Вячеслав Ракитянский Странные дела

С нашим появлением все присутствующие умолкли на секунду и, убедившись, что мы наконец-то уселись, снова забубнили каждый о своём. Я заметил, как вахтёрша, склонив голову набок, нашёптывала своему соседу явно какие-то гадости и явно про меня. Сосед её, мужчина средних лет, затравленно слушал, понимающе кивал, искоса поглядывая в мою сторону. Синие мешки под глазами и красный нос картошкой делали его похожим на спившегося клоуна, который забыл снять грим. Я мысленно плюнул на подёрнутую сединой макушку вахтёрши и более внимательно присмотрелся к привлекательной соседке розового борова.

У неё были живые глаза, этакого тёмного болотного цвета, тонкие, удивлённо вскинутые брови и изящный носик с горбинкой. Немного широковатые скулы говорили о том, что её предков, видимо, потоптали хазары. Или наоборот — хазаров потоптали… неважно. Важно то, что топтания эти самым замечательным образом отразились на внешности девушки, добавив ей неуловимого шарма.

Навязчивый боров постоянно наклонялся к брюнетке и отпускал короткие реплики; она иногда смущалась и краснела, а иногда улыбалась и отворачивалась в сторону, прикрывая ладонью растянутые в улыбке пухлые губы. Наверняка эти двое обсуждали всех присутствующих, что, впрочем, свойственно для любого творческого коллектива. Ну и остальная труппа, по всей видимости, занималась тем же.

Наконец Звягин решил положить конец броуновскому движению, несколько раз хлопнул в ладоши, призывая собравшихся к тишине. Обвёл взглядом труппу, дежурно почесал за ухом и потёр ладошки.

— Тэ-экс… продолжим. На чём мы остановились?

— На Кнурове, — подсказал розовый боров.

По первой произнесённой фамилии стало понятно, что главреж замахнулся на «Бесприданницу» Островского, ни больше ни меньше.

— Да, всё верно, — улыбнулся главный режиссёр Звягин и кивнул на розового борова. — Кнуров, Кнуров… Чем не Кнуров! Вот вас и попробуем, что скажете?

— Меня? — боров удивлённо вскинул брови.

— Думаю, лучше вас никто с этой ролью не совладает. Характерности в вас — на половину труппы хватит. Комплекция, правда, чересчур. Хотя… этот ваш живот вполне может служить прообразом огромного состояния. Думаю, вы и на этот раз справитесь.

Толстяк самодовольно кивнул и попытался подтянуть живот. Я заметил, как на лице вахтёрши застыла ироничная, даже скорее язвительная усмешка. Сука, — подумал я, хотя особой симпатии к розовому дельцу Кнурову я тоже не испытывал. В следующую секунду я вспомнил, что кнуром иногда называют хряка. При таком раскладе даже сам господин Островский не возражал бы против кандидатуры толстяка.

Тем временем Звягин продолжал:

— Леночка, кроме вас в роли Ларисы я никого не вижу.

Я даже ни секунды не сомневался, о ком именно говорил режиссёр. Леночка посмотрела сначала на Звягина, а затем почему-то на меня. Посмотрела очень коротко, бросила взгляд — так, кажется, говорят. И вот тут я почувствовал, как по моему телу пробежал слабый разряд, похожий на электрический. Сначала вверх, а затем медленно вниз. Разряд этот пихнул сердце, и оно вдруг заколотилось с удвоенной силой. И с этого момента я уже понял — что-то должно между нами произойти, не просто так эта самая Лена оказалась в этом самом месте. Здесь и сейчас. Ну уж нет, — сказал я себе, — ты должен поостеречься, не делай подобных ошибок, хватит уже с тебя.

Обсуждение Робинзона, Вожеватова, Карандышева и прочих прошло как в тумане. Запомнилась только борьба за роль Хариты Игнатьевны, разыгравшаяся между вахтёршей и ещё одной примой супербальзаковского возраста. Вахтёрша шипела и дёргалась, как гадюка в брачный период. Дай волю, она бы ещё и покусала конкурентку. Прима плакала и грозилась уйти из театра. Звягин метался, как мангуст между двумя змеями. В итоге шипение вахтёрши напугало его больше, чем слёзы примы, и он сдался, пообещав последней роль тётки Карандышева.

Кстати, по ходу перепалки я узнал, что компотных дел мастер Софья Павловна как раз вахтёрша и есть. Значит, правильно, что я утром от вишнёвого варева открестился. Ещё и отравила бы московского гостя, чего доброго.

И тут внезапно наступила гнетущая тишина, которая отвлекла меня от мыслей о моей прошлой жизни, о компоте и злобной вахтёрше. Я огляделся и увидел, что все без исключения смотрят в мою сторону. А по центру кабинета стоит Анатолий Петрович, плотоядно улыбается и потирает пухлые ладошки.

— А теперь разрешите мне представить вам нашего нового артиста. Прошу любить и жаловать. Андрей… эээ, как вас по батюшке, запамятовал…

— Владимирович, — подсказал я.

— О, прямо как Пятницкий! Знаете его?

— Нет, простите… не знаком, — смущённо ответил я.

— Да я тоже не знаком. Он за «Спартак» играл, не знаете, что ли?

— Нет, не знаю.

— Ну да и ладно. Итак, Андрей Владимирович Кондратьев. Прошу ещё раз любить, так сказать… хе-хе.

«Хе-хе» прозвучало не меньше чем приговор. Я припомнил сегодняшний разговор с Антошкой и нервно сглотнул, осознав наконец, что кандидатура на роль Паратова пока что не обсуждалась. И чего я так запереживал? И вообще, с чего я взял, что меня вот сразу двинут на главную роль. Звягин закинул обе руки за голову и интенсивно почесал за ушами. Настолько интенсивно, что уши налились кровью и оттопырились. Главный стал похож на добродушного нетопыря.

— Я тут вкратце товарищей по цеху просветил на предмет вашей работы в столичных театрах… так что… предлагаю вам с места, так сказать, в карьер.

Звягин переводил взгляд с меня на Антона, пытаясь понять, насколько я в курсе глубины пропасти, подстерегающей ведущих артистов театра. Всем своим видом я попытался показать режиссёру, что на этот счёт абсолютно не информирован. На то было две основные причины, даже три. Во-первых, не хотелось сдавать Антоху, во-вторых, работа нужна, причём срочно. Ну и, в-третьих, быть любовником этой самой Леночки, пускай даже и на сцене, — как можно было от такого отказаться? Да никак! А то, что у них по пьяной лавке один в машине сгорел, а у второго сердце прихватило, так на это есть простое объяснение. И мне, человеку образованному и чуждому всяким там предрассудкам, бояться нечего.

— Так что вы скажете, Андрей Владимирович?

Мне показалось, что вся без исключения мужская половина труппы готова тут же привстать со стульев, угоднически заглянуть мне в глаза и тихонечко захлопать в ладоши. И кто-нибудь обязательно елейным голосом скажет: «Просим». И остальные станут вторить ему и будут сходиться, оттесняя меня в угол кабинета. Просим, просим, — станут умолять они. Пока я не упаду на колени и не сложу руки в молитве, словно Хома при виде летающей в гробу панночки. Падать и молить о пощаде я не собирался, да и ломаться как целка — тоже. Не за этим я сюда приехал. Но поломался-таки. Самую малость.

— Как же