Вячеслав Ракитянский Странные дела

Глава 1

Театр города N

Минут пять я топтал тротуар перед зданием театра, никак не решаясь войти внутрь. Нелепая конструкция напоминала наполовину зарытое в землю яйцо. Сходство дополняла приличных размеров трещина, которая начиналась у самого основания и по диагонали проходила по всему фасаду, как будто перед тем, как закопать яйцо в землю, его долго варили и скорлупа лопнула. Насладившись видом колонн и ступеней центрального входа, я решил обойти заведение и осмотреть его со всех сторон. Ничего примечательного — яйцо оно и есть яйцо… разве что с окнами.

— Ну, хватит, — сказал я себе, — не зря ведь ты ехал в такую даль.

Нужно было уже на что-то решиться, тем более я просто извёлся, прежде чем нашёл этот чёртов театр. И городок вроде небольшой — две улицы встречных, три поперечных… но, несмотря на это, прохожие, у которых я спрашивал адрес, собирали складки на лбу, смотрели куда-то вверх или вбок и в конце концов пожимали плечами. Все как один. В итоге театр оказался в самом центре города N — центрее не бывает. «А ещё провинциалы! — подумал я тогда. — А говорят, что в глубинке люди добрее и отзывчивее, нежели в столицах. За руку доведут и перед входом поставят. Хрен там! Видимо, и сюда добрались метастазы урбанизации».

Я последний раз взглянул на потешную архитектуру, зыркнул по сторонам и направился к центральному входу. В вестибюле мечтательно кимарила тощая вахтёрша, посапывая острым носом. Когда я входил, то не заметил отсутствия дверного доводчика, и дверь за моей спиной оглушительно хлопнула и задребезжала. Я вжал голову в плечи, ожидая звуков падающего на мраморный пол разбитого стекла. Вахтёрша даже не вздрогнула, как будто ждала чего-то подобного; просто медленно приоткрыла впалые глаза, и мечтательность на её лице сменилась непробиваемым высокомерием.

— Дома тоже так хлопаете? Полюбуйтесь, вы же нам дверь сломали. Так и есть! Сломали!

Голос у неё был кухонно-дребезжащим и вместе с тем — властным. Она поднялась со стула и сделала несколько шагов в мою сторону, глядя вовсе не на меня, а на дверь, определённо высматривая следы урона.

В столичном театре, в котором мне довелось служить последние годы, двери были снабжены доводчиками, поэтому я уже и забыл, как следует вести себя в подобной ситуации. Кроме того, меня там знали все служащие и многое прощали, а здесь… Только я на порог — и тут такая оказия. Вспомнив на мгновение о своей столичной жизни, я тяжко вздохнул.

Чтобы выиграть время, я повернулся и стал внимательно искать следы повреждений. У меня за спиной удушливо молчали, предпочитая не брать инициативу в свои руки. Видимо, вахтёрша наслаждалась моментом. Я состроил озабоченное лицо и дёрнул дверную ручку, проверяя прочность конструкции. В тот момент, когда я уже было собрался сказать, что всё, мол, нормально, одно из стёкол предательски вывалилось из рассохшейся деревянной рамы и спланировало вниз. Время неимоверно растянулось, и я довольно долго следил за полётом стекляшки, пока она не ударилась о пол и не разлетелась на мелкие части.

— Вот ведь дрянь, — обречённо прошептал я.

— Давайте, поломайте нам всё тут… и так уже театр разваливается.

Я повернулся, собираясь решительно высказаться насчёт доводчика, но не успел и слова сказать. Вахтёрша стояла передо мной, измождённая и при этом довольная, указывая тонким, как игла, перстом на рассыпавшиеся по полу осколки.

— Кто теперь будет это убирать? А стекло вставлять кто будет? Вы вот тут ходите, дверьми хлопаете и не думаете вообще… и даже представить себе не можете, сколько вас тут таких вот ходит.

Она театрально взмахнула рукой, характеризуя этим жестом всех входящих в двери яйцеподобного театра. При этом её длиннющие пальцы некрасиво растопырились. Так некрасиво, что меня передёрнуло. Но нужно было уже закругляться с этой мизансценой. Я собрался с духом и начал говорить, стараясь сохранять остатки спокойствия.

— Пускай хозяйственник вставит. С первой получки деньги верну. Собственно говоря, я к вашему главному режиссёру… к Звягину. Меня Андрей зовут. Я Кондратьев. Я ваш новый актёр… из Москвы.

