Ярослав Солонин Хостел

Доспехи износились

Первые буквы на чистом листе — как заезд на новое место. В первых числах августа восемнадцатого года я напоминал себе бомжа. Высунуть нос из своего захолустья в большой свет — батюшки мои! Футболка прилипла к телу, носки приходилось каждый день покупать в Фикс Прайсе, потому что обувь провоняла насквозь. Я приходил к Таиру поздно вечером, чтобы переночевать. Душ не спасал, потому что опять же, футболка была одна, рубашка тоже, и сколько бы я ни мылся, сколько бы ни натирался гелем для душа, к середине дня вонь возвращалась. Я, двадцатисемилетний юноша Никита Поляков, уже не мог понять — чудится мне, или правда от меня несёт. Так бывает, когда долго керосинишь, а потом даже на третий день думаешь — можно ли пойти встретиться с подругой, или мои поры до сих пор выделяют спирт, а изо рта разит как из бочки с испортившимся вином, а то и вовсе — ацетоном. Днём нужно было работать в офисе, среди растатуированных хипстеров, соблазнительных девушек, молодого начальства и иногда заглядывающих звёздных гостей. Редакция крупнейшего таблоида «Кайф». Неделю назад я переехал в этот город, получив сигнал, что меня приняли на работу, и теперь работал на благо жёлтой публицистики. Скандалы, интриги, чушь о тарелках, политика, точнее всякие сплетни и пиар. И ничего такого, чтобы действительно было важно. Только пена с волн человеческих страстей.

Проблема в том, что «Кайф» был не в кайф. Но выбирать не приходилось. В ожидании обещанного звонка из киностудии «Белый свет», который должен был меня спасти, я промотался до копья, до трёх просроченных кредиток, меня изгнали из предыдущей квартиры, и так я оказался на Речном вокзале. Предложение из «Кайфа» стало компромиссом, спасительной соломинкой, авантюрой с неясными последствиями. Ладно. В столице на одну мечту не проживёшь. «Кайф» так «Кайф».

Ну и этот переходный статус в чем-то соответствовал моей авантюрной, ветреной натуре. Такой вот коктейль: бомжацкая одежда, новенький штатный макбук для работы, сэндвич с сёмгой из автомата, кофе нахаляву, офис в центре столицы, койко-место в районе Речного вокзала в комнате с двухметровым киргизским актёром из «Бумера-2». Ещё остатки былой роскоши — духи живаньши, которыми я себя каждое утро поливал. Первую зарплату мне должны были перечислить со дня на день, но у них там случились какие-то проволочки.

Все мои притязания на роль жителя киноолимпа смотрелись жалко на фоне актуальной задачи разжиться новыми шмотками. Таир дал поносить вельветовый пиджак, который, по его словам, участвовал в съёмках фильма про казахских стиляг. В таких доспехах мне очень жарко, в августе-то! Но этот стиляжий реквизит отлично выступал в роли саркофага для едких испарений.

К тому же в секонде я приобрёл себе футболку. Бренд квиксильвер — в меру манерная, в меру пацанская — как раз столичный стиль. Ха! Да я бы в ней и в Нью-Йорке за своего сошел, в кругах какой-нибудь вшивой богемы. Пожалуй, это моё «одно из семи чудес секонд-хенда»: цвета лайм или шартрез. На принте — некий тип, смахивающий на Уорхола, но не Уорхол, очки у него розовые. Чёрный, лайм, розовый цвета. Всё супер, но доспехи износились, и это причиняло дичайший дискомфорт и мне, и, подозреваю, окружающим. Поляков выглядел подозрительно, а пах и того подозрительнее.

Значит, задачи на ближайшее время: разжиться шмотками, затем сходить в парикмахерскую, затем… Нет! Сначала — за очками или новыми линзами. К середине дня мои трёхмесячной давности линзы настолько натирали глаза, что я не то что на монитор, на свет белый смотреть не мог. Белокурая сотрудница Яна из соседнего отдела, сидящая напротив через перегородку, делилась «Визином», что немного облегчало мои муки. И всё-таки факт: старые линзы отражаются на фокусировке, также делают тебя подозрительным — с красными-то белками глаз, и, как следствие, снижают боеспособность на ровном месте.

