А сынок твой одурелый Рыскал все по свету, Смотришь: нет его день целый Да и к ночи нету.
Бедной матери не спится; Слез полна подушка: «Мало ль может что случиться? — Думает старушка. — Страшен ворог неключимый В эдакую пору. Не попался ли родимый Лиходею – вору?
Не ограбили ли сына? Жив ли он, желанный?» Чу! Идет домой детина, Словно окаянный, —
Встрепан, бледен, смотрит дико, Волос в беспорядке, — Сам трясется весь… поди-ка: Верно в лихорадке!
Да, он болен, он расслаблен, Он ужален змеем, А пожалуй и ограблен — Только не злодеем,
А разбойницей – злодейкой, Резвою девчонкой, С черной бровью, с белой шейкой. С трелью речи звонкой.
Лишь закинула словечко — И поддела разом Из груди его сердечко, Из под шапки разум;
Всю в нем душу возмутила Дьявольским соблазном И домой его пустила В виде безобразном.
А сама… и горя мало! Жалости не крошки! Так и пляшет с кем попало, Только брызжут ножки.
Я ж лежу, горю и таю, Думаю: кончина! И за грудь себя хватаю — То – то дурачина! Мать горюет; слезы сжаты; Смотрит на больного, Говорит: «Напейся мяты Иль чайку грудного!» —
«Эх, родная! – отвечаю: — Что тут чай и мята, Где отрады я не чаю, Где душа измята?»
Чу! звонят. Гляжу: могила! И мой жребий понят. Лишь одна меня любила, Да и ту хоронят.
И замкнулася тоскою Жизнь моя блажная. Ты зовешь меня к покою. Подожди, родная!
Несколько строк о Крылове (При воздвигнутом ему памятнике)
Довольно и беглого взгляда: Воссел – вы узнали без слов — Средь зелени Летнего Сада Отлитый из бронзы Крылов, И, видимо, в думе глубок он, И чтоб то дума была — Подслушать навесился локон На умную складку чела. Разогнута книга; страницу Открыл себе дедушка наш, И ловко на льва и лисицу Намечен его карандаш. У ног баснописца во славе Рассыпан зверей его мир: Квартет в его полном составе, Ворона, добывшая сыр, И львы и болотные твари, Петух над жемчужным зерном, Мартышек лукавые хари, Барашки с пушистым руном. Не вся ль тут живность предстала Металлом себя облила И группами вкруг пьедестала К ногам чародея легла?
Вы помните, люди: меж вами Жил этот мастистый старик, Правдивых уроков словами И жизненным смыслом велик. Как меткий был взгляд его ясен! Какие он вам истины он Развертывал в образах басен, На притчи творцом умудрен! Умел же он истины эти В такие одежды облечь, Что разом смекали и дети, О чем ведет дедушка речь. Представил он матушке-Руси Рассказ про гусиных детей, И слушали глупые гуси — Потомки великих гусей. При басне его о соседе Сосед на соседа кивал, А притчу о Мишке-медведе С улыбкой сам Мишка читал. Приятно и всем безобидно Жил дедушка, правду рубя. Иной… да ведь это же стыдно Узнать в побасенке себя! И кто предъявил бы, что колки Намеки его на волков, Тот сам напросился бы в волки, Признался, что сам он таков. Он создал особое царство, Где умного деда перо Карало и злость и коварство, Венчая святое добро. То царство звериного рода: Все лев иль орел его царь, Какой-нибудь слон воевода, Плутовка-лиса – секретарь; Там жадная щука – исправник, А с парой поддельных ушей Всеобщий знакомец – наставник, И набран совет из мышей. Ведь, кажется, всё небылицы: С котлом так дружится горшок, И сшитый из старой тряпицы В великом почёте мешок; Там есть говорящие реки И в споре с ручьём водопад, И словно как мы – человеки — Там камни, пруды говорят. Кажись баснописец усвоил, Чего в нашем мире и нет; Подумаешь – старец построил Какой фантастический свет, А после, когда оглядишься, Захваченной деда стихом, И в бездну житейского толка Найдёшь в его складных речах: Увидишь двуногого волка с ягнёнком на двух же ногах: Там в перьях павлиньих по моде Воронья распущена спесь, А вот и осёл в огороде: «Здорово, приятель, ты здесь?» Увидишь тех в горьких утехах, А эту в почётной тоске: Беззубою белку в орехах И пляшущих рыб на песке, И взор наблюдателей встретит Там – рыльце в пушку, там – судью, Что дел не касаяся, метит На первое место в раю. Мы все в этих баснях; нам больно Признаться, но в хоть взаймы Крыловскую правду, невольно, Как вол здесь мычу я: «и мы!» Сам грешен я всем возвещаю: Нередко читая стихи, Друзей я котлом угощаю, Демьяновой страшной ухи.