Услышав название столицы, вахтёрша поморщилась.

— Понятно тогда…

Что там ей было понятно, я выяснять не собирался. Просто спросил, как пройти к Звягину. Она застыла в полной драматизма позе Аркадиной из «Чайки» и махнула рукой в сторону лестницы.

— Тама. По левой стороне будет дверь с табличкой. Дверьми там только не хлопайте, товарищ артист из Москвы.

Я пообещал и зашагал по коридору.

Глава 2

Компот, футбол и семя Демиурга

Главреж Анатолий Петрович Звягин встретил меня приветливо и для начала попросил рассказать о моей предыдущей работе, о ролях, о желательных и нежелательных амплуа, о специфике столичной театральной жизни и так далее. Главный режиссёр оказался уже далеко не молодым, но достаточно живым и лучезарным персонажем; в течение всего разговора он не переставал улыбаться, всё время потирал пухлые ладони, чесал за ухом или тормошил волосы на затылке. Несмотря на полноту, он постоянно вскакивал с места и почти вприпрыжку расхаживал по кабинету. Из-за его нескончаемой мельтешни я вынужден был всё время крутиться на стуле и в конце концов чуть не свернул себе шею. Внезапно он оборвал меня на полуслове.

— Компоту хотите?

— Что?

Мне показалось, что я ослышался.

— Компоту. Софья Павловна замечательный компот варит. Вишнёвый.

Анатолий Петрович Звягин снова почухал себя за ухом и добродушно уставился на меня. Компоту я не хотел, кто такая эта Софья Павловна, не знал, да и знать не желал. Из всех работников театра я был знаком только с одним персонажем женского пола. И что-то подсказывало мне, что именно она могла оказаться той самой пресловутой Софьей, готовящей замечательный вишнёвый компот. А с её рук я поостерёгся бы пить даже водку.

Я вежливо отказался от угощения и ответил, что устал с дороги. Мне бы хотелось узнать, как обстоят дела с обещанным общежитием, забрать из камеры хранения сумку с вещами, устроиться и немного поспать. А после обеда зайти в театр, чтобы ознакомиться с предстоящей работой и заодно уже испить Софьиного компоту, если режиссёр так настаивает. Выслушав мои пожелания, Звягин на мгновение задумался и, блуждая взглядом по углам кабинета, спросил:

— Футбол вчера не смотрели?

Мне опять показалось, что я ослышался. Я даже потормошил пальцем в ухе. Меня начинала раздражать его манера говорить о посторонних вещах, в то время как нам нужно было многое обсудить. И ещё мне показалось, что собеседник мой совершенно меня не слушает. Я в который уже раз напомнил ему о своём вчерашнем времяпровождении, пытаясь сделать это по возможности более тактично.

— Нет, футбол я не смотрел. Я сутки ехал в поезде.

Пожалуй, впервые за всё время разговора Звягин нахмурился и снова почесал за ухом. Посмотрел на меня и сказал:

— А зря.

— Что именно? Зря ехал?

Звягин не ответил, махнул рукой, обошёл стол и плюхнулся в кресло. Снова его лицо расплющилось в улыбке, и я уже испугался, что он начнёт пересказывать мне ход вчерашнего матча или предложит отведать замечательных рыбных котлет от звукорежиссёра. Но вместо этого он нажал на кнопку селектора и сказал в микрофон:

— Антоша, зайди, пожалуйста.

Затем Звягин откинулся на спинку кресла и, светясь улыбкой, уставился на меня. Я отвернулся в сторону и разглядывал вздувшуюся краску на стене кабинета, желая только одного — скорейшего появления Антоши. Время шло, Антон явно не спешил, и пауза затянулась. Изучив стены, я принялся за потолок, затем за оконную раму и, наконец, встретился взглядом со Звягиным. Он сидел всё в той же позе и с тем же выражением безграничного счастья на физиономии. Если бы он только что не мотался по кабинету, преисполненный непонятной мне радости, можно было подумать, что режиссёра хватил внезапный паралич. На всякий случай я решил проверить, жив ли мой собеседник.

— Странная архитектура у вашего театра, Анатолий Петрович. Он на яйцо похож, — произнёс я.

