Ярослав Солонин Хостел

Страх, стыд и смятение

Страх, стыд и смятение вернулись ко мне, и нужно было поскорее от них избавиться. Платный сортир. Тридцатка с лихвой себя окупала, ведь дарила мне не только акт законного мочеиспускания, но и сеанс психоанализа. Облегченный вышел на перрон, и обнаружил там толпу. Похоже, всем нужно именно на эту электричку. Это расходилось с моими грёзами о полупустом вагоне, где можно славно выпить. Я глянул в сторону турникетов, там мой знакомый безъязыкий бомж тщетно пытался пройти, но контролёрша его тормозила и просила показать билет. Но он только мычал, он только мычал и смотрел в сторону поезда «Москва-Петушки». Отмахнувшись от наваждения, я вошёл в вагон, где было жарко и сухо, что можно сушить хлеб. Потом люди надышали, и воздух стал к тому же душным. Я обнаружил одну свободную лавку, притулившись к окну. Приготовился откупорить бутылку и снять напряжение, но тут напротив меня плюхнулись мамаша и дочка. Мамаша напоминала христианскую миссионерку из американских фильмов, она очень внимательно смотрела на меня, будто бы читала мысли, мои низменные желания, моё нестерпимое желание сделать хороший глоток алкоголя. Но пока я трезв — сделать это очень непросто, потому что я стеснялся. Я знал, что после первого глотка дела пойдут на лад. Тем временем меня ещё сильнее прижали к окну — кажется, на нашу лавку пытались уместиться ещё три человека, один из которых сам бы сошёл за троих. Ему впору в соревнованиях по сумо участвовать, а не в электричке «Москва — Петушки» штаны протирать. Я немного привстал, чтобы глянуть, свободен ли тамбур. Там на полу сидел таджик. Меня загнали в угол.

Только на станции «Серп и молот» я обнаружил, что мы едем. Так велико было моё напряжение. Плюнул на всё, и достал своё пойло. В конце концов, это фирменный джин. Сорокаградусный клубничный напиток пился на удивление легко — первый глоток самый жадный, но меня не стошнило. Слава отдушкам и ароматизаторам. Будто пьёшь особой плотности компот. Через пять я уже, в ладу с собой и с миром, не отводил глаз от миссионерки, когда она смотрела на меня, задерживал взгляд на её дочери — шестнадцатилетней пухленькой зеленоглазой девчонке, потом смотрел на своих соседей — матерящегося деда и косноязычного парня, который после каждого слова говорил: «Эт самое, ёп».

Они видели, как я кирял, и в их глазах читалось если не одобрение, то понимание, если не понимание, то зависть. Скорее одобрение. В этот славный миг хотелось думать о людях хорошо. Любить всех. А еще вернулась вера, что скоро мне напишут из киностудии «Белый свет», и вот тогда заживём, и не придётся торчать в «Кайфе». От любви и грёз я перешёл к созерцанию. На пути к Петушкам очень много церквей — я их считал-считал, да так и сбился со счёта. Тут меня отвлекли весьма вульгарным способом.

В вагон вошла торговка и, в стиле древнего вокзального громкоговорителя, гнусаво затараторила:

— Внимание! Вашему вниманию представляется средство для удаления засоров, японская мочалка, мыльные губки, пластинка от комаров, плащи болоневые, резиновые перчатки…

Эти слова настолько впечатались в мозг, что смыть их получилось только бродячему артисту. Худосочный, пропитой, в застиранной рубашке, мужичонка исполнял на саксофоне самую известную песню из вестернов, также известна по фильму «Профессионал» с Бельмондо. Затем заиграл «Апостол Андрей» из репертуара наутилусов-помпилиусов. Но вот какое дело: мужичонка оказался лжемузыкантов. Если внимательно присмотреться, игру на саксофоне он имитировал, как Селиверстов в «Такси-блюз», но делал это менее талантливо. Не все пассажиры распознали подлог, и у шоумэна нашлась пара-тройка благодарных слушателей. Собрав свои монеты и бумажки, он пошел в следующий вагон. Последняя деталь, что мне бросилась в глаза: розовая татуировка в виде саксофона у него на шее. Я остался озадачен: если он имитирует игру на этом инструменте, зачем набивать на шее татуху, что, по идее символизирует его призвание. Имитация призвания? — Это уже слишком даже для хмельного мозга. И ведь приняв предложение от «Кайфа», я сам занимаюсь имитацией призвания. Набить что ли на шее киноплёнку? Печатную машинку? На время меня накрыла тоска. Зачем я вообще еду в Петушки? Веня же даже до них, если верить книге, не доехал. Еду для ритуала очищения. Вечно я придумываю какие-нибудь ритуалы, чтобы потом от них мучиться.

