Tom Weaper Колыбель теней: часть первая

Глава 1. Частота падающих звёзд

Миллерс-Ридж засыпал рано.

К десяти вечера улицы пустели, жёлтые окна гасли одно за другим, и только редкие фонари дрожали на ветру — будто им было холодно и одиноко. Городок лежал в ложбине между холмами: старая монета на дне колодца, забытая, но всё ещё блестящая, если знать, куда смотреть.

Калеб Ашер знал.

Ему было восемнадцать, и лучшее место на земле находилось в чаще леса, в миле от города. Старый ржавый фургон, «Форд» семидесятых, с выломанными сиденьями и дырой в полу, сквозь которую пробивалась трава. Колёса давно сгнили, кузов врос в землю — как корабль, выброшенный на берег и забытый приливом. Мох покрывал капот зелёным бархатом. В бардачке жила мышиная семья — Калеб слышал их простые, ясные мысли: «Тепло. Еда. Безопасно». Он им завидовал.

На крыше фургона, под бесконечным августовским небом, Калеб чувствовал себя почти нормальным. Голоса затихали. Не исчезали совсем — они никогда не исчезали, — но становились тише. Как радио, уведённое в другую комнату. Как дождь за окном. Как дыхание спящего города.

Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на звёзды. Персеиды были в самом разгаре — метеоры чиркали по чёрному бархату, оставляя серебряные полосы, которые гасли быстрее мысли.

— Ты его сожжёшь.

— Я его подрумяню.

Ронан Вэйд сидел рядом, свесив босые ноги с крыши, и держал на ладони маленький огонёк — ровное золотистое пламя, похожее на лепесток тюльпана. Над огоньком, нанизанный на прутик, дрожал зефир. Пламя плясало, лизало сахарную плоть, и в темноте было видно, как мерцают янтарные искры в зрачках Ронана — безошибочный признак сосредоточенности.

— Это разные вещи, — продолжал Ронан, не отрывая взгляда от зефира. — Как загар. Ты же не кричишь человеку на пляже: «Эй, ты сгорел, идиот». Ты говоришь: «У тебя красивый загар». А внутри завидуешь, потому что сам обгораешь за пятнадцать минут и потом неделю ходишь красный, как варёный рак.

— Это очень специфичный пример.

— Это мой личный опыт. Я рыжий, Калеб. У меня два варианта: либо быть бледным как поганка, либо красным как помидор. Третьего не дано.

— Ты можешь сам себя обогреть. Это твой третий вариант.

— Я не могу загорать от собственного пламени. Пробовал — получаются только ожоги. — Ронан поморщился и машинально потёр шрамы на предплечьях — серебристые, блестящие в лунном свете. — И шрамы.

Зефир начал темнеть — медленно, неравномерно. Ронан закусил губу. Пламя на его ладони дрогнуло.

— Почти... почти... сейчас будет идеальная золотистая корочка...

Зефир вспыхнул. Чёрный дым взвился в ночное небо. Обгоревший комок сполз с прутика и упал в траву, где ещё секунду тлел, прежде чем погаснуть.

— Чёрт.

Ронан задул пламя на ладони и сунул прутик в рот — просто чтобы чем-то занять рот. Поморщился.

— Вкусно? — спросил Калеб.

— Как пепел и сожаление. С нотками карамели. Если очень-очень сильно напрячь воображение. И добавить сахара. И, может быть, амнезию, чтобы забыть, каким он должен был быть на самом деле.

— Ты драматизируешь.

— Я реалист. Реалист, который только что кремировал невинный зефир.

— Ты держишь его слишком близко, — раздался голос снизу. — Если расположить на расстоянии семи целых трёх десятых сантиметра от источника пламени, тепловое излучение распределяется равномерно. Я проводил замеры.

Сайлас Винн сидел в проёме фургона, скрестив ноги, и при свете налобного фонарика собирал какой-то механизм. Вокруг него, разложенные на старом одеяле в идеальном порядке, блестели инструменты. Медные пластины, транзисторы, моток тонкой проволоки. Всё подписано. Всё на своих местах.

— Ты проводил замеры зефира? — Ронан уставился на него.

— Я провожу замеры всего. Зефир — объект исследования с интересными термическими свойствами. Например, знаешь ли ты, что точка возгорания маршмеллоу зависит от содержания влаги? Чем суше зефир, тем быстрее он загорается. Я составил график.