Итак. Просыпаясь с утренними пташками, я чувствовал себя терминатором, голым и обременённым миссией, которому предстояло добыть всё заново: «одежду, очки, мотоцикл, дробовик».

Таир делал свои утренние упражнения, и я вместе с ним. Спорт приносил хоть какое-то облегчение. Голова освобождалась от лишнего груза, тело приобретало силу, пластичность и подвижность, а значит, я мог снова с достоинством вступить в бой с очередным днём, и, если повезёт, положить его на лопатки.

В пятницу я рискнул. Накануне мне перечислили гонорар, я сразу же купил новые линзы, внедрил их куда следует. На следующий день, в перерыве, пошёл за новыми кроссовками. Славный магазинчик «Смешные цены». Продавщица-узбечка спросила почему-то: «Вы где работаете? Доставщиком, наверное?». Да, сейчас почти все работают доставщиками. Покачал головой, сказав, что я режиссёр. Это её смутило, а мне лишь добавило стыда. Ну, с одной стороны, кто она мне такая, с другой — ну какой из меня режиссёр?

Но деньги — это хорошо. Я так мыслю, бабки — это патроны в битве с действительностью за свою реальность. Так что мой персонаж немного вырос и по показателям здоровья, и по показателям защиты. Чтобы унять свою паранойю, я также приобрёл газовый баллончик. На московских изогнутых улицах чтоб не пропасть зазря.

Теперь можно и поесть. Что взять? Я колебался между сэндвичем с сёмгой из автомата и фалафелем из мастеровитых рук среднеазиатских поваров ресторана «Бухара», что располагался в двадцати шагах от «Кайфа». Сэндвич с сёмгой уже ассоциировался с рутиной, поэтому я выбрал фалафель.

Так что да, жизнь налаживалась. Но конфуз всё-таки не заставил себя ждать. Почему я сразу не переобулся на улице, и не выкинул свои старые вонючие кроссовки, а сделал это на работе — в сортире, поставив зловонную обувь в шкафчик для переодевания. И когда я зашёл в полдень на кухню, то обнаружил, что многие из офисных девиц принюхиваются к чему-то подозрительному, смутно напоминающему горчичный газ. Я тоже принюхался, и учуял свои токсичные кроссовки. Виду не подал. Это как «пустить шептунка» в маршрутке, а потом с невинным видом, нет — с видом оскорблённой добродетели возмущаться: «Ай-ай, а кто это сделал? Бе-зо-бра-зие!».

— Кажется, что-то с системой вентиляции, девчонки…

— Думаешь?! — засомневалась брюнетка Ира, работающая администратором, — по-моему, это холодильник. Точно! Сегодня же день уборки холодильника, наверняка там что-то затухло.

— Ну, может, ладно, пойду я работать, девчонки.

И пошел, вальсируя, с кофейком до макбука.

Потом вызвали уборщицу, и вонь утихла. Вечером, когда почти все ушли, я заглянул в шкафчик. Кроссовки лежали в двойном пакете, обмотанном скотчем. На них не хватало знака радиации. Я вышел из офисного здания, неся двумя пальцами пакет с отработанным ядерным топливом, и, озираясь, швырнул их в самую пустую и глубокую помойку. Небо было чистое, звёздное. И тут я рассмеялся, и запел «Грязные потные рваные вонючие носки!».

Бывшая

Не стоит, конечно, преувеличивать мою независимость. Вопрос с жильем и деньгами не так сложно решить. Проблема одиночества стояла намного острее. Я был обременен тоской по бывшей. Все прочие атрибуты обитателя захолустья, нырнувшего в большой свет, были одновременно и вторичными, и скорее усугубляющими моментами. К двадцати семи годам я снова превратился в озабоченного щенка. И пока я не оказался на Речном вокзале, запертый в одном пространстве с безработным актёром, я как мог давал волю своему либидо. Беда была в том, что я до сих пор хотел бывшую, и о приставании к другим как-то вопрос отпадал сам собой. Нужно было разорвать эту порочную связь. По вечерам я доставал свой побитый жизнью ноутбук, и сублимировал, фантазировал, набрасывал личную любовную драму:

«Любая чувственная строка отдавалась болью от её отсутствия. Тем не менее, я животное, и член мой тверд, он твёрд и горяч, джинсы внатяг. Приятно себя гладить. Это прекрасное чувство пульсирующей в тебе жизни, производящейся спермы, которая в любой миг готова влиться в место, по-настоящему пахнущее жизнью…»

Таир был всегда где-то недалеко, и, безмерно любопытствуя, норовил заглянуть, что я там пишу.

