Владислав Хохлов «Соломоновы сны»

От издателя

Всякому, кто откроет эту книгу, следует знать, что он окажется в еще более затруднительном положении, чем его предшественники, которым довелось держать в руках ее первоначальное издание от 1729 года, поскольку в нынешнем, втором по счету, собраны лишь некоторые чудом уцелевшие фрагменты и без того весьма запутанной и противоречивой повести, какой ее считал даже сам автор — выдающийся немецкий ученый-лексикограф Иоганн Фридрих Сарториус. По его собственному признанию, она мало чем отличалась от настоящего лабиринта. В ней нетрудно было заблудиться среди бесчисленных извилистых троп, обманчивых разветвлений и непредсказуемых тупиков — что, к примеру, и произошло с одним беспечным бароном из Вестфалии, пустившимся в ее изучение с неподобающим легкомыслием, чьи многолетние скитания в поисках выхода закончились в приюте для душевнобольных. Поэтому издатель настоятельно не рекомендует приниматься за чтение повести без особой необходимости, а тех, кто все же возьмется (на свой страх и риск), вынужден предупредить еще раз, что тот умозрительный путь, по которому от страницы к странице предстоит продвигаться уже современным читателям, будет, безусловно, тернист и полон самых неожиданных препятствий.

Тем не менее при должном упорстве и, конечно, определенной доле везения его можно осилить, пройдя до конца, — и даже немного дальше, если душа вдруг осмелится. На этот случай сразу за последней главой предусмотрено несколько чистых листов, чтобы по тонким следам от чернил, оставленных на бумаге, она сумела потом когда-нибудь вернуться. Впрочем, говорить об этом пока слишком рано. Для начала нужно решить, стоит ли вообще подвергать себя столь сомнительному испытанию, ведь наперед нельзя узнать, чем оно обернется.

Здесь, пожалуй, будет кстати пусть и лукавый, но полезный совет упоминаемого в повести легендарного персидского вора Юсуфа аз-Зафира (который украл бы даже сон у спящего, если бы был уверен, что тому снится золото), чьи слова, сказанные незадолго до казни, могут заодно послужить своеобразным напутствием:

«Непрочитанная книга — что чужой сундук: никогда не угадаешь, есть ли в нем что-нибудь ценное, пока не откроешь. Дело это азартное, дерзкое и, несомненно, опасное. Но разве пристало хитрому вору беспокоиться об опасностях? Единственное, что должно его волновать, — как самому не угодить в ловушку своей же хитрости. А уж насколько завидной окажется добыча, зависит лишь от того, тот лисундук он выбрал…»

Глава 1

"Мир - это лабиринт, в котором

человеческая душа должна

скитаться до тех пор, пока не

освободится"

Ранней осенью 1682 года, когда Юпитер находился в Раке, а Сатурн во Льве, в почерневшем небе над Фландрией зажглась дивная звезда с распущенными, как у прелестной девы, длинными сияющими волосами. В числе первейших свидетелей ее внезапного появления оказался бывший придворный астролог Якоб Энгелар, который, несмотря на свой преклонный возраст, сразу же узнал ее.

Он вспомнил, как однажды в детстве отец уже показывал ему из верхних окон самой рослой колокольни в Брюгге это чудо.

— Запомни, — говорил он сыну в столь же поздний час, кусая кулак, чтобы не зевнуть, — о женской красоте судят по длине волос. Так что любуйся ими, пока они целы.

Но Якоб будто ничего не слышал. Заглядывая в круглое увеличительное стеклышко, купленное по случаю у заезжих цыган, он стоял как завороженный, не в силах оторваться от поразительной картины, открывшейся ему перед взором. Звезда казалась мальчику такой близкой, как если бы до нее можно было дотронуться, просто протянув руку. Он рассматривал ее с небывалым восторгом и трепетом, еще не догадываясь, что пытливое око теряет зоркость быстрее ленивого, а красотой можно заболеть, как и бессонницей, на всю жизнь. И хоть потом, подобно накипи, наслоилось более семи десятков лет, Якоб не забыл ни широты распахнутого настежь небосвода, ни поучительных слов отца, сказанных тогда будто в шутку, ни той загадочной блуждающей звезды, свидание с которой навсегда определило его дальнейшую судьбу.