Сайлас достал из кармана блокнот — потрёпанный, с загнутыми уголками, — и пролистал до нужной страницы.

— Вот. «Зависимость времени возгорания от влажности». Видишь кривую? Твой зефир был слишком сухим. Ты продержал его на воздухе три минуты перед жаркой. Этого достаточно, чтобы влажность упала на восемнадцать процентов, а точка возгорания снизилась на сорок два градуса.

Ронан открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ты... ты взял мой зефир и измерил его влажность?!

— Разумеется. Как иначе я мог бы дать тебе точную рекомендацию?

— Ты не давал мне рекомендацию! Ты сидел и смотрел, как я его сжигаю!

— Я собирал данные. — Сайлас поправил очки. — Это более ценно в долгосрочной перспективе.

— Более ценно?! — Ронан спрыгнул с крыши и приземлился перед фургоном. — Я тут страдаю, понимаешь? Я пытаюсь достичь просветления через зефир, а ты... ты сидишь и записываешь мои неудачи в блокнот!

— Не только записываю. Я также анализирую. Вот смотри: за последние три недели ты сжёг двадцать четыре зефира из тридцати шести. Успешность — тридцать три процента. Но если исключить случаи, когда ты отвлекался на разговор, успешность возрастает до пятидесяти двух.

Ронан застыл. В его глазах медленно разгорались янтарные искры.

— У тебя есть таблица. Моих. Зефиров.

— И график. С цветовой кодировкой. Зелёный — успех, красный — неудача, жёлтый — частичный успех с незначительным подгоранием.

— Сайлас.

— Да?

— Я тебя сейчас ударю.

— Вероятность — двадцать процентов. Ты слишком удивлён, чтобы драться. Когда ты удивлён, твой гнев запаздывает на четыре-пять секунд. Я замерял.

Ронан сжал кулаки. Потом разжал. Потом издал звук, похожий на смесь рычания и смеха.

— Ты замерял задержку моего гнева.

— Конечно. Это помогает предсказывать твои реакции.

— Ты предсказываешь мои реакции!

— С точностью до семидесяти восьми процентов. В остальных случаях ты ведёшь себя иррационально, и это портит статистику.

— Я порчу тебе статистику?!

— Регулярно.

Калеб лежал на крыше и смеялся — тихо, беззвучно, чтобы не пропустить ни одной реплики. Это было лучшее лекарство. Лучше любых таблеток, лучше любых техник релаксации. Ронан и Сайлас, спорящие о зефире с такой страстью, будто речь шла о судьбах мира.

— Знаешь что, — Ронан ткнул пальцем в сторону Сайласа, — когда-нибудь я всё-таки поджарю идеальный зефир. И ты запишешь это в свою таблицу зелёным цветом.

— Я с нетерпением жду этого момента.

— Правда?

— Правда. Это улучшит твою статистику. Мне надоело видеть красный.

Ронан застыл с открытым ртом, не зная, обижаться или смеяться. В итоге он сделал и то, и другое — издал короткий смешок и одновременно замахнулся на Сайласа, но тот уже привычно увернулся.

— Промах.

— Я не промахнулся. Я передумал.

— Передумал за долю секунды до контакта? Это физически невозможно.

— Я — ходячее пламя. Я нарушаю законы физики.

— Законы физики нельзя нарушить. Их можно только обойти при определённых условиях.

— Я — определённое условие!

— Мальчики, вы опять?

Третий голос — не мысль, настоящий, живой, — прозвучал от кромки леса.

Элара Веспер вышла из темноты. Лунный свет лежал на её пепельно-русых волосах серебром. Коса, переброшенная через плечо, чуть растрепалась, и несколько прядей выбились у висков. В руках она несла плетёную корзинку, а на губах играла та самая улыбка, от которой у Калеба всегда сбивалось дыхание.

— Он начал первый, — сказал Ронан, указывая прутиком на Сайласа.

— Я констатировал факт, — возразил Сайлас. — Констатация факта не является актом агрессии.

— Ты констатировал факт о моих зефирах! О моих чувствах!

Элара подошла к фургону и с лёгкостью, которой трудно было ожидать от человека с корзинкой, забралась на крышу. Устроилась между Калебом и тем местом, где сидел Ронан.