— Колись давай, что там? Сценарий? Мне роль там будет?

— Вряд ли.

— Ну, блин, так нечестно.

— Ладно, может и будет, только сейчас нельзя смотреть.

И я продолжал:

«Как я хотел в этот миг быть простым нормальным мужиком, четко понимающим свои функции. Без этих всех творческих амбиций и издерганности. Сию же секунду залить свою жизнь в свою любимую самку, носить ей в клювике еду, ждать малыша, наблюдать, как растет животик, как он округляется, как там в животике стучит.

Даже смешно, что когда-то я называл себя чайльд-фри. Да, конечно, природа нас ловит на это. Она использует нас в своих целях. Геном огромен и непостижим, мы просто материал, которому на время дается возможность произвести другой материал.

Я никогда не пойму, как это великий сказочник Ганс Христиан Андерсон никогда не трахался?! Как Гоголь избегал женщин?! Они писали великие и страшные вещи. Гоголь, говорят, был заядлым онанистом и один из первых в Петербурге обладал резиновой куклой, может он ее привез из Рима вместе со спагетти…».

Я отложил ноутбук, и задумался, чего действительно хочу. Хочу, чтобы поскорее пришло мне приглашение из киностудии «Белый свет». Заработать первый миллион. Обрести уверенность в себе. Это дело тоже пошатнулось. В очередной раз, когда мы с ней ругались, она выдала: «Да ни хрена из тебя путного не выйдет!». Сама она ведь тоже метила в кино. Ладно, забыли.

Значит, так. Снова влюбиться. О возвращении к бывшей не могло быть и речи, в конце концов, к такому полубомжовскому состоянию я пришел отчасти благодаря её несносному характеру.

Таир погасил свет.

— Рота, отбой.

Такие у него приколы.

И всё-таки я на полном серьёзе достал телефон, накрылся одеялом, зашел на её страницу, убедился, что нахожусь у неё в чёрном списке. Чего хотел и чего ждал? Слава богу, что заблокировала.

Очищение

Чтобы жизнь пошла на лад, важно провести процедуру ритуального очищения. Избавиться от старого — от физического и ментального хлама. От всего того, что держало меня, не давая двигаться дальше. А затем я расширю свой гардероб. И пусть киностудия «Белый свет» молчит, я пока поработаю художником по костюмам в своём собственном фильме под названием «жизнь».

С кроссовками из «Дешёвых цен» я выглядел как сельский модник, но главное — соблюдалось какое-то важное равновесие. Всегда нужно балансировать между бомжом и денди, как завещал Серж Генсбур. Теперь нужен ритуал очищения. Священным огнём и огненной водой. Нужно только выбрать святое место. Да, мне нужен свой собственный ритуал и место для паломничества. И это будут Петушки! Веничка — пророк замызганных ханыг, цитирующих наизусть всякие невозможные священные писания и кир-кир-киркегоров, в невыносимый предутренний час быка, совпадающим с безмолвием алкомаркетов, чувствующих себя блохами на лобке Вселенной. Тут надо уточнить, что этот способ бегства я усвоил за время двухлетнего романа с бывшей. Когда я убегал от неё, пускался во все тяжкие, и где только не просыпался. Хорошо, что просыпался. И хорошо, что однажды проснулся у Таира, и начал собирать свою жизнь заново по кусочкам.

Я вскочил необыкновенно рано даже для Таира и для утренних пташек. Киргизский актёр сонно потирал глаза: «Сэгодня же суббота». Я, запрыгивая в штаны, пробормотал что-то вроде: «Надо». Таир понял спешку по-своему: «А, к девушке поедешь, это правильно». Эх, Таир, твои бы слова да в богу в уши. Но мне для начала бы влюбиться. Накануне вечером он мне много рассказывал про девушек. Про то, как обломалась роль, в которой он должен был спасать обнажённую блондинку. Это фильм про Байконур, а блондинку играла немецкая суперзвезда.