— Ваш билетик.

Как же я обрадовался этому вторжению. Мокрыми от жары руками пошарил по рюкзаку, нацепляв на потную ладонь крошки от чипсов и прочую дрянь.

— Вот.

— Доброго пути.

Так какое там обоснование поездке? Ах да, Петушки — символ разрыва, разорванности, чего-то недостижимого, сокровенного — того, что так близко и так далеко. Веня что делал? Вечно шлялся, вечно на ступеньках ночевал, пока его женщина добрая не приютила. Но вот это чувство, когда футболка намертво прилипла к телу, когда носки бесполезно менять, оно очень знакомо. Особенно когда оказываешься в Москве и планируешь тут как-то закрепиться. Живя на улице, по впискам, ты проживаешь за день больше жизней, чем при размеренном образе жизни. И конечно у тебя больше поводов прикладываться к бутылочке. Бутылке, пузырю, чекушке, мерзавчику, баночке. Дом, который ты носишь с собой. Праздник, который всегда с тобой. Сидишь на лавке, оказываешься в гуще толпы, и никто не догадывается, что внутри тебя тепло, что по телу разлилась нега, ты мало на что способен, кроме как растечься по древу…

Перрон окатил живительной свежестью. Я немного пришёл в чувство. Держу в уме: сжечь старую одежду на берегу Клязьмы, напиться до полного обнуления, заснуть на трубах теплотрассы. Радикально, но надо. Я сел на лавочку, через пару мгновений кто-то сел рядом. Знакомый запах. Глянул мельком, и вскочил, как током ужаленный. — Это он! Тот бомж с бельмом на глазу, которого не пропускал турникет. Бомж-Квазимодо! Он смотрел на меня, как бездомный пес. На меня, на рюкзак, на бутылку в моей руке. Особенно на бутылку.

— Хотите?

Он закивал головой, затрясся. Куда бы тебе, несчастный, налить… Он разинул пасть, как делают вороны и собаки во время жары. Слюни капали на перрон, на лавку, на его ветошь. Он мне напоминал старого бездомного пса — точно так же побито заглядывал в глаза, повиливая горбом.

Пошарил-было по рюкзаку в поисках стаканчика. Квазимодо надо угостить, но не из горла же! Парень сильно разволновался, еще немного, и слюни начнут долетать до меня! Положение спасла бутылка из-под Pepsi. Я налил туда джин и протянул бедолаге. Он обхватил бутылочку обеими руками, как ребёнок, и присосался к ней. Он не пил, а именно сосал, как стеклянную грудь. Я собрался-было встать, и тут раздался омерзительный хруст. Бомж-Квазимодо откусил сосок стеклянной груди! Он жалобно замычал, изо рта потекла кровь. Я встал, и побежал. Не хватало, чтобы он увязался за мной! Я увидел, как он идет к тамбуру, капая слюной и кровью.

Я буквально взлетел по ступенькам на надземный переход, мимо шли девушки, они что-то обсуждали по-французски. Одна из них страшно напоминала мою бывшую, но голос другой. И говорила по-французски.

— Erofeev, Moscou sur vodka.

— Ви, — помахал я им рукой.

Они радостно загалдели что-то на своем, но я мог выхватить только отдельные слова и артикли.

Imposant… male… vodka… Alain Delon…

— Шерше ля Фам… беллемондо… жанлюкгодар…

Боже, как только «Белый свет» сделают мне предложение, я сам стану частью этого мира. Нужно будет непременно укатить в Париж.