— Куда глаза, туда и мысли, — сгорбившись над окуляром телескопа, чуть слышно пробормотал старик. Вспоминая то прекрасное и удивительное время, он смахивал с лица редкие слезы и думал: хорошо, когда жизнь заканчивается тем же, с чего началась.

Далеко за полночь Якоб наконец отвлекся и зажег свечу. С трудом передвигаясь, он кое-как спустился по скрипучей лестнице к себе в спальню, где тлел камин и было чуть теплее, чем в обсерватории. Там, по своему обыкновению, он взялся за перо, но споткнулся на первой же букве и упал в сон — глубокий и пустой, как высохший колодец, на дне которого, скрестив ноги по-турецки, уже сидел какой-то человек и курил трубку. Клубы сизого дыма медленно плавали перед ним, подобно огромным медузам, наполняя своим тягучим движением падавший откуда-то сверху тусклый луч света. Он выхватывал из окружающей тьмы лишь руки и колени незнакомца, не позволяя толком разглядеть ни его лица, ни одежды. Размеренно покачиваясь вперед и назад, он еще какое-то время молча курил, держа чубук в правой руке, показавшейся Якобу на четверть или даже на треть короче левой.

— Это не твой сон, а мой, потому что я тебя знаю, а ты меня — нет, — неожиданно произнес он глухим бесстрастным голосом. — Ты жив, пока я сплю, а как только проснусь — умрешь.

Якоб вздрогнул, а человек тем временем продолжил:

— На заре, когда луга Валахии омоются утренней росой, в походном лагере моего господина трижды ударят в колокол, который разбудит меня, как и всех остальных. Так что, если не хочешь, чтобы потерялось всё, что было собрано теми из нас, кто жил до тебя, для тех, кто будет жить после, — поторопись! Рассвет уже близок...

Замолчав, он снова затянулся трубкой, после чего выпустил в сторону Якоба струю такого густого и едкого дыма, что у того заслезились глаза и защипало в горле. Якоб невольно зажмурился, пытаясь сдержать подступивший кашель, и в тот же миг очнулся.

«На каких бы языках ни говорили двое, во сне один всегда поймет другого», — вдруг подумал он, когда опомнился.

Все произошло так быстро, что Якоб даже не успел пошевелиться. Его скрюченные пальцы еще прижимали к бумаге перо, на кончике которого набухшая капля чернил уже грозилась превратиться в кляксу, и он без промедления продолжил с того же места, где остановился. Однако, вместо намеченной заметки о проведенных наблюдениях он написал своим ученикам epistola propemptica («прощальное письмо»), более известное среди исследователей его немногих сохранившихся трудов как

«Теперь, когда мое лицо и волосы стали одного цвета, я, Якоб Энгелар, могу сказать вам, что так и жил бы на старости лет в глухоте, как в глубокой яме, не будь у меня по милости божьей внутреннего слуха. Этот чудный дар, доставшийся мне, может быть, и не вполне заслуженно, наполняет собой пустоту моего одиночества и спасает от забвения. Благодаря ему, я слышу голоса ночных светил так же хорошо, как раньше слышал человеческую речь, пока однажды черт не плюнул мне в уши. Но не зря же говорят — нет худа без добра, вот и мне грех жаловаться.

Знаю, я кажусь вам нелепым, иначе вы бы не посмеивались у меня за спиной, считая жалким стариком, выжившим из ума. Немного смеха никому еще не повредило, так что смейтесь себе на здоровье. Только помните: звезды хоть и далеки от нас, зато — к богу ближе. Ведь что еще их свет, как не сияние его вечной благодати? Потому и вам следует хоть изредка к ним прислушиваться. До тех же пор, пока мои глаза еще хоть как-то различают буквы, а пальцы могут удержать перо, я тоже буду рассказывать вам о том, что услышал. А если надоест читать, то отложите книгу в сторону и займитесь тем, чего просит душа. Я же буду ждать следующей встречи там, где многие ждали до меня и несомненно будут дожидаться после — во сне».

На последнем слове Якобу послышалось, будто где-то вдалеке раздались три глухих удара колокола. Он улыбнулся и умер прежде, чем поставил точку.

