Владимир Пайлодзе Лесной посох

Глава 2. Привет из XXI века.

Бежать, обессилевшая от дикого страха и долгого пути молодежь уже физически не могла — ноги у них подкашивались, дыхалка сорвалась. Тяжелые мокрые поршни из сыромятной кожи прилипли к ногам, превращаясь в неудобные сапоги-тапки. Каждый шаг давался с невероятным усилием, словно они тащили на себе тонны груза. Но мы задали максимально возможный в этих условиях темп, стараясь не отставать. Быстрым, размашистым, командирским шагом мы направились обратно, вглубь векового бора. Ветер гнал сквозь чащу холодный запах хвои, смоченной росой и пропитанного гнилью. Деревья-великаны, словно мрачные стражи времени, неумолимо сжимали проход своими разросшимися корнями и ветвями, отбрасывая длинные тени на мокрый мох.

По дороге, стараясь держать ровный ритм и не сбивать дыхание, я аккуратно короткими фразами расспрашивал своих спутников. Голос мой звучал спокойно, но внутри затаилась стальная тревога: каждый их ответ был кирпичиком в стене, которую мы строим против неизвестности. Выяснилось, что девушку зовут Чаяна — имя звучало хрупко и мелодично на этом жестком языке, словно лепесток цветка. Мой загадочный внутренний толмач привязанный к посоху тут же услужливо подбросил в сознание ментальную справку: на местном архаичном наречии это означало «долгожданная». Как ирония судьбы: долгожданный спаситель или обреченный призрак им выпал ввиде меня? Мальчишку же звали Тихомиром — и это имя говорило само за себя. Паренек, несмотря на пережитый ужас молчал, сжав зубы до боли в деснах. Он упрямо старался поспевать за моими тяжелыми берцами, но его худощавые ноги с каждой секундой все больше отставали. Он дышал прерывисто, его живот поднимался и опускался рваными толчками.

Село, из которого они бежали в таком диком отчаянии, по здешним средневековым меркам считалось не маленьким — целых пятнадцать дворов, обнесенных общим наспех сбитым деревянным частоколом. Бревна были сырыми, не проконопаченными дегтем; воздух вокруг них пах кислым смолистым запахом, смешанным с гнилью. На ходу стараясь не сбивать дыхание Чаяна поведала мне горькую историю своих сородичей. Её голос дрожал, пересыхал в горле от слез и страха.

Оказалось, в этих глухих дебрях укрывались одни из последних уцелевших семей гордого племени древлян. Большая часть их некогда великого и воинственного народа давно покинула родные лесистые земли, инстинктивно спасаясь от кровавой ярости киевской княгини. Ольга, мстя за лютую смерть своего мужа Игоря огнем и мечом прошлась по древлянским погостам, безжалостно выжигая города и веси до самого основания. Тех кто не успел сбежать на запад к германцам или скрыться в самых непроходимых топких чащобах, киевские дружины убивали на месте или пачками продавали в рабство на невольничьих рынках за море. Из-за этой нескончаемой безжалостной резни взрослых боеспособных мужчин у них в роду практически не осталось — только калеки, женщины да дети.

Я слушал её рассказ сжимая челюсти. История древлян была не просто хроникой событий, это был приговор целому народу — народному геноциду. В голове у меня прокручивалась карта тех времен: Ольга Святая, княгиня киевская. Её месть была несправедлива и жестока, но в военном деле она действовала с холодной эффективностью. Я помнил уроки истории из двадцать первого века, но здесь они приобретали жуткую осязаемость.

Степные хищники — печенеги — забрели в эти глубокие лесные дебри абсолютно случайно. Чаяна божилась, что отыскать дорогу к их затерянному среди болот поселению чужаку почти невозможно, но этот конный отряд, судя по всему, попросту дезориентировался и заблудился в буреломе