Кажется, мы друг друга поняли. Но вот по ступенькам вслед за нами поднимался Квазимодо. Он шел и смотрел на меня, пронизывая жутью. Я показал девушкам на него:

— Опасность.

Похоже, они меня понял, а светленькая даже вцепилась в мой локоть.

— Бежим!

Мы вскочили на первый попавшийся микроавтобус. Внутри никого, кроме водилы.

— Далеко до дома Венички? — спросил я у него.

Водила оживился.

— Докинешь двадцатку — по городу прокачу, эх, прокачу! И дом тебе, и музей, всё, что душе угодно.

— Веничка трип… турнэ, — кивнул я француженкам.

Мы сели сзади. Я достал джин и прихлебнул, они смотрели на меня со смешанным чувством восхищения и брезгливости. Водитель газанул, и мы полетели. Петушки — это когда по одну сторону улицы одноэтажные домишки, а по другую — коттеджи, по одну — школа, по другую — склады. Скоро мы выехали на проспект, малоотличимый от любого провинциального проспекта. Я протянул француженкам бутылку, они испуганно отшатнулись. Только блондинка, похожая на мою бывшую, решительно схватила и отпила.

— Fraise! Fraise!

Моя бывшая вряд ли стала бы так делать, да и одним из камней преткновения стала моя любовь к спиртному. Так что это, слава богу, не она.

Подруженьки-француженки тоже что-то защебетали, схватили и — дурной пример заразителен — айда хлебать. Все, кроме тёмненькой.

Вскоре мы сошли с этого чудного бензинового корабля. Предательский рюкзак снова сорвался со спины и шмякнулся об асфальт. Привязал лямку морским узлом. Девочки о чем-то спорили. Тёмненькая тыкала пальцем в мою сторону и тянула: «клошар, клошар».

А блондинка, напротив:

— Poète, poète

Намечалась потасовка.

Пока обстановка накалялась, я заглянул в петушихинскую «Пятёрочку». Ассортимент тот же самый, что и в любой Пятёрочке мира: выпивка, колбаса, огурцы, зубные пасты и всё, что нужно, чтобы встретить счастливую старость. Затарив пива, зубровки, сока и сыра и уговорив себя ничего не тырить, я вышел.

Девочки уже успели потузиться, извалтузиться, изваляться в грязи. А теперь, встречая меня из магазина, смеялись и белозубо улыбались. Сейчас я обратил внимание на рыжую, поскольку она совсем не напоминала мне бывшую. Лицом она напоминала Грету Гарбо. Пусть рыжая, но Гарбо вылитая! Я уже понял, что до музея или дома Венички добраться нам не судьба. Как бы, водитель завёз нас в какие-то дебри, в народе именуемые «ебенями».

Сейчас я начал понимать, что они все кого-то напоминают. Темненькая — Карину или Варлей, светлая — бывшую, Денев, Пелтроу в одном флаконе. Я постарался сделать так, чтобы она мне напоминала актрис, а не бывшую, но её контур всё сильнее проступал в светленькой француженке. И я просто отвёл глаза.

Попробовал переключиться на Веничку. И ты, Вена, вполне обладал актёрской фактурой. И прожил свой фильм в жанре «трагикомедия».

И я. И мы. Мы находимся внутри фильма. И проживаем его. Только что за жанр? Подозреваю, это может плохо кончиться — какой-нибудь резней или каннибализмом. Мне не давал покоя Квазимодо. Я мог себе легко представить, как он рвет зубами мои жилы. Веня, он отгрыз кусок бутылки, и даже не поморщился. Он легко возьмет и откусит палец, вцепиться в щеку, как в фильмах Фульчи.

Мы шли по проулку, где росли яблони, а еще черноплодная рябина. Я остановился и девушки тоже притормозили. Не успели мы насладиться пасторальной идиллией, как за спиной раздались неверные шаркающие шаги и зловонное хрипение. Квазимодо!

Я знал, что нужно делать. Со мной были мои вещи из прошлой жизни, я их специально прихватил, чтобы устроить ритуал очищения. Ничего не объяснив девушкам, схватил их за руки, и потащил к берегу реки Клязьмы. Попутно успевали еще что-то пить.