Довольно и беглого взгляда: Воссел – вы узнали без слов — Средь зелени Летнего Сада Отлитый из бронзы Крылов, — И станут мелькать мимоходом Пред ликом певца своего С текущим в аллее народом Ходячие басни его: Пойдут в человеческих лицах Козлы, обезьяны в очках; Подъедут и львы в колесницах На скачущих бурно конях; Примчатся в каретах кукушки, Рогатые звери придут, На памятник деда лягушки, Вздуваясь, лорнет наведут, — И в Клодта живых изваяньях Увидят подобья свои, И в сладостных дам замечаньях Радастся: «mais oui, c'est joli» Порой подойдёт к великану И серый кафтан с бородой И скажет другому кафтану: «Митюха, сынишко ты мой Читает про Мишку, мартышку Давно уж, – понятлив, хоть мал: На память всю вызубрил книжку, Что этот старик написал». О, если б был в силах нагнуться Бессмертный народу в привет! О, если б мог хоть улыбнуться Задумчивый бронзовый дед! Нет, – тою ж всё думою полный Над группой звериных голов Зрим будет недвижный, безмолвный Из бронзы отлитый Крылов.
Вечер в саду
Солнце будто б с неохотой Свой прощальный мечет взгляд И червонной позолотой Обливает темный сад.
На скамейке я у стенки В созерцании сижу И игривые оттенки Пышной зелени слежу:
Там – висит густым развивом, Там – так женственно – нежна, Там – оранжевым отливом Отзывается она.
Аромат разлит сиренью, И меж дремлющих ветвей Свет заигрывает с тенью, Уступая место ей.
Что – то там – вдали – сквозь ветки Мне мелькнуло и потом Притаилось у беседки, В липах, в сумраке густом.
Что б такое это было — Я не знаю, но оно Так легко, воздушно, мило И, как снег, убелено.
Пронизав летучей струйкой Темный зелени покров, Стало там оно статуйкой, Изваянной из паров.
Напрягаю взор нескромный (Любопытство – спутник наш): Вот какой – то образ темный Быстро движется туда ж.
Сумрак гуще. Твердь одета Серых тучек в бахромы. То был, мнится, ангел света, А за ним шел ангел тьмы, —
И, где плотно листьев сетка Прижимается к стене, Скрыла встречу их беседка В ароматной глубине.
И стемнело все. Все виды В смуглых очерках дрожат, И внесла звезда Киприды Яркий луч свой в тихий сад.
Все какой – то веет тайной, И, как дева из окна, В прорезь тучки белокрайной Смотрит робкая луна,
И, как будто что ей видно, Что в соблазн облечено, Вдруг прижмурилась… ей стыдно — И задернула окно.
Чу! Там шорох, шопот, лепет… То колышутся листки. Чу! Какой – то слышен трепет… То ночные мотыльки.
Чу! Вздыхают… Вновь ошибка: Ветерок сквозит в саду. Чу! Лобзанье… Это рыбка Звонко плещется в пруду.
Все как будто что играет В этом мраке и потом Замирает, замирает В обаянии ночном, —
И потом – ни лист, ни ветка, Не качнется; ночь тиха; Сад спокоен – и беседка Там – вдали – темна, глуха.