Моя бывшая была блондинкой, и из-за этого мои мозги прилично так своротило. Про блондинок у меня много вопросов. Есть ли в Китае блондинки? Правда ли, что 99 процентов блондинок — крашеные, и только один процент — натуральные, правда ли, что блондинки равнодушны к сексу, и только делают вид, что он им небезразличен? А, нет, на последний вопрос я могу ответить. Мнение было высказано искушенным знакомым, который старше меня на семнадцать. Но и я искушён, и самый лучший секс у меня был именно с блондинкой, с моей бывшей. На это она меня и поймала. Впрочем, как и я её. Ну а сейчас новый день, и пора смахнуть с себя остатки сна вместе с эротическими наваждениями, с вкраплениями дебильного трёпа, как у бивиса с батт-хэдом. Таких дэбилов-переростков.

Я уже оделся, а Таир по памяти выдавал реплики из «Пролетая над гнездом кукушки».

Кто бы ни вошел в дверь, это всегда не тот, кого хотелось бы видеть, но надежда остается.

Знаешь, чем меня сразу удивила ваша больница? Тем, что никто не смеется. С тех пор, как я перешагнул порог, я ни разу не слышал нормального смеха, ты понял? Кто смеяться разучился, тот опору потерял.

По-настоящему сильным до тех пор не будешь, пока не научишься видеть во всем смешную сторону. Он знает: надо смеяться над тем, что тебя мучит, иначе не сохранишь равновесия, иначе мир сведет тебя с ума.

На этом месте он остановился.

— Моя давняя мечта — сыграть Вождя. Я такой же большой и такой же кроткий, а актёрская стезя — для наглых. Я закаляюсь потихоньку, я обливаюсь холодной водой, я стал как мрамор, нет, как гранит, я приду туда снова духовно и физически закалённый, как тот американский актер, денди Люис или как его, не помню точно.

— Знаю.

Я не сказал ему, что мы с бывшей как-то битый час обсуждали лучшие работы этого актёра. Ну какого черта всё напоминает о ней?

— Так вот, чтобы сыграть сапожника, он несколько лет им проработал, чтобы стать модельером — он прошёл школу модельеров и сам сшил несколько вещей. Крутых вещей. А они меня не взяли в «Ёлки». Но знаешь, я ведь должен был играть водителя из Казахстана, причём пьяного таксиста. Наверняка я схалтурил, нет, надо было мне серьёзно к вопросу подойти, как тот британский денди. Нет, не в смысле устраиваться в такси, напиваться и всё такое. Надо было как-нибудь найти такси, где водитель — казах, да поговорить с ним. А ведь мне ещё надо было петь в кадре. Я не знаю казахских песен…».

Я вышел на улицу, и пряная осенняя прохлада двора обняла меня. Иногда достаточно выйти на свежий воздух, чтобы настроение резко взлетело. Недавно прошёл дождь, прибил пыль, что немаловажно для пилигрима. Сегодня важный день, сегодня пролегает тонкая граница между старой жизнью и новой. Первым делом я разжился в бутике брендовой рубашкой от ренома и джинсами от кэлвин кляйн. Кэлвин в кляре. Пускай небесные цензоры, в которых я то ли верю, а то ли — нет, видят, что я не жадный, если это нужно для дела.

Сегодня можно я поеду, куда глаза глядят, но в какой-то момент надо будет тормознуться. Иначе новый условный лимузин превратится в гнилую тыкву. Я поехал на Курский вокзал, и купил билет. Ближайший поезд на «Петушки» уже умчался, а новый только через полтора часа. Как раз открылись магазины. Я потащился в ближайший маркет, и вместо того, чтобы купить водки или зубровки, утащил баттл розового клубничного джина объёмом ноль-семь. Просто расстегнул рюкзак, и кинул туда фирменное пойло. Внутренний голос подсказывал, что можно наглеть, и через некоторое время в чрево прожорливой сумки полетела бутылка с тоником. Затем, для равновесия, я купил четвертинку коньяка Кёнигсберг и фирменную 0,33 пепси. Можно ли назвать поступки героя логичными и последовательными? — Отнюдь. Но внутренний зов сильнее. Сказывались привычки безденежной поры.