От них исходили флюиды возбуждения, замешательства и откровенного страха. И, кажется, я мог расслышать их мысли, хотя нет, это были не мысли, а какие-то сплошные французские междометия. И всё же что-то проступало через шуршание, жаль, что я не мог это перевести. А я уже на секунду-было уверовал, что смогу прочитать их самые сокровенные мысли.

Чудище шагало явно быстрее нас! Наконец, от меня с воплем оторвалась одна француженка, за ней другая, за другой — та, что напоминала бывшую, и вот они уже растворились в как-то внезапно наступившей полутьме.

— Эй, ну куда же вы! А как же шершеля фам? Как же беллемондо?

Из темноты до меня доносились французские вопли, и, как чудилось мне, — хруст чего-то пережевываемого. Он сожрёт их точно так же, как сожрал стеклянную бутылку. Или пересохшую французскую булку. Луна отражалась в Клязьме. Я вывалил из рюкзака все свои пожитки — штаны, бумаги, модную футболку, облил их бензинов, поджог спичку… Последнее, что я видел — скукоживающуюся в огне физиономию лжеуорхола. С той самой футболки, что мы купили вместе с бывшей!..

А дальше провал. Я очнулся на трубах теплотрассы. Стояла глубокая, как мне показалось, ночь. Но боже! Я ни за что не останусь больше здесь ни минуты. Глянул на часы — я ещё успеваю на последнюю электричку по рейсу «Петушки — Москва»

Очищение. Я всё это сделал. Жутковато было возвращаться обратно, потому что всю дорогу до вокзала я был уверен, что разговариваю с кем-то, с кем-то увлечённо дискутирую о чём-то — то ли о боге, то ли о француженках. Уверен, что болтал с духом неупокоившегося Венички. Лишь три станции спустя, после двадцатого глотка пива, я понял, что, наконец, остался один. Все остались где-то позади: бывшая, бомж, француженки.

Перемена участи

Вернулся в квартиру Таира на Речной вокзал я изрядно потрёпанный в первом часу ночи. Как я добрёл — бог весть. Ноги натёрлись так, что каждый шаг вызывал боль, ржавчина на новой рубашке и кровь на джинсах наталкивали на вопрос, в чём я пойду в понедельник на работу. Провалился в спасительный сон.

Мне приснился бомж с бельмом. От него по-прежнему воняло, но язык чудесным образом восстановился.

— Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть, — шипел он потусторонне, и он эхом разносился по пространству сна.

— Что мне нужно претерпеть? — спросил я в недоумении.

— Посвящение.

Он приближался ко мне всё ближе и ближе, мне стало тяжело дышать, мне стало нечем дышать. Уровень кислорода приближался не знаю к какой там отметке, но грудь давило, от чего становилось страшно. Вонь. Ужасная вонь.

— Дед, тебе бы помыться!

— Помыться? Помыться? Помыться? Сейчас, сейчас, сейчас…

Каждое сказанное им слово наслаивалось на предыдущее, как эхо, скоро всё это превратилось в звуковую кашу. Бомж достал из недр лохмотьев бутылку, из которой стал поливать какой-то жидкостью, скоро я догадался, что это бензин. Он лил и лил, было очень странно, что в такой маленькой бутылочке столько бензина. Все лохмотья пропитались насквозь, бензин перебил вонь немытого гниющего тела, под ногами бомжа скопилась лужа, образовался ручеёк, и потёк ко мне. Он промочил мои кроссовки, раны защипали, я начал отступать, но позади оказалась стена, оказалось, что я зажат в угол. Впереди — бомж, позади — стена. Затем он достал спички.

— Не-ет, не надо, не делай этого!

Он чиркнул о коробок, спичка не загорелась

— Нет!!! Не делай этого! Не делай, прошу!

Я чувствовал, как бензин поднимается по ногам, как он пропитывает поры, как он поднимается по щиколотке, по животу, подступает к горлу, капает со лба…

Чирк, чирк, чирк. Фух! Вспышка!!!

Бомж вспыхнул и засмеялся. Вспыхнули волосы, лохмотья, закапал человеческий жир, ужасно засмердело, поднялась черная копоть, стало нестерпимо жарко, этот стрёмный смех, этот отвратительный смех, этот жар… Из огня проступали силуэты француженок, лжеуорхол с моей сожженной на берегу Клязьмы футболки, Веничка.