Поэзия
Поэзия! Нет, – ты не чадо мира; Наш дольный мир родить тебя не мог: Среди пучин предвечного эфира В день творчества в тебя облекся бог:
Возникла ты до нашего начала, Ты в семенах хаоса началась, В великом ты «да будет» прозвучала И в дивном «бысть» всемирно разлилась, —
И взятому под божию опеку, Средь райских грез первых дней весны, Ты первому явилась человеку В лице небес, природы и жены.
От звездного нисшедшая чертога К жильцу земли, в младенческой тиши, Прямым была ты отраженьем бога В его очах и в зеркале души.
Готовую нашли тебя народы. Ты – лучший дар, алмаз в венце даров, Сладчайший звук в симфонии природы, Разыгранный оркестром всех миров.
Пал человек, но и в его паденьи Все с небом ты стоишь лицом к лицу: Созданья ты к создателю стремленье, Живой порыв творения к творцу.
Тобою полн, смотря на мир плачевный, На этот мир, подавленный грехом, Поэт и царь державно-псалмопевный, Гремел Давид пророческим стихом,
И таинством любви и искупленья Сказалась ты всем земнородным вновь, Когда омыть вину грехопаденья Должна была святого агнца кровь.
Внушала ты евангелистам строфы, Достойные учеников Христа, Когда на мир от высоты Голгофы Повеяло дыхание креста.
И в наши дни, Адама бедных внуков Будя сердца, чаруя взор и слух, Ты, водворясь в мир красок, форм и звуков, Из дольней тьмы их исторгаешь дух
И служишь им заветной с небом связью: В твоем огне художнику дано Лик божества писать цветною грязью И молнии кидать на полотно.
Скульптор, к твоей допущенный святыне, Вдруг восстает, могуществом дыша, — И в земляной бездушной глыбе, в глине И мраморе горит его душа.
Ты в зодчестве возносишь камень свода Под звездный свод – к властителю стихий И в светлый храм грядут толпы народа, Фронтон гласит: «Благословен грядый!»
Из уст певца течет, благовествуя, Как колокол гудящий, твой глагол, И царственно ты блещешь, торжествуя, Твой скипетр – мысль, а сердце – твой престол.
Порою ты безмолвствуешь в раздумьи, Когда кругом всемирный поднят шум; Порой в своем пифическом безумьи Ты видишь то, чего не видит ум.
На истину ты взором неподкупным Устремлена, но блеск ее лучей, Чтоб умягчить и нам явить доступным Для заспанных, болезненных очей,
Его дробишь в своей ты чудной призме И, радуги кидая с высоты, В своих мечтах, в бреду, в сомнамбулизме Возносишься до провоззренья ты.
Магнитный сон пройдет – и пробужденье Твое, поэт, печально и темно, И видишь ты свое произведенье, Не помня, как оно совершено.
И. А. Гончарову
И оснащен, и замыслами полный, Уже готов фрегат твой растолкнуть Седых морей дымящиеся волны И шар земной теченьем обогнуть.
Под бурями возмужествуй упрямо! Пусть вал визжит у мощного руля! Вот Азия – мир праотца Адама! Вот юная Колумбова земля!
И ты свершишь плавучие заезды В те древние и новые места, Где в небесах другие блещут звезды, Где свет лиет созвездие Креста
Поклон ему! Взгляни, как триумфатор, На сей трофей в хоругвях облаков, Пересеки и тропик и экватор — И отпируй сей праздник моряков!
И если бы тебе под небесами Неведомых антиподов пришлось Переверстаться с здешними друзьями Ногами в ноги, головами врозь,
То не роняй отрады помышленья, Что и вдали сердечный слышен глас, Что не одни лишь узы тяготенья Всемирного соединяют нас. Лети! – И что внушит тебе природа Тех чудных стран, – на пользу и добро Пусть передаст, в честь русского народа, Нам твой рассказ и славное перо! Прости! Вернись и живо и здорово В суровые приневские края, И радостно обнимут Гончарова И Майковы, и все его друзья.