И эта зараза преследовала меня как алкоголизм. Шоплифтинг. Начавшись много лет назад как прикол, она переросла в застарелую привычку. Бывало так, что даже будучи при деньгах, я заходил в магазин и что-нибудь брал «для души». Но сегодня, в такой-то день, когда так важно покончить со всем старым, нужно быть поосмотрительнее.

Затем, по старой памяти, заглянул в КэЭфСи выпить стаканчик «Сибирской короны» и съесть одну их шаурму в картонной упаковке. Интересное дело. Некоторое время назад, когда кентукки фрайд чикен ещё не мозолили так глаза, мне их шаурма под названием «твистер» мнилась вершиной кулинарии, да и разливная «сибирка» амброзией разливалась по пищеводу. Теперь меня ждало разочарование: твистер отдавал кислым-прекислым майонезом, пиво оказалось слишком газированным и безвкусным, от всего этого в желудке образовалась тяжесть, которая несколько прибила восторг пилигрима. Я скорее вышел на солнышко, и более-менее пришёл к балансу.

Оглянулся окрест. Вокруг — жизнь. Вот бомж спит на лавочке рядом с памятником Веничке, ему хорошо. Вот торговец наушниками. Они свисают почти до брусчатки разноцветной косой, как у девушки-растаманки. На другую руку коробейника накручены зарядки, штекеры торчат как щупальца киберпанковского монстра.

— Всё по сто рублей! Берём, не стесняемся.

Сотня — сакральное число. Вот лоточник с книгами. Они тоже по сто рублей. Привлекает мое внимание стопка книг серии «Русский спецназ».

«Темный дракон Донбасса», «Час Крыма», «Ночной нарушитель», «Конец „Сатурна“», «Девятый», «Неудача Бурдукова», «Зов чести», «Зашифрованный план», «Последнее плавание», «Небожители», «Он же капрал Вудсток», «Мститель Донбасса», «Крымский щит», «Путь в „Сатурн“», «Воин империи», «На линии огня», «Зов чести».

На лотке книги вперемешку. Есть книжка под названием «Размышления современных писателей о 1917 годе».

К кашляющему торговцу, еле передвигаясь, как поломанный, но не сломленный механизм, подошёл, на еле гнущихся ногах, дед, опирающийся на палку.

Торгаш захрипел:

— Анчихрист, Анчихрист пожаловал, с кофе идёт, гляньте-ка!

Поломанный Анчихрист пробурчал что-то в ответ: «Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть».

Но дюже это неправдоподобно прозвучало, мне претит подобный псевдомистический пафос. Пусть это лучше будет старым-добрым слуховым глюком. Смотреть на старую плоть утомительно, слушать это жутко. Если это не рассуждения про то, что мне (кому?) следует претерпеть, то в любом случае малоприятные харкающе-пыхтящие звуки. Реплики, настраивающие на размышления о вечном.

Мне же сейчас хотелось цепляться за жизнь в самых её прекрасных проявлениях. Огляделся по сторонам, и узрел голоногую блондинку с татуировками на обеих икрах, в кожанке, с ней стоял какой-то маловозрастный хмырь. Совсем ей не по рангу. Такой прыщавый и неопрятный, кажется, косноязычный. Ложка дёгтя в бочке мёда. А ещё она напоминала… нет уж, к чёрту!

Стоял я на этой площади, и думал, что я буду делать один в этом мире. Я один, сам по себе, и надолго ли хватит сил сопротивляться вовсю тянущему свои щупальца хаосу? Я уже чувствую его запах.

Обернулся. Я не заметил, как ко мне подошёл бомж. Боже ты мой! На мне новая рубашка, новые джинсы. Я избавился от токсичных кроссовок. Оросил себя благословенной водой живаньши. Что ещё нужно этому миру хаоса от меня? Ну, конечно, в рюкзаке, помимо украденного джина и тоника, лежали старые дырявые брюки, страницы забракованного сценария, наброски моей повести о бывшей, её фотографии, её подарки, футболка квиксильвер цвета лайм с розовым псевдоуорхолом. Чёрт! А ведь её мы вместе с бывшей покупали. Её я тоже, безусловно, намеревался принести в жертву священному огню. И что же теперь?