Проснулся весь мокрый. Я обнаружил несколько пропущенных звонков из студии «Белый свет». Бросился им перезванивать, наконец, дозвонился. Оказалось, из-за вчерашней моей недоступности я в пролёте, и теперь остаётся лишь ждать следующего звонка, который будет неизвестно, когда. Я рвал волосы на себе. Из-за чертового ритуала я лишился нормальной работы, возможности вырваться из этого всего. «Белый свет» мне пока не светил.

Будто бы этого было мало, Таир огорошил, сообщив, что завтра улетает на три недели, а значит, я не смогу у него ночевать. Его домочадцам, видите ли, некомфортно находиться в одном пространстве с незнакомцем.

Я проснулся окончательно. Таир собирал чемодан.

— Подъём, боэц. У меня самолёт через два часа.

— Ты куда улетаешь-то?

— В сериале буду сниматься, про орду. В Крым летим, прикинь.

— Что ж ты раньше не сказал?

— Столько с ролями не везло, да и суеверен я, брат. Вчера, ты как раз уехал куда-то, с режиссёром одним встретились, у них прикинь все уже роли были распределены, а на роль военачальника Ногая — никого, ну всё неподходящие типажи, все какие-то… не богатыри, а-ха-ха-ха-ха, а я каждое утро — штангу, водой холодной обливаюсь, как пить бросил — силы появились, а пил я будь здоров, брат, поджелудочную посадил нафиг. Я вчера полдня сценарий читал, очень нравится, они говорят — мне предстоит на лошадях ездить. Я верхом когда-то ездил — вспомню… Ногай — глыбища. И платить будут хорошо.

— Рад за тебя.

— А ты как? Что?

— Буду жильё искать, всё зашибись.

— О’кей-хоккей. Ты ночью что-то кричал, мне пришлось даже тебя толкнуть, но я только раза с пятого дотолкался, но у тебя глаза были стеклянные, ты смотрел куда-то… в бездну, напугал меня.

— Перевозбудился.

— А, ясно.

Я вышел на улицу. Зелень и солнце сбили наваждение и досаду от сложившихся обстоятельств. В конце концов, не вечно же злоупотреблять гостеприимством актёра. Одно я понимал точно — за один день я вряд ли что-то приличное сниму, к тому же, требовалась предоплата. Да, честно говоря, на месячную оплату у меня пока не было денег. Даже если тронуть кредитную карту, точнее остатки, что лежали на ней.

Я сел в скверике напротив кинотеатра «Иллюзион», отхлебнул кофе, расчехлил ноутбук. Вбил в поисковик «хостелы москва», и сразу выскочила сотня предложений. Я ориентировался на цены и на фото. Некоторые ночлежки выглядели так, что я там даже бесплатно жить не стал. Какие-то сомнительные лавки и простыни вместо занавесок, кафель на стене, как будто из морга. Некоторые наоборот — смотрелись очень круто, ну и стоили соответствующе. Наконец, моё внимание привлёк один хостел под названием «Gluggavedur». Сначала — название, потом — цены, фоточки тоже оказались что надо. Такой скандинавский минимализм. Нет, право, очень недурно. Общий зал, по стенам — стойки для чтения книг, тут же полочка с книжками, кофемашина, ресепшн, аккуратные двери в номера, да и сами номера… Аккуратные двухъярусные нары, занавески с медвежатами и хорошим таким шрифтом набранные надписи: «Глюггаведур». Кухня простенькая, но не бомжацкая, а, да, телек в зале на стене висит. Вот корпоративная фотка персонала. Ничего. Приятные лица.

Что значит «Глюггаведур»? Дабы скорее удовлетворить любопытство, я вбил в поисковик: «Глюггаведур».

Вот что он мне выдал:

«У исландского понятия gluggavedur нет дословного перевода, но буквально оно означает „оконную погоду“, то есть умение получать удовольствие от непогоды».

Занятно, по крайней мере, этот самый Gluggavedur выделялся на общем фоне.