Глава 2

В виду заурядного титула и скромных научных заслуг покойного, столь прискорбное событие осталось бы, скорее всего, незамеченным, если бы не одно любопытное обстоятельство. Дело в том, что помимо разнообразных рукописей и книг, собранных в библиотеке астролога, случайно обнаружился еще и некий совершенно нелепый на вид, но весьма примечательный свиток, ставший впоследствии предметом многочисленных разбирательств и споров, отчасти продолжающихся до сих пор. Причиной же этих нескончаемых разногласий, как будет рассказано дальше, послужила не только исключительная неоднозначность скрытого в нем содержания, но и не менее запутанная история самого его существования. Так что без преувеличения можно утверждать, что найденный свиток оказался поистине кладезем неразгаданных тайн.

Хранился он, согласно официальной описи, в полупустом дубовом сундуке, по форме и размерам напоминающим гроб. Кроме самого свитка и потертых четок из финиковых косточек, что лежали рядом в изголовье на стопке из свернутого шерстяного одеяла и подушки, набитой ветхой соломой, больше в сундуке ничего не было. На обратной стороне его увесистой крышки, запиравшейся на ключ как снаружи, так и изнутри, виднелась небрежная, будто наспех нацарапанная чем-то острым, надпись на арабском языке, перевести которую удалось лишь много лет спустя. Она гласила: «Будущее подобно рою назойливых мух. Каждая так и норовит отложить во мне свои яйца». Кто ее автор доподлинно не известно, хотя, по-видимому, ее оставил тот, кому когда-то принадлежали вышеперечисленные вещи. Ключа от сундука, опять же если верить описи, не нашлось.

Поскольку наследников у Якоба не оказалось, все астрологические приспособления, книги и личные записи были переданы двум или трем ученикам, а его самого, дабы не потратить лишнего, похоронили как раз в том сундуке, который как нельзя кстати пригодился для этого. Прочее имущество, за которым не признали какой-либо научной ценности, (включая упомянутый свиток), незамедлительно ушло с молотка. Так, по воле случая, новым обладателем свитка стал один старьевщик по имени Фабрициус, заполучивший его даром, в придачу к остальным вещам усопшего, которые он выкупил, надеясь сразу же их выгодно перепродать. Однако, время шло, а дурака, который позарился бы на причудливую диковинку, все никак не находилось. Мало того, по какому-то странному совпадению, у него перестал пользоваться спросом и другой товар. Сначала в этой беде он винил хвостатую звезду, которая была, по расхожему мнению, несомненной причиной всех человеческих несчастий. Но спустя неделю или две она покинула небесный свод, а торговля все равно не наладилась. Вот тогда-то подозрение и пало на злополучный свиток. От безысходности Фабрициус решил, что тут, как водится, не обошлось без колдовства, и потому уже всерьез подумывал бросить его в печь, чтобы наверняка избавиться от проклятия. К счастью, до сожжения манускрипта дело все-таки не дошло, потому что вскоре объявился долгожданный покупатель. Им оказался антиквар и страстный книголюб маркиз Филипп д`Аржан.

Пока маркиз с заметным недоверием со всех сторон разглядывал ловко подсунутый свиток, Фабрициус заискивающе заглядывал ему в глаза и, немного заикаясь от волнения, не скупился на откровенные выдумки, лишь бы посильнее подогреть к нему интерес. Из его обильных, но не слишком убедительных речей следовало, что свиток непременно должен содержать в себе нечто исключительно ценное, вроде последних предсказаний прославленного Заратустры [1](собственноручно записанных им незадолго до отравления) или важнейших подробностей алхимических опытов по приготовлению философского камня не менее знаменитого Артефия[2]. Разумеется, Филипп пропустил весь этот вздор мимо ушей. Но свиток определенно вызвал у него удивление, поэтому он все же выложил, к плохо скрываемой радости лавочника, несколько заветных монет и ушел чрезвычайно довольный покупкой.