Ко мне подошёл бомж. Бомж неправдоподобно прошловековой, весь в струпьях, один глаз покрыт коростой. От него несло застарелой мочой, он мычал что-то совсем неразборчивое, и на этот раз я не рискнул попытаться разглядеть в этом потоке звуков слова и на каком языке. Боже! Слово «язык» приобрело совсем зловеще-двусмысленный оттенок, когда я обнаружил, что у бомжа нет языка. Он упрямо смотрел на меня и мычал, напоминая мне мотылька, упорно бьющегося о горячую лампочку или огонь свечи. Мотыля-бычка, плод воображения больного скульптора. Или персонажа какой-то совсем древней, быть может — дочеловеческой, мифологии.

Я порылся в кармане, нашёл «десятку» и вложил ему в ладонь. Бомж единственным глазом посмотрел на монету, высморкался в ладонь, вытер руку о свои лохмотья, а потом швырнул куда-то десятку. Затем снова пошёл ко мне. Тут я по-настоящему испугался. Предпочел скрыться в толпе. Когда там мой поезд уже? Оставалось ещё тридцать минут. Надо пойти в туалет и избавиться от лишних мыслей и жидкости. По привычке двинул в KFC, но обнаружил, что там нет туалетных кабинок. Я спросил у персонала, и мне показали наверх. Этот жест внезапно перенёс меня в далёкое детство.

[ФЛЭШБЕК]

Мы познакомились с самым лучшим моим другом, когда нам было лет по шесть. Я имел обыкновение тусить в соседнем дворе, а не в своём. Вечно эта история — склонность к перемене мест и прочее. Я качался на качелях, подошёл он, и мы, как бывает в этом возрасте, быстро подружились. Помню, что в восторге дружбы я стукнулся головой о железный столб, и у меня пошла кровь. Это была всего лишь содранная кожа, но мне казалось, что вытекают мозги. Я боялся, что они вытекут без остатка, и тогда я умру. Но кровь остановилась, и мы пошли играть в приставку ко мне. Короче, обменялись картриджами. Я дал ему поиграть картридж громилы из-соседнего-подъезда с «Бэтменом» и «Терминатором», а лучший мой друг дал погонять «Tiny Toon». Весёлая крольчатина, но временами, особенно когда проходишь замок, населённый приведениями, жутковато.

Так получилось, что через пару дней громила спросил с меня картридж обратно. Нужно было идти к самому лучшему другу, и совершать обратный обмен. Громила — здоровый малый, с ним шутки плохи. Самый лучший друг назвал номер квартиры и дома. Я положился на память.

Так вот, когда я позвонил в искомую квартиру и спросил самого лучшего друга, назвав его имя, открывший мне дверь молчаливый мужчина зловещего вида (впалые скулы, шрамы от оспин и холодного оружия, проваленные глазницы) показал жестом наверх точно так же, как это сделал услужливый персонал KFC. Это выглядело как апелляция к господу Богу, будто бы человек, производящий такой жест, расписывается в своей некомпетентности и апеллирует к высшим сферам, при этом заранее удивлён, что я и правда намерен туда идти, что не боюсь сгореть в лучах божественного света. Я поднялся этажом выше, позвонил в дверь, там стояла измученная домохозяйка с тазом в руке, с кухни тянуло кабачковой икрой.

— Вам чего?

— Мне бы… [называю его имя].

Она посмотрела на меня удивлённо, и крикнула вглубь комнаты: « [назвала его имя], к тебе пришли». Ещё раз окинула меня параноическим взглядом, и скрылась. Ко мне вышел… совершенно незнакомый мальчик того же возраста, что и мой самый лучший друг, но совершенно не похожий на него… Не знаю, почему, но мне стало жутко. И вообще я почувствовал, что это плохое место, это плохой подъезд. Когда я сбегал вниз, и первой квартиры высунулась корявая бабка, достала метлу, и хорошенько огрела меня по спине… Когда я выбежал, спина горела, будто её натёрли красным стручковым перцем. Страх, стыд и смятение. А потом я переехал в другой район, и самый лучший друг остался в прошлом. Глупо, всё так глупо в жизни моей.