— Бабушка передала пирог. Яблочный. Сказала: «Твои друзья слишком худые, особенно тот, который всё время считает».

— Я не считаю. Я анализирую.

— Она сказала: «Передай ему, что если он не съест два куска, я лично приду и накормлю его с ложечки».

Повисла пауза. Сайлас переваривал информацию.

— Это эффективная угроза, — признал он. — Твоя бабушка — единственный человек в городе, которого я не могу просчитать.

— Потому что она старше тебя на шестьдесят лет и знает о жизни больше, чем ты — о квантовой механике.

— Я знаю о квантовой механике всё. О жизни — пытаюсь узнать. Это сложнее.

— Это потому что жизнь — не уравнение, — сказала Элара.

— Всё — уравнение. Просто некоторые уравнения слишком сложны для моего текущего уровня понимания.

— Ты сейчас сказал, что ты недостаточно умён для жизни?

Сайлас задумался.

— В некотором смысле. Я умён для физики, математики и информатики. Для жизни мне не хватает... чего-то.

— Сердца, — подсказал Ронан, забираясь обратно на крышу.

— Сердце — это мышца. У меня она есть и функционирует нормально.

— Ты безнадёжен.

— Это мы уже обсуждали. Сто пятьдесят первый раз, если быть точным.

Элара рассмеялась, доставая пирог. Запах яблок, корицы и чего-то уютного поплыл над фургоном.

— Бабушка сказала, что это «пирог для странных, но хороших детей».

— Мы не дети, — заметил Ронан, отламывая кусок.

— Для неё все моложе семидесяти — дети. Привыкай.

— Мне это нравится, — сказал Калеб. — Быть чьим-то ребёнком.

Элара посмотрела на него. В её зелёных глазах мелькнуло понимание. Она знала, что он имел в виду.

— Ты — наш, — сказала она тихо. — Этого достаточно.

Калеб кивнул. Слова застряли в горле. Он взял кусок пирога и молча ел, глядя на звёзды.

— Кстати, — сказал он через минуту, — шериф Маркус сегодня размышлял кое о чём ещё.

— О пончиках? — хором спросили Ронан и Сайлас.

— Не только. О машине. Чёрный седан. Стоял у въезда в город три дня подряд.

Сайлас оторвался от пирога.

— Марка?

— Я не разбираюсь в машинах. Но номера правительственные. Шериф попытался пробить по базе — и не смог.

— Это странно. — Сайлас достал блокнот и сделал пометку. — Правительственные номера всегда есть в базе. Если их там нет — это не правительственная машина. Или правительственная, но очень секретная.

— Может, просто сбой системы? — предположила Элара.

— Вероятность совпадения — ноль целых два процента.

— То есть это не совпадение, — сказал Ронан.

— Скорее всего, нет.

Повисла пауза. Ветер зашумел в кронах. Где-то далеко залаяла собака.

— Завтра проверим, — сказал Ронан. — Если машина ещё здесь — узнаем, кто за рулём.

— Нет, — сказал Калеб. — Я сам.

— Ты?

— Если это кто-то опасный, я услышу его мысли раньше, чем он успеет что-то сделать.

— А если он тоже слышит мысли? — спросил Сайлас.

Калеб замер. Эта мысль не приходила ему в голову.

— Тогда я хотя бы узнаю об этом первым.

Ронан хотел возразить, но передумал. Он знал этот взгляд Калеба — упрямый, сосредоточенный. Спорить было бесполезно.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— Я тоже, — добавил Сайлас, закрывая блокнот. — Кто-то должен вести протокол наблюдения. И, возможно, вызвать скорую.

— Оптимистично, — заметил Калеб.

— Реалистично.

Элара ничего не сказала. Но её рука нашла руку Калеба и сжала её. Молча. Она всегда говорила молча — и это было громче любых слов.

Ночь сгущалась. Где-то далеко, на окраине спящего города, чёрный седан стоял у заброшенной заправки с выключенными фарами. Внутри сидели двое. Мужчина с пустым лицом — лицом, которое забыло, как выражать эмоции, — и девушка в маске, чьи руки дрожали, как у человека, который очень давно не ел.

Они смотрели на спящий Миллерс-Ридж.

И ждали.

