должна была доказать, что все это больше, чем просто каприз.

Минуту или две Джеймс молчал. Мэри смотрела, как он перебирает картинки. У нее не было настоящей камеры, и она делала все фотографии своим «самсунгом» со слабым разрешением.

– Мэри, это потрясающе. Ты берешь заказы?

– Скорее нет. Я просто делаю их в подарок. Только своим, в семье, больше никому.

– Но ты можешь зарабатывать этим деньги. Много денег, продавая их нужным людям. Ты можешь начать свой бизнес, у тебя будет много заказов…

– Эй, эй, мне кажется, ты как-то слегка увлекся.

– Я не буду настаивать – пока. Садись сюда.

– Что?

– Вот сюда. Раз уж я завладел твоим телефоном, то, я уверен, что ты хочешь, чтобы мы сфотографировались вместе. Чтобы распечатать, повесить на стенку…

– Да, конечно, в рамке из сердечек.

Джеймс ухмыльнулся.

– Садись сюда. – Он обхватил ее рукой за талию. Камера вспыхнула. Мэри поторопилась отодвинуться, чтобы не слишком уж привыкать к его руке на своем теле.

– Как, уже? – Его лицо все еще оставалось сантиметрах в двадцати от ее лица.

– Чтобы ты не устроил ничего такого.

 

Джеймс облизнул нижнюю губу.

– Зануда. – Он поцеловал ее в щеку. – Итак, карты – это великий план. А что привело тебя в отель?

– Я всегда там работала. – Мэри пожала плечами, и это вышло небрежнее, чем она рассчитывала. Не больно-то вдохновляюще, да? Организовывать праздники для других, и потом за ними убирать. – Я начала подрабатывать там с шестнадцати. А когда закончила школу, стала работать на всю катушку.

– Пожизненно?

– Типа того.

Мэри думала, что почувствует осуждение. В конце концов, Джеймс был из состоятельной семьи. Чтобы понять это, не нужно иметь ученую степень. По большому счету, может быть, он не был уж настолько богат. Но все равно было ясно, что он жил в совершенно другом мире. Говорил на совершенно другом языке. Для Мэри все это значило – не волноваться о том, что зарплаты может не хватить до конца месяца или что какие-нибудь неожиданные расходы внезапно погребут всю семью. Ей хотелось бы обидеться на Джеймса за его относительное богатство – за то, что оно может купить ему столько свободы, – но у нее почему-то не получалось.

– Мой папа болеет, – добавила она.

– Мне очень жаль.

Она понятия не имела, зачем это ляпнула. Это прозвучало так нелепо, так странно – этот прогноз, рассеивающий свои ужасные семена в воздухе среди парашютиков одуванчика.

– Извини. Я не знаю, зачем это сказала. Я не хочу, чтобы ты меня жалел.

– Не волнуйся – я не буду. Я же вижу – ты сильная.

Мэри слегка приподняла в полуулыбке губы.

– Если хочешь, можешь рассказать мне об этом. А если не хочешь, можем поговорить о чем-нибудь другом. Например, о карте, которую ты мне сделаешь.

И тут Мэри, не выдержав, излила душу. Ей так нравилось, что Джеймс не перебивал, что дал ей выплакаться и высказать все то, в чем она так боялась признаться даже самой себе: что она любит свою семью, но иногда ей кажется, что она живет в этом доме с тремя подрастающими братьями, как в западне, а лучшие годы ее жизни проходят мимо. Что она не может представить себе, как будет без папы, но не знает, насколько еще хватит маминых сил ухаживать за ним. Плача, Мэри не думала о том, как выглядит ее лицо, о том, что вся косметика расплылась. Она приняла и салфетку, которую предложил Джеймс, и плечо, чтобы выговориться в него.

– Ему повезло, что у него есть ты. Им всем повезло.

Мимо прошла кучка подростков, с лицами, скрытыми под капюшонами. У одного был магнитофон, каких Мэри не видела много лет, да и то только у старьевщиков в Ньютонарде. Когда шум вдалеке затих, они снова оказались наедине. Она предложила Джеймсу еще бутылку пива, третью. Тогда она не выпьет ее сама и не будет вести себя как идиотка.

– Ну, а ты – какой у тебя главный план? Раз уж я рассказала о своем, – спросила она.

– Боюсь, у меня его нет.

– Херня!

Джеймс взглянул на нее, заметно удивленный. В Мэри всегда присутствовала вспыльчивость, но большую часть жизни она старательно подавляла ее, стремясь, чтобы все вокруг были счастливы. У Джеймса была какая-то способность раскрывать резкие черты ее личности. И она наслаждалась возможностью дать им выход.

– Клянусь, офицер! Я не обманываю. По крайней мере, ничего похожего на твои карты.

– Совсем ничего?

– Ну, я знаю, что не хочу заниматься тем, чем занимаюсь.

– Медициной?

Джеймс кивнул.

– Все не так просто. Но уж что есть. Мне нравится помогать людям. Но моя работа по большей части состоит не в этом. Сплошной бардак, возня с бумагами и боль. Но все равно – я не думаю, что мог бы все это бросить. Мне тридцать шесть, как-то поздновато для смены работы.