В тот же день Филипп с воодушевлением приступил к изучению необычного манускрипта. Но первоначальный энтузиазм быстро угас и сменился унынием. Как оказалось, расшифровать его без глубоких познаний в лингвистике не представлялось возможным. Филипп вертел его в руках, пытаясь разобрать какие-то отдельные слова в бесконечно запутанной веренице букв, но ничего не складывалось. Через пару недель безуспешных попыток обескураженный маркиз готов был признать, что эта задача ему не по силам. Тогда он обратился к своему старому другу, знатоку древней письменности, доктору Йордансу. Толком ничего не объяснив, Филипп вручил ему каверзный свиток с той многозначительной улыбкой, с какой спускающийся с высокой горы провожает того, кто на нее поднимается.

Таким образом о необычной находке узнали в университетских кругах. Став достоянием ученой общественности, свиток (в последствии названный «Брюггским») потом еще множество раз переходил из рук в руки, ни у кого, впрочем, подолгу не задерживаясь. Это объясняется тем, что так же, как и Филиппу, ни самому доктору Йордансу, ни кому-либо из его усердных последователей, не удавалось в полной мере расшифровать загадочный манускрипт. Ничего не получалось, хотя к решению этой неожиданной проблемы привлекались самые лучшие умы и прилагались самые значительные усилия.

Излишне говорить, что в надежде отыскать хоть какую-то подсказку были тщательно проверены все доступные труды его бывшего хранителя Якоба Энгелара. Однако, и там старательные поиски не увенчались успехом. Чудаковатый звездочет, который, несомненно, любил звезды больше, чем людей, не оставил после себя ничего, что могло бы пролить хоть сколько-нибудь света на эту тайну, если не считать уже известного предсмертного письма, вызвавшего поначалу не меньшее недоумение, чем обнаруженный свиток. В нем Якоб, видимо, как раз и собирался рассказать обо всем, что ему было известно, но закончить начатое, к сожалению, не успел, — а как верно подметил один его биограф, чего не сделано при жизни, уже не будет сделано никогда.

Непреодолимые преграды в изучении текстов, содержащихся в свитке, начинались уже с самого способа, каким они были записаны. Его столь возмутительная простота и одновременно пугающая сложность заключалась в том, что рукописные строки протекали не только в соответствии с западным и восточным канонами письма, то есть слева направо и наоборот, но еще и так, когда одно начертано поверх другого, будто разными мазками, как расписывают холст! При этом — наслаиваясь, как попало: и вдоль, и поперек, и наискось пергамента, без соблюдения каких-либо общепринятых правил и норм. Делалось ли это для того, чтобы втиснуть в ограниченный своими небольшими размерами свиток как можно больше мыслей или чтобы намеренно запутать тех, кому они не предназначались, до конца не ясно. Как бы то ни было, за минувшие столетия подобных текстовых слоев образовалось так много, что теперь разобраться в этом хитросплетении букв из всех известных в мире алфавитов оказалось чрезвычайно трудно. Каждое слово приходилось извлекать по отдельности, а затем примерять к остальным, чтобы угадать их очередность и общий порядок, от чего всякое новое толкование свитка неизбежно отличалось от предшествующих.

Вероятно, именно об этом поразительном факте упоминалось в скандально известном «Альманахе подслушанных бесед«Альманахе подслушанных бесед»[3]— в том месте, где некий знатный образованный фламандец, приглашенный ко двору Людовика XIV на званный ужин, называл Брюггский свиток таким же чудным и невообразимым, как поданные угощения, поскольку, «пробуя очередное блюдо, тотчас забываешь, каким был вкус у предыдущего». Неподалеку можно встретить и другое интересное сравнение, (предположительно сделанное неизвестной придворной дамой), согласно которому чтение свитка мало чем отличается от искусства плетения бисером, потому что «драгоценные россыпи разгаданных слов будто нанизываются одно за другим на душевные нити того, кто смог их прочесть».

Столь явная неопределенность, разумеется, служила поводом для всевозможных домыслов и заблуждений. Не зря ведь Ириней Лионский[4]в свое время говорил, что «заблуждение не показывается одно само по себе, чтоб, явившись в своей наготе оно не обличило само себя, но, хитро нарядившись в заманчивую одежду оно достигает того, что по своему внешнему виду для неопытных кажется истиннее самой истины». Поэтому неудивительно, что некоторые чересчур увлеченные толкователи находили в рукописи даже то, чего в ней не было и в помине.