Глава 2. Радио на тридцать станций

Миллерс-Ридж одиннадцать лет назад был точно таким же — сонным, пыльным, пропахшим яблоками и бензином. Августовская жара плавила асфальт на Главной улице. Цикады орали так, что приходилось повышать голос. В магазинчике мистера Пателя продавали лимонад — жёлтый, как разбавленная акварель, и сладкий до зубной боли.

Калебу Ашеру было семь лет. Он сидел в углу школьного двора, прижавшись спиной к горячей кирпичной стене, и пытался выключить радио.

Радио было в голове.

В классе миссис Паттерсон было хуже всего. Тридцать детей. Тридцать потоков мыслей. Тридцать радиостанций, вещающих одновременно.

Миссис Паттерсон думала о курином салате: «Забыла соль. Опять. Третий раз за неделю...»

Томми Харрис думал о родителях: «Опять ругались. Папа кричал. Мама плакала. Я закрыл дверь и включил телевизор...»

Салли с косичками думала о щенке: «Если я получу пятёрку за контрольную, мама разрешит...»

И все эти мысли текли в голову Калеба одновременно, как вода в прохудившуюся лодку.

— Ты чего?

Калеб поднял голову и прищурился от солнца.

Перед ним стоял рыжий мальчик. Веснушки — везде. На носу, на щеках, на лбу, на коленках, даже на ушах. Казалось, кто-то взял и щедро просыпал корицу. Волосы — тёмно-медные, как тлеющие угли, — торчали во все стороны. На коленке — свежая царапина. На локте — старая, уже зажившая. Вид у мальчика был такой, будто ему только что стало очень скучно и он отправился искать приключения — и нашёл Калеба.

— Ничего, — пробормотал Калеб.

— Врёшь. Ты сидишь тут как ёжик. Свернулся в клубок и сидишь. Ты ёжик?

— Я не ёжик.

— А похож. Меня зовут Ронан. Но можно Рон. Кроме бабушки — она говорит: «Неприятности тебя находят, да?» И вздыхает. Каждый раз. Я спрашиваю: «Бабуль, почему ты так говоришь?» А она: «Потому что ты вечно влипаешь в истории, мой хороший». И улыбается. По-моему, она что-то знает.

Калеб невольно улыбнулся. Это была его первая улыбка за день

— Калеб.

— Калеб, — повторил Ронан, пробуя имя на вкус. — Странное имя.

— Нормальное.

— Нормальное, но странное. Как ты. Я за тобой неделю наблюдаю. Ты всегда сидишь один, смотришь в пустоту и иногда вздрагиваешь, хотя тебя никто не трогал.

— Ты за мной неделю наблюдал?!

— Ну да. Я ищу странных людей. Сам я тоже странный.

— В смысле — странный?

— В прямом. Однажды я так разозлился, что у меня внутри всё вскипело — и чуть не сжёг сарай.

— Врёшь.

— Не вру. Папа сказал, что это проводка. Но я знаю, что это я. Меня не взяли на рыбалку, хотя обещали. Я стоял во дворе и орал. И вдруг — бабах. Сарай за моей спиной загорелся.

— Сарай было не жалко, — добавил Ронан. — Там только старые шины и сломанный велосипед. Обидно, что не поверили. Я им говорю: «Это я сделал, честное слово». А они: «Не выдумывай, это проводка».

— А я слышу мысли, — сказал Калеб.

Ронан замер.

— Врёшь.

— Не вру. О чём ты сейчас думаешь?

Ронан уставился на него. Калеб прислушался. Мысли Ронана были как фейерверк: «А вдруг правда?.. Может, врёт?.. Если не врёт — это КРУТО!.. Надо было сказать, что сарай был большой, а то он теперь думает, что я слабак...»

— Ты думаешь, что надо было сказать, что сарай был большой.

Ронан открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ничего себе.

— Только не кричи.

— Я не кричу! — закричал он. — Ну, может, чуть-чуть. Но это потому что это КРУТО!

— Это не круто. Я не могу спать. В школе тяжело. Когда все думают одновременно — это как сто телевизоров на полной громкости.

Ронан задумался.

— Значит, тебе нужно место, где тихо. Где нет людей. Только деревья. А деревья не думают.

— Деревья вообще не думают.

— Вот видишь! Идеально!