— Так и есть. Яйцо. Это своего рода символ… так сказать — от конкретного куриного к его квинтэссенции, к мировому пониманию этого предмета. В сущности, оно заключает в себе четыре стихии: воздух, огонь, воду и землю. И достраивает всю эту схему до пятой — до эфира. А из эфира чёрт-те чего может народиться. В Вавилоне из яйца появилась богиня Иштар. У греков — Елена. У древних египтян — Исида. Жрецы египетские ведь не кушали яйца… именно поэтому, да.

— Не знал, — ответил я, благодаря Создателя за то, что разговор пошёл не о футболе, который я терпеть не могу.

— Опять же… — не унимался Звягин, — извечный вопрос: что первично — яйцо или курица. Почти как у Шекспира, вы не находите?

Я пожал плечами, перебирая в памяти проблемы, терзавшие героев английского классика. Единственным известным мне вопросом был вопрос принца датского, но я не припоминаю, чтобы в авторском тексте речь шла про яйца. Тем временем Звягина понесло. Он рассказал и про Брахму, развившегося под яичной скорлупой, и про семя Демиурга, из которого якобы возникло первое яйцо. Я думаю, Звягин вспомнил бы и о Кощеевой смерти, не появись в приоткрывшейся двери голова, покрытая рыжей всклокоченной шевелюрой.

— Вызывали?

— Антоша, зайди. Тут товарищ приехал из столицы. Будет у нас работать… надо бы пристроить на проживание.

Антоша, не заходя в кабинет, ещё больше вытянул шею и уставился на меня. Кивнул. Я тоже кивнул в ответ и посмотрел на Анатолия Петровича.

— Я пойду? — спросил я.

Тот утвердительно зажмурился и ещё больше растянул уголки рта, отчего его пухлые губы стали немного тоньше, а от разреза глаз к ушам виски исполосовали мелкие добродушные морщинки. Я постарался побыстрее покинуть кабинет, пока Звягин не вспомнил ещё что-нибудь эпически поучительное про яйца. Или про вчерашний матч.

Глава 3

Сумеречная романтика

Кивая косматой рыжей копной, Антон Круглов сообщил мне о том, что общежитие ремонтируется и на проживание в отдельных палатах рассчитывать не стоит.

— Перекантуешься первое время у моей хозяйки, а там посмотрим. Вдвоём веселее.

— Втроём, я так понял…

— Что? — переспросил Круглов.

— Хозяйка совместно с нами проживать будет?

Антон утвердительно кивнул и сказал, что нет — хозяйка проживать будет отдельно. Я заинтересовался его противоречивой жестикуляцией, которая не совпадала с ответами, и спросил, давно ли он работает в театре. Получив утвердительный ответ и отрицательное покачивание головой, я несколько успокоился; видимо, у него это получается само собой вследствие постоянного пребывания под куполом театра-яйца. Стало быть, вызревают некие противоречия в его рыжей голове, барахтаются в семени Демиурга и выплескиваются наружу в виде таких вот несоответствий. Одновременно с этим я немного взволновался относительно своих перспектив: не стану ли я со временем таким вот чудаковатым типом, как уже известные мне главреж театра и рыжий Антоша.

Антон составил мне компанию, и мы отправились на вокзал за моими вещами. Обратно добирались на ржавой дребезжащей повозке, чем-то отдалённо напоминавшей автобус. Подскакивая на разбитой дороге, автобус гремел всеми своими железными суставами, а я вздыхал, снова и снова вспоминая свою московскую жизнь.

Квартирка сразу макнула меня в детские воспоминания. Высокие потолки, тёмные помещения и таинственные углы — все атрибуты старого дома были налицо. Имелся даже висевший на стене коридора велосипед.

Комнат было две, и одна из них предназначалась для меня. Это была даже не совсем комната. По габаритам она больше напоминала средних размеров кладовку с высоким окном-бойницей. Обои, небрежно наклеенные поверх старых обоев, давно выцвели, пузырились в углах и висели лохмотьями на стыках под потолком.

Ну да ладно, — вздохнул я, — основное время всё равно буду проводить на работе. А для того, чтобы в конце дня вытянуть ноги и уснуть, места хватит.

Антон, которого из-за рыжей шевелюры и веснушек я сразу про себя назвал Антошкой (как в детской песенке: Пойдём копать картошку), непонятно откуда приволок старый полосатый матрац и уронил его на пол, подняв столб пыли.

— Кровати нет, — радостно произнёс он.

— Да и пёс с ней, — подражая Антошкиному тону, ответил я.