К ним относился, например, один печально известный аптекарь из Бремена. То ли по дьявольскому наущению, то ли по какому-то роковому недоразумению, он умудрился вычитать в ней рецептуру новых, никем неведомых лекарств, в том числе и от пока несуществующих болезней. Надеясь с помощью них привлечь еще больше страждущих в свою аптеку, он начал с того, что приготовил из корней цикуты, ртути и лягушачьей желчи некую микстуру, названную им как elixir omnisanans[5]. Будучи принятой внутрь, она без промедления должна была исцелять параличи, подагру и черную меланхолию, а за одно облегчать желудочные колики и зубную боль. Но, как, должно быть, уже догадался читатель, этому столь многообещающему «эликсиру» не суждено было стать панацеей. Первый же больной, испытавший на себе злополучное средство, скоропостижно скончался, а его разгневанные родственники, не теряя времени на судебные разбирательства, той же ночью подожгли аптеку, в которой сгорели не только все труды честолюбивого безумца, но, увы, и он сам. Свиток же уцелел лишь по счастливой случайности.

Также вспоминается история об уже давно почившем иеромонахе отце Элпидии (все еще почитаемом в одном из греческих монастырей), которому на склоне лет открылось в манускрипте Третье послание к Коринфянам, якобы написанное тем же автором, что и первых двух, то есть апостолом Павлом. Однако, как здраво рассудили в Церковном Синоде, такого попросту не могло произойти. И дабы не плодить ненужных разногласий, благая весть о том знаменательном событии так и не покинула храмовых стен. Что же касается послания, собственноручно переписанного блаженным старцем, то оно по понятным причинам не сохранилось.

Похожая участь едва не постигла и другое спорное религиозное сочинение, которое, как полагают, тоже появилось на свет под влиянием Брюггского свитка, — так называемый Testimonium Sancti Simplicii(«Свидетельство святого Симплиция»[6]). Его авторство приписывают одноименному монаху из картезианского монастыря в Пизе, которого с юности одолевали разного рода видения и голоса. Например, однажды во время праздничной трапезы в честь рождества Христова он явственно узрел в своей тарелке лик Спасителя и тотчас так громко возопил от охватившей его безмерной радости, что привел всю братию в сильнейшее смятение. Да только сколько бы изумленные монахи не вертели потом в руках его тарелку, больше никому не удалось разглядеть в ней ничего кроме остатков чечевичной похлебки.

В другой раз, по его словам, (которые, конечно же, дошли до самого префекта), не иначе как сам Архангел, вострубив словно многие громы, сошел с небес, чтобы лично встретиться с ним, но Симплиций незадолго до этого отлучился по большой нужде и оттого не смог в сей же миг предстать перед его лучезарными, но строгими очами. Никто не любит ждать, поэтому, когда Симплиций, наспех заправляя исподнее, выскочил наконец из отхожего места, никакого Архангела там уже, разумеется, не было.

Долго в монастыре гадали, для какого же поручения, будь это правдой, мог понадобиться молодой послушник, пока однажды на ночлег не напросился какой-то заблудившийся посыльный. За поздним ужином он сам, не дожидаясь расспросов, избавил любопытствующих от нетерпения, когда поведал им о своих бесконечных мытарствах, и заодно — о пресловутом свитке, якобы адресованном некой важной особе. На потеху он приправил свой рассказ изрядной долей вымысла, чем, несомненно, сильно взволновал доверчивого как дитя Симплиция. Тот упросил шутника одолжить ему свиток до утра, и, не теряя времени, сразу же углубился в его изучение. Ночью Симплиций не сомкнул глаз, изо всех сил стараясь вникнуть в неразборчивые буквы. На рассвете посыльный забрал обратно свиток и отправился своей дорогой, а Симплиций, пребывая в чуднóм расположении духа, вновь уединился в келье.