Так они нашли фургон.

Три дня спустя они стояли перед ним — ржавым, битым, с выломанными сиденьями и птичьим гнездом в бардачке. «Форд» семидесятых, забытый в чаще леса. В крыше была дыра, и солнечный свет падал на пол золотыми пятнами.

— Ну? — Ронан сиял. — Гениально же!

— Тут живут пауки, — заметил Калеб.

— Пауки не думают.

— Откуда ты знаешь?

— Ну... я не слышал, чтобы пауки о чём-то думали. А ты?

— Я стараюсь не слушать пауков.

— Вот и не слушай! Это будет наше место. Наш... штаб.

— Штаб чего?

— Не знаю. Штаб нас.

Они таскали в фургон всё, что могли унести: одеяла, подушки, фонарики, банку с леденцами. Ронан принёс ящик с комиксами. Калеб принёс книгу о звёздах.

— «Туманность Андромеды», — прочитал Ронан, заглядывая через плечо. — Красивое название.

— Она в двух миллионах световых лет от нас. Мы видим её такой, какой она была до того, как на Земле появились люди.

— Это... жутко.

— Или красиво. Мы смотрим в прошлое каждый раз, когда поднимаем голову.

— Ты странный, Калеб Ашер. Но странный в хорошем смысле.

Калеб улыбнулся.

Сайлас Винн появился в их жизни год спустя.

Он вошёл в класс — маленький, щуплый, с чёрными волосами, падающими на глаза, и портфелем, который был ему великоват. Миссис Паттерсон представила его как «нового ученика, переведённого на класс старше в связи с исключительными академическими достижениями».

Сайлас поправил очки — толстые, в чёрной оправе, с треснувшим левым стеклом — и сказал:

— Меня зовут Сайлас Винн. Мой IQ составляет сто шестьдесят два. Это выше среднего, но не рекорд. Я не ожидаю, что вы запомните это, но счёл нужным сообщить для контекста.

Класс молчал.

— Чего? — спросил Томми Харрис.

— Я умный. Очень. Дальнейшие вопросы?

Вопросов не было.

С первого дня он стал мишенью. Он поправлял миссис Паттерсон, когда та ошибалась в датах. Он читал на переменах книги, которые никто не понимал. Он носил с собой блокнот и записывал «наблюдения».

— Томми, вероятность того, что ты станешь профессиональным спортсменом, — два процента. Но вероятность того, что ты упадёшь с каната на физкультуре, — сорок семь. Я бы рекомендовал слезть.

Томми падал. И злился.

Ронан и Калеб наблюдали за этим со стороны.

— Он либо гений, либо самоубийца, — сказал Ронан.

— Либо и то, и другое, — ответил Калеб.

Развязка наступила через две недели. Томми и двое старшеклассников зажали Сайласа за школой, у мусорных баков.

— ...нападение группой на одного классифицируется как отягчающее обстоятельство, статья двадцать третья, срок до пяти лет, вероятность того, что вас поймают...

— Заткнись, — сказал Дэн, замахиваясь.

— Эй! — заорал Ронан, вылетая из-за угла. — Отстаньте от него!

Дэн обернулся. Усмехнулся.

— О, рыжий. Хочешь тоже?

Драка была короткой. Ронан дрался отчаянно, но их было трое, и они были крупнее. Калеб стоял в стороне, и его сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что не сможет помочь физически.

Но он мог помочь иначе.

Он закрыл глаза и сосредоточился на Дэне. Представил, как его мысль — тонкая, острая, как игла, — проникает в чужую голову.

Уходи. Ты не хочешь здесь быть. Уходи домой. Там безопасно. Там есть печенье.

Дэн замер. Его кулак медленно опустился.

— Что за... Пошли отсюда. Тут скучно.

— Ты чего, Дэн? Мы же только...

— Я сказал — пошли!

Они ушли, оглядываясь с недоумением. Ронан вытер разбитую губу и посмотрел на Калеба.

— Ты это сделал?

Калеб кивнул.

— Круто. Ты ему что, приказал?

— Попросил. Очень убедительно.

Сайлас поправил очки.

— Вероятность того, что он ушёл бы сам, составляет ноль целых четыре десятых процента. Я подсчитал. Вывод: вы повлияли на его решение. Ты, — он указал на Ронана, — физическим вмешательством. Ты, — он указал на Калеба, — неизвестным мне способом. Ты изменил его мысли.