Через почту я забронировал одно койко-место в самом общем номере на десять персон. Чтобы идти наверх, нужно снова коснуться дна. В который уж раз.

Если уж начистоту, проживая свою жизнь, я неизменно проживал впитанные когда-то образы, явившиеся ко мне прямиком со страниц книг, с экрана телевизора, с экрана кинотеатров. Сначала моими героями были крутые парни из американских и гонконгских боевиков, затем в эпоху юношеских драм и рефлексий на их место заступил Веничка, бунтарь Эдичка, раздолбай Лебоуски, извечный Чинаски. И порой казалось, что за мою душу борятся супергерои и пьянчуги. Одни твердят: борись, бейся, дай миру в табло, а другие: не стоит он, мир, твоих усилий, ну, расслабься, ты просто ещё один очередной неудачник. Я — сплетение этих всех противоречий, и поэтому, сделав шаг вперёд, потом откатываюсь назад. Но должно же это когда-то кончиться?

Gluggavedur

Весь день я, окрылённый чувством выполненного долга — я очистился, совершил пилигримский вояж, и даже умудрился вернуться из Петушков, сжег к чертовой матери всё, что связывало меня с прошлым. Возможно, начало положено?

Итак, воскресенье. Я пошлялся по городу, съел шаурму, выпил пива, купил бирюзовую футболку с надписью Surf, новые джинсы. Чёрт с ним. Будут сменные, а эти, с ржавчиной, попробую отстирать. На обуви в этот раз экономить не стал. Взял себе вэнс, мне нравится эта волна, налепленная сбоку, это как намёк, что и в жизни моей накатывается новая волна, и пора бы её оседлать.

Ходил по городу, пялился на людей. Накрыло какое-то миролюбивое чувство. Когда стало темнеть, я спохватился, оказалось, что до станции «Дмитровской», на которой находился gluggavedur, ехать на метро сорок минут — в такие вот дебри я забрался…

Когда я вышел, то обнаружил, что телефон почти разрядился, пауэр бэнк тоже сдох. Нужно было скорее включить навигатор и найти гостеприимное гнёздышко. От метро до Gluggavedur было топать порядка пятнадцати минут, если следовать в точности указаниям навигатора.

Я перешёл проспект и двинул в сторону железнодорожных путей, затем, следуя указаниям, повернул направо, долго шёл по тёмному коридору, образованному из забора и деревьев, дошёл до какой-то богом забытой харчевни, и понял, что навигатор меня обманул, нагрел, ввёл в заблуждение. Несмотря на то, что пути были недалеко и значит, шум поездов тоже должен был быть, хорошо слышим, всё доходило очень глухо, я так и не понял, почему это было. Стало немного жутко, и я поспешно выбрался оттуда. Пошёл через пути, и оказался в месте, карикатурно, ну или точнее шаблонно напоминающем Нью-Йорк. Небоскрёбы, урбанистический антураж, маленькие магазины как на Бауэри стрит.

На углу каждого дома стояла статуя из кованого железа. Вот негр-саксофонист, вот художник, расписывающий холст, вот ковбой с револьвером на лошади, вот пианист, а вот мотоциклист. Я даже забыл про хостел, пока бродил по кварталу. Но скоро пошёл дождь, и мне пришлось поторопиться. Хостел находился в промзоне, причём он был не один. Проходя мимо неоновой вывески хостела «Мечта», я обратил внимание на ссорящуюся парочку. Причём, на девушке был накинут плащ, а под ним ничего не было. А парень, как какой-нибудь Марлон Брандо, невозмутимо смолил сигарету и время от времени бросал циничные реплики.

— Ты достал!

— Так за чем же дело встало? Ступай, детка

— Никогда не можешь поговорить по-человечески. Скотина, козёл, гондон, гад, сволочь. Гондон! Гондон! Гондон!

Затем она бросилась его бить, но делала это очень по-женски — лупила кулаками и ладонями, беспорядочно, но убедительно, он же продолжал отыгрывать свою роль невозмутимого, закурив ещё одну сигарету. Потом она выбила у него изо рта сигарету. Сигарета упала в лужу. Пшикнула, и затухла.