Одному богу известно, что творилось там за закрытой дверью. Да только через три дня он вышел оттуда чуть живой, бледный как полотно, с головы до ног перепачканный чернилами, с безумными глазами и дрожащими руками, в которых нес большую кипу исписанной бумаги. Как вскоре выяснилось, в царствии небесном, судя по всему, не отказались от первоначальных намерений. Похоже, что к Симплицию заново отправили крылатого посланника, чтоб все же донести до праведников давно назревшие поправки в пророчество о грядущих временах и судьбах человечества, и, надо полагать, что в этот раз с его стороны было проявлено значительно больше терпения и настойчивости, чем в прошлый.

Дотоле тихую и мирную общину вновь охватили волнения. У многих ожидаемо закрались сомнения в правдивости столь невероятной истории, несмотря на клятвенные заверения послушника, что именно так все и произошло. Одни были уверены в том, что он попросту переусердствовал в посте и молитвах, и потому ничем не подтвержденные «свидетельства» — не более чем плод его воспаленного воображения; другие же видели в них коварные происки Сатаны, ведь не для того ли он увлек наивного Симплиция тем злокозненным свитком, который без подсказки дьявола нельзя было ни прочесть, ни тем более выучить наизусть, — чтобы привнести очередную смуту в души верующих? А если даже и нет, то все равно остается неясным, для чего вообще понадобилось повторять то, что уже и так во всех подробностях описал Иоанн Богослов в новозаветном Откровении, пусть и с некоторыми существенными отличиями.

Споры разгорелись нешуточные, и слухи о них вполне могли бы докатиться до Рима. Поэтому, чтобы в корне пресечь любые препирательства, новоиспеченное «откровение господне» в полном соответствии с пророчеством[7]сразу же признали ересью, хотя уничтожить его все-таки не решились. За несколько веков в духовной обители, где главным почиталось «усердно искать, скоро найти и обрести Господа Бога, придя таким образом к совершенной любви», видели не мало чудес, так что «Свидетельство святого Симплиция», (автора которого, кстати говоря, так и не причислили к лику святых!), просто убрали подальше, чтоб он случайно не попал под бдительное око инквизиции, благодаря чему рукопись сохранилась до наших дней практически в неизменном виде.

Конечно же, эти и прочие подобные им заблуждения возникали лишь потому, что у Брюггского свитка по-прежнему не было ни одного перевода, заслуживающего доверия. Мало того, со временем он стал обрастать, как мертвое дерево мхом, совершенно нелепыми домыслами. Самый распространенный гласил, что в основе манускрипта, который якобы можно было понять только с помощью знаков Зодиака, лежит астрология. Другой заключался в том, что все его прошлые обладатели являлись членами некой оккультной секты, где совершались запрещенные ритуалы и оргии, о чем и повествовал таинственный пергамент. Некоторые полагали, что в нем описаны мистические видения, вызванные не то религиозным экстазом, не то употреблением каких-то дурманящих грибов или растений, а кое-кто и вовсе был совершенно уверен в том, что это лишь искусная подделка, созданная озорными студентами, чтобы одурачить ученый мир. Кроме того, упоминались магические превращения, Каббала, метафизика, колдовские заклятия и даже безумие. Но ни одно из предложенных объяснений не выглядело достаточно убедительным. Иначе говоря, загадка Брюггского свитка оказалась такой же крепкой, как тот дубовый сундук, в котором он был найден.

Судя по числу встречающихся алфавитов и разновидностей их начертания, не вызывали сомнений лишь два очевидных постулата. Первый сводился к тому, что свиток состоял из множества отдельных сочинений, неравных по объему и содержанию; второй — что его наполняли, словно хрупкий, но вместительный сосуд, разные люди и в разное время. Все остальное, что лежит вне этой узкой области согласия, запутано и противоречиво.

Вероятно, поэтому великий немецкий мыслитель Готфрид Вильгельм Лейбниц[8], который, несомненно, должен был знать о существующей проблеме, не только ничего о ней не говорит, но и никак не раскрывает причину своего молчания. Какого-либо верного истолкования свитка, согласно Лейбницу, нет. Это загадка, ключ к которой до сих пор не найден. И Лейбниц с разумной осторожностью ничего не добавляет, кроме цитаты одного малоизвестного французского математика XV века, который в свое время отказался решать некую задачу, сказав, что «это слишком сложно для моего понимания, поэтому я промолчу».