Ронан и Калеб переглянулись.

— Он хочет дружить, — сказал Ронан.

— Я не говорил...

— Не перебивай. Я перевожу. Ты сказал, что мы аномалии и ты хочешь нас изучить. На нормальном языке это значит: «Вы мне интересны, давайте дружить».

— Дружить — это неэффективная трата ресурсов. Эмоциональная привязанность ведёт к иррациональным решениям. Но в данном случае... статистически оправданная. Если я буду с вами, вероятность повторного нападения снизится на шестьдесят процентов.

— Ты говоришь о нас как о бронежилете, — заметил Ронан.

— Бронежилет — полезная вещь.

— Ты безнадёжен.

— Это слово я слышу часто. Я зафиксирую.

Сайлас достал блокнот и записал: «Социальное взаимодействие номер один: спасение. Ответная реакция: предложение дружбы, замаскированное под статистический анализ».

— Ты записываешь наши разговоры? — Ронан заглянул в блокнот.

— Я записываю всё.

— Ты анализируешь нас?!

— Конечно. Вы — самые интересные объекты в этой школе.

— Мы не объекты!

— Субъекты. Поправка принята.

Ронан открыл рот, чтобы возразить, но вдруг рассмеялся.

— Ладно. Ты странный, но нам такие нужны. Пошли, покажу тебе фургон.

— Фургон?

— Наш штаб. Там живут пауки, но они не думают.

— Откуда вы знаете, что пауки не думают?

— Долгая история.

Так их стало трое.

Глава 3. Алфавитный порядок доверия

Первый месяц после знакомства с Сайласом был похож на странный научный эксперимент. Сайлас наблюдал. Ронан и Калеб пытались к этому привыкнуть.

— Он опять записывает, — шептал Ронан на уроке. — Он сидит сзади и записывает. Мне кажется, он записывает, как часто я моргаю.

— Не как часто, — поправил Сайлас, не поднимая головы. — Я фиксирую корреляцию между частотой моргания и эмоциональным состоянием. Когда ты нервничаешь, ты моргаешь чаще. Сейчас ты моргнул три раза за две секунды. Ты нервничаешь из-за того, что я записываю. Это называется петля обратной связи.

— Прекрати!

— Не могу. Данные должны быть полными.

— Сайлас, я тебя стукну.

— Вероятность — пятнадцать процентов. Ты на уроке, и миссис Паттерсон смотрит на нас.

Ронан обернулся. Миссис Паттерсон действительно смотрела на них поверх очков.

— Мистер Вэйд, мистер Винн, может быть, вы поделитесь с классом темой вашей дискуссии?

— Мы обсуждаем частоту моргания, мэм, — ответил Сайлас. — У Ронана она повышенная. Возможно, ему нужны успокоительные капли.

Класс заржал. Ронан покраснел до корней волос.

— Я не нервничаю!

— Два моргания за секунду. Ты нервничаешь.

После уроков они втроём сидели в фургоне.

— Ты не должен записывать всё подряд, — сказал Калеб Сайласу.

— Я записываю значимые данные.

— Частота моргания — это значимые данные?

— Это часть большего исследования. Я изучаю человеческое поведение.

— Мы не исследование, — сказал Ронан. — Мы люди.

— Я знаю. Вы — самые интересные люди, которых я встречал. Именно поэтому я вас изучаю.

Ронан замолчал.

— Это... странный комплимент?

— Это констатация факта.

— Сайлас, ты умеешь говорить нормально? Просто: «Вы мне нравитесь, я рад, что мы друзья»?

Сайлас задумался.

— Вы мне нравитесь. Я рад, что мы друзья. — Пауза. — Это прозвучало неестественно.

— Потому что ты сказал это как робот!

— Я не робот. У роботов нет эмоций. У меня есть эмоции. Просто я не всегда знаю, как их выражать.

Ронан вздохнул.

— Ладно. Ты странный, но ты наш.

— Я уже привык. Я внёс вас в список важных людей.

— У тебя есть список важных людей?!

— Конечно. Там три имени. Мама — на первом. Вы — на втором и третьем.

— Кто из нас второй? — тут же спросил Ронан.