При этом я постарался улыбнуться, но улыбка моя, скорее всего, получилась довольно кислой. Антошка продолжал стоять в дверях; уходить он явно не собирался. Сейчас начнёт расспрашивать меня про столицу, — подумал я, — или, чего доброго, про футбол. Мне бы не хотелось ни того ни другого.

— Каким ветром к нам? — молвил Антон и шмыгнул носом.

Не знаю почему, но внезапно его добродушный тон расположил меня к откровенности. Да и спать мне не очень-то и хотелось. Я присел на матрац, расстегнул молнию на сумке, поковырялся в вещах и задумался.

— История моя довольно тривиальна, Антон. Даму, имени которой я называть здесь не буду, не поделили мы с нашим уважаемым меценатом. Меценат, как человек, привыкший получать то, что хочет, пошептался с нашим режиссёром. И, будучи в труппе не особо востребованным и, скажем честно, особыми талантами не блистая, был я переведён играть семирублёвую ставриду.

— Ну уж прямо такой бесталанный! — фыркнул мой слушатель.

— Вот знаешь, Антошка, такая точно мысль пришла мне в голову как раз на премьере. Лежу я в рыбном ряду, и так мне вдруг тошно стало, что дольше я не мог уже терпеть. Сел я на прилавке, свесил босые ноги и говорю: «Враньё! Никакой ставриды по семь рублей в нашем городе не было и нет!» Плюнул и ушёл со сцены.

— Просто взял и ушёл? — рыжая чёлка удивлённо поползла вверх, обнажая веснушчатый лоб.

— Да. Встал и ушёл. А на премьере был наш губернатор. И ему, не знаю уж по какой причине, сильно поперёк встала моя фраза про город и про враньё. И меня из театра выставили в тот же день. Да. Ну а так как, кроме лицедейства, я в этой жизни ничего не умею, ни столярному, ни слесарному делу не обучен, то финансы мои скоро иссякли. Искал я работу попроще, но и вахтёр из меня, как оказалось, тоже никакой — сплю на работе. Знаю, знаю, все вахтёры спят. Но не все попадаются. В общем, невыплаченный кредит за квартиру, суды, долги… Пришлось выметаться сначала к маме, а потом и на вольные хлеба. Жить в столице на съёмной хате, не имея постоянной работы, сам понимаешь — не очень. Какое-то время я ещё держался на плаву. Трудился аниматором, приставал к людям в костюме лисы, шубы рекламировал. А потом понял — тону. Сломался, в общем. Нужно было срочно менять место жительства, менять работу, менять всё. И тут попалась мне на глаза вакансия в вашем театре. Я созвонился, упаковал чемодан и приехал, особо не интересуясь, что и как. Решил, что на месте всё утрясётся. По крайней мере, с кладовкой для спанья и матрацем утряслось.

Я хлопнул ладонью по матрацу, и снова клубок пыли заплясал в свете солнечного лучика, который пробивался с улицы через окно-бойницу. Антошка, который всё это время молча и внимательно меня слушал, задумчиво сказал:

— Я тоже к прохожим приставал, только я пчелой был. Здесь мёда больше, чем шуб.

— Каждому своё, — резюмировал я. — А вообще… столичная богемная жизнь изматывает… чистый ад, ты уж мне поверь.

Сказал я это с деланным пафосом, но Антошка не понял моего юмора, а наоборот, понимающе поджал нижнюю губу и замотал головой из стороны в сторону. На языке его мимики это означало: «Я в теме, брат».

— А что тебе наш главреж сказал? — спросил Антон.

— Анатолий Петрович? Компоту предложил. Спрашивал про футбол. Я так понимаю, буду здесь тоже ставриду исполнять. Или на повышение пойду, может, до осетра дорасту, как знать, как знать… Не получится — буду мёд рекламировать, — сказал я, упиваясь самобичеванием.

Антошка оглянулся через плечо и, хотя в комнате, да и в квартире мы были совершенно одни, сказал полушёпотом:

— Наверняка Петрович на главные роли будет тебя продвигать. Это уж как пить дать. Ты это… я вот что хотел сказать тебе, — Антошка снова оглянулся через плечо, сел рядом со мной на матрац и зашептал мне в самое ухо, — ты подумай хорошенько… сразу не соглашайся. У нас тут такое… такое дело, короче…

— Не темни, Круглов. Не люблю я эти интриги. Конкурентов не боюсь, если что. Мне после семирублёвой ставриды…

— Не будет у тебя здесь конкурентов, Андрей.