Любительнице спокойствия
Ты говоришь – спокойствие дороже Тебе всего, всей прелести мирской, — И рад бы я быть вечно настороже, Чтоб охранять твой женственный покой, Чтобы неслись тревоги жизни мимо, А ты на них смотрела бы шутя, Меж сладких грез, легко, невозмутимо, Как милое, беспечное дитя. Когда толпа рушителей покоя Со всех сторон несносная шумит, Я, над твоим успокоеньем стоя, Мигал бы им: тс! Не шумите: спит. Но иногда чтоб цену лишь умножить Спокойствия в глазах твоих, – тебя Порой я сам желал бы потревожить, Хотя б навлек гнев твой на себя. Скажу: «Проснись! Мне хочется лазури: Дай мне на миг взглянуть тебе в глаза! Как ты спала? Не виделось ли бури Тебе в мечтах? Не снилась ли гроза? И не было неловко, душно, знойно Тебе во сне?» – И молвлю, миг спустя: «Ну, бог с тобой, мой ангел, спи спокойно! Усни опять, прелестное дитя!»
Dahin
Была пора: я был безумно – молод, И пыл страстей мне сердце разжигал; Когда подчас суровый зимний холод От севера мне в душу проникал, — Я думал: есть блаженный юг на свете, Край светлых гор и золотых долин, И радостно твердил я вместе с Гете: Dahin, dahin! Бывало, я близ девы – чародейки Горел, немел, не находя речей, И между тем как ниже белой шейки Не смел склонить застенчивых очей, — Фантазии невольным увлеченьем Смирения нарушив строгий чин, Я залетал живым воображеньем Dahin, dahin! Моя мечта всех благ житейских выше Казалась мне в бреду минувших дней; Я громко пел, а там – все тиши, тише, Я жил тепло, а там – все холодней, И, наконец, все в вечность укатилось, Упало в прах с заоблачных вершин, И, наконец, все это провалилось Dahin, dahin! Исчезло все; не стало прежней прыти. Вокруг меня за счастием все бегут, Стремятся в даль я говорю: идите! А я уж рад хоть бы остаться тут — Страдать, но жить… А тут уж над страдальцем С косой скелет – всемирный властелин — Костлявый мне указывает пальцем Dahin, dahin!
День и две ночи
Днем небо так ярко: смотрел бы, да больно; Поднимешь лишь к солнцу взор грешных очей — Слезятся и слепнут глаза, и невольно Склоняешь зеницы на землю скорей К окрашенным легким рассеянным светом И дольнею тенью облитым предметам. Вещественность жизни пред нами тогда Вполне выступает – ее череда! Кипят прозаических дел обороты; Тут счеты, расчеты, заботы, работы;
От ясного неба наш взор отвращен, И день наш труду и земле посвящен. Когда же корона дневного убранства С чела утомленного неба снята, И ночь наступает, и чаша пространства Лишь матовым светом луны налита, — Тогда, бледно-палевой дымкой одеты, Нам в мягких оттенках земные предметы Рисуются легче; нам глаз не губя, Луна позволяет смотреть на себя, И небо, сронив огневые уборы, Для взоров доступно, – и мечутся взоры И плавают в неге меж светом и мглой, Меж дремлющим небом и сонной землей; И небо и землю кругом облетая, Сопутствует взорам мечта золотая — Фантазии легкой крылатая дочь: Ей пища – прозрачная лунная ночь. Порою же ночи безлунная бездна Над миром простерта и густо темна. Вдруг на небо взглянешь: оно многозвездно, А взоры преклонишь: оно многозвездно, Дол тонет во мраке: – невольно вниманье Стремится туда лишь, откуда сиянье Исходит, туда – в лучезарную даль… С землей я расстался – и, право, не жаль: Мой мир, став пятном в звездно – пламенной раме, Блестящими мне заменился мирами; Со мною глаз на глаз вселенная здесь, И, мнится, с землею тут в небе я весь, Я сам себе вижусь лишь черною тенью, Стал мыслью единой, – и жадному зренью Насквозь отверзается этот чертог, Где в огненных буквах начертано: бог.