Мэри думала, сколько ему лет, но пока не могла придумать вежливый способ узнать об этом. Значит, он старше ее на девять лет – не то чтобы это была проблема. Она всегда ощущала себя старше своих лет. Значит ли это, что Джеймс собирается покончить с холостой жизнью, или же стоит волноваться, почему он до сих пор свободен? Лучше пока не спрашивать, решила она.

– Тебе не нравится в Лондоне?

– И никогда не нравилось, – ответил Джеймс, пожимая плечами. – Но там живут родители. И теперь еще работа. Если бы я мог, я бы уехал куда-нибудь в поля – пара больших собак, небольшое стадо овец, и я был бы счастлив. Думаешь, мне бы подошло? – Прежде чем Мэри успела ответить, Джеймс изобразил то, что, как она думала, должно было быть западным акцентом. – Фермер Джим.

Эта идея была настолько нелепой – настолько неподходящей человеку в отутюженной рубашке и пиджаке, сидящему перед ней, – что Мэри не могла удержаться от смеха. Она согнулась пополам, и ее лицо оказалось в неподобающей близости от его ширинки.

– Тише, тише – что, вот так ужасно, да?

– Очень, Джим.

Мэри выпрямилась, готовая снова поцеловать его. Она никогда не думала, что взаимный рассказ о своих слабостях может высекать такие искры – до такой степени. Внезапно она подумала, что есть одно место, которое она должна показать ему – и должна сделать это прямо сейчас, пока ощущение близости еще свежо и сильно.

– Давай пойдем отсюда.

Еще не темнело, но августовский воздух был прохладным. Когда они дошли до ворот парка, Мэри дрожала. Она знала, что должна была надеть что-то более существенное, чем прозрачная блузка, особенно если они собирались потом спуститься к реке Лаган.

– Тебе не холодно? – Джим обнимал Мэри за плечи, и он, несомненно, почувствовал, что она дрожит. – Погоди-ка. – Он повернул ее к себе. – Да ты закоченела – почему ты не сказала? – Он снял с себя пиджак. Встав позади Мэри, он подождал, чтобы она вдела в него руки. В грудном кармане было что-то квадратное и жесткое – фляжка или какая-то коробочка. – А тебе идет.

Мэри повела его вниз, подальше от Уотерфронт-холла с его толпами, туда, где уже кончалась застройка и стояла прибрежная тишина. Когда они отошли достаточно далеко от городского шума, она пролезла под металлический барьер, оберегавший подвыпивших пешеходов от падения в воду. В покрытии набережной был выцарапан острым осколком кремня небольшой крестик, посверкивающий в лучах заходящего солнца, – след многих часов, проведенных ею здесь в одиночестве.

Это место Мэри не показывала никому. Ни маме, ни Мойре. И уж точно не Дину во время восемнадцати месяцев их неудачных отношений. Он бы заглушал звуки волн своей непрестанной болтовней – глупая чайка в кроссовках и толстовке с капюшоном, напяленной второпях перед тем, как идти на свою смену на бензоколонке. Нет. Это место было только ее. Она приходила сюда думать и мечтать, особенно когда мир вокруг становился слишком уж интенсивным в своих нуждах, потребностях и привязках.

Мэри решила не думать слишком много о важности того обстоятельства, что она привела сюда Джима. Она лишь понимала, что это было правильно, а с самого момента их встречи доверие инстинктам вознаграждалось сполна.

Она села спиной к городу, свесив ноги над двухметровым провалом внизу, и предложила Джиму сделать то же самое. Он сел рядом, так что их плечи соприкасались. Касание было легчайшим, но отдалось по всему ее телу. Она повернулась поцеловать его, и то, что должно было стать лишь чмоканьем, стало расти и становиться все глубже, все настойчивей, настолько, что она заставила себя отстраниться, пока все это не переросло в оскорбление общественных нравов. Кто знает, сколько времени успело пройти и кто мог их тут увидеть? Будет ужасно, если сосед или кто-то с работы застукает ее вот так, на горячем.

Джим обнял Мэри за талию.

– Хорошее место. Да и компания подобралась неплохая.

– Да ты затейник.

– Только с тобой.

– Вот уж сомневаюсь.

– Почему это?

Он сам напросился.

– Потому что ты всем девушкам так говоришь.

– Каким еще девушкам?

– Ну, тем, что у тебя в Лондоне.

– Ах, ну да. Мой гарем. Надеюсь, их там кто-нибудь покормит.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– А ты знаешь, что мне нужна единственная женщина.

У Мэри дыхание замерло.

– Так что, когда ты приедешь? – спросил Джим.

– В Лондон?

– Ну а куда же еще?

Мэри не смотрела на него. Что тут было сказать? Она не могла себе это позволить, даже если копила бы много месяцев. И, кроме того, деньги нужны были семье. До нее внезапно дошло, что все это было только мечтой – глупой, счастливой мечтой. Двухнедельная мечта, которая украсила ее жизнь и должна была покинуть ее, так же, как все постояльцы их отеля, как те, кто пускал корни в ее сердце.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22 
Рейтинг@Mail.ru