— Тогда я тебя не понимаю.

— Тут, в общем, такое дело… при прежнем главном у нас всё было окей. А как только Петрович встал у руля, что ни премьера — покойник. И каждый раз — ведущий артист.

— Не понял?!

— Год назад Тихонов преставился. Сразу после спектакля. Ну, там всё как бы понятно: он уже в возрасте был. Сердце привстало. Давно его подкручивало — не сдюжил. А с полгода где-то Пашка Зельман… тоже после премьеры. Отгулял и в райцентр поехал, к девкам… перевернулся на трассе. Бак загорелся — и привет. Сгорело всё, даже следов не осталось… пепел один. Ну, подвыпивши был, ясное дело.

— И что? Я не старый, с сердцем всё, слава богу, за рулём не употребляю… да и машины у меня нет. Вот матрац есть, — я хлопнул ладонью по полосатому боку, и тюфяк дружелюбно выдохнул клубами пыли, — вот разве что задохнусь здесь к чёртовой матери.

Антон отмахнулся от моих слов, как от назойливой мухи.

— Да подожди! Ты зря мне не веришь, ты дальше слушай. Ровно через три недели у нас новая премьера была. Два проекта почти одновременно готовили… ну, неважно. Зельмана нет — давай искать, кого на роль ставить. Все перепугались, никто из наших не хочет. Меня пробовали, да я рожей в герои-любовники не вышел. Выписал Анатолий Петрович своего приятеля из Питера. Тот приехал, солидный такой… сняли ему гостиницу… неважно, в общем. Репетировал — всё путём, талантливый чёрт. А после премьеры пропал. Как сквозь землю провалился. Даже на банкет не пришёл…

— Уехал, может?

— Да, уехал! Если бы. Его и в Питере искали. Мусора были, следователь приезжал. Всех допрашивали, что и как. Короче, не нашли его. А уже четыре месяца прошло.

— Всё? — я старался придать голосу как можно больше равнодушия, но мерзкий холодный червячок всё-таки начал точить меня изнутри.

— Не, не всё…

В коридоре задребезжал телефон, и мой собеседник, резво поднявшись с тюфяка, исчез в дверном проёме. Сказать по правде, я был несколько озадачен услышанным. Хотя и не верил никогда в подобные мистификации. Да и главную роль мне пока ещё никто не предложил. И всё-таки на месте мне не сиделось, я бесшумно поднялся с матраца, подошёл к полуоткрытой двери и прислушался. Антон старался говорить тихо, но я сумел услышать практически дословно весь его разговор по телефону.

— Нормально… я ему матрац дал… нет. Нет! Ну что вы, Анатолий Петрович, вы же меня знаете… могила. Могила, говорю. Ничего я ему не говорил… да. Да, хорошо. Ну, как отдохнёт, так сразу и придём. Да, всего доброго.

Услышав, что Антон повесил трубку, я попятился назад и чуть не споткнулся о свою сумку. В этот самый момент в дверях показался Круглов. Он виновато посмотрел на меня и тут же опустил глаза.

— Петрович звонил… интересовался, всё ли нормально.

Я кивнул, решив не обсуждать ни его разговор со Звягиным, ни трагическую череду смертей театральных артистов. Видимо, Антошка тоже не горел желанием продолжать тему. Он пожелал мне приятного отдыха и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 4

Творческое собрание

Мы с Антоном немного запоздали, и когда Круглов толкнул дверь, пропуская меня вперёд, я увидел, что вся труппа уже в сборе. В кабинете главного было шумно и накурено, как в привокзальной столовке. Мне даже почудился запах пережаренного лангета, которым обычно закусывают водку в подобных заведениях.

Все головы повернулись в нашу сторону. Труппа была небольшая, человек восемнадцать от силы, включая меня и Антошку. Как это ни странно, среди прочих я заметил сегодняшнюю вахтёршу. Кто бы сомневался; судя по утреннему инциденту, наполненному театральными пассажами, она, видимо, тоже поигрывала на сцене. Среди остальных артистов моё внимание в первую очередь привлекли двое: девица с короткой стрижкой каре, а также мужик, сидевший по правую руку от неё, здоровенный и розовый, словно боров.

— Проходите, проходите… присаживайтесь.

Звягин улыбался всем своим естеством. Казалось, даже его мясистые уши участвуют в этом процессе. Я отыскал глазами свободный стул возле входной двери и сел, чуть подвинув его вдоль стены, чтобы иметь возможность держать в поле зрения почти всех участников собрания. Я мельком оценил каждого, особенно девицу с каре. Довольно симпатичная, но не в моём вкусе — слишком уж живая. Кажется, что подобных особ интересует всё и желательно сразу. В общем, я сразу проникся к ней антипатией. А может, всему виной моя развалившаяся любовь и то, что последние события моей жизни напрочь лишили меня женского внимания; кому нужен нищий и бесперспективный актёр. А мне так не хватало этого самого внимания. Впрочем, это было в столице. Но здесь, в этом забытом богом провинциальном театре, у меня совсем иной статус. Я тут звезда вселенского масштаба и, если верить словам Антоши, претендент на главные роли. Ну что же, посмотрим.

С нашим появлением все присутствующие умолкли на секунду и, убедившись, что мы наконец-то уселись, снова забубнили каждый о своём. Я заметил, как вахтёрша, склонив голову набок, нашёптывала своему соседу явно какие-то гадости и явно про меня. Сосед её, мужчина средних лет, затравленно слушал, понимающе кивал, искоса поглядывая в мою сторону. Синие мешки под глазами и красный нос картошкой делали его похожим на спившегося клоуна, который забыл снять грим. Я мысленно плюнул на подёрнутую сединой макушку вахтёрши и более внимательно присмотрелся к привлекательной соседке розового борова.

У неё были живые глаза, этакого темного болотного цвета, тонкие, удивлённо вскинутые брови и изящный носик с горбинкой. Немного широковатые скулы говорили о том, что её предков, видимо, потоптали хазары. Или наоборот — хазаров потоптали… неважно. Важно то, что топтания эти самым замечательным образом отразились на внешности девушки, добавив ей неуловимого шарма.

Навязчивый боров постоянно наклонялся к брюнетке и отпускал короткие реплики; она иногда смущалась и краснела, а иногда улыбалась и отворачивалась в сторону, прикрывая ладонью растянутые в улыбке пухлые губы. Наверняка эти двое обсуждали всех присутствующих, что, впрочем, свойственно для любого творческого коллектива. Ну и остальная труппа, по всей видимости, занималась тем же.

Наконец Звягин решил положить конец броуновскому движению, несколько раз хлопнул в ладоши, призывая собравшихся к тишине. Обвёл взглядом труппу, дежурно почесал за ухом и потёр ладошки.

— Тэ-экс… продолжим. На чём мы остановились?

— На Кнурове, — подсказал розовый боров.

По первой произнесённой фамилии стало понятно, что главреж замахнулся на «Бесприданницу» Островского, ни больше ни меньше.

— Да, всё верно, — улыбнулся главный режиссёр Звягин и кивнул на розового борова. — Кнуров, Кнуров… Чем не Кнуров! Вот вас и попробуем, что скажете?

— Меня? — боров удивлённо вскинул брови.

— Думаю, лучше вас никто с этой ролью не совладает. Характерности в вас — на половину труппы хватит. Комплекция, правда, чересчур. Хотя… этот ваш живот вполне может служить прообразом огромного состояния. Думаю, вы и на этот раз справитесь.

Толстяк самодовольно кивнул и попытался подтянуть живот. Я заметил, как на лице вахтёрши застыла ироничная, даже скорее язвительная усмешка. Сука, — подумал я, хотя особой симпатии к розовому дельцу Кнурову я тоже не испытывал. В следующую секунду я вспомнил, что кнуром иногда называют хряка. При таком раскладе даже сам господин Островский не возражал бы против кандидатуры толстяка.

Тем временем Звягин продолжал:

— Леночка, кроме вас в роли Ларисы я никого не вижу.

Я даже ни секунды не сомневался, о ком именно говорил режиссёр. Леночка посмотрела сначала на Звягина, а затем почему-то на меня. Посмотрела очень коротко, бросила взгляд — так, кажется, говорят. И вот тут я почувствовал, как по моему телу пробежал слабый разряд, похожий на электрический. Сначала вверх, а затем медленно вниз. Разряд этот пихнул сердце, и оно вдруг заколотилось с удвоенной силой. И с этого момента я уже понял — что-то должно между нами произойти, не просто так эта самая Лена оказалась в этом самом месте. Здесь и сейчас. Ну уж нет, — сказал я себе, — ты должен поостеречься, не делай подобных ошибок, хватит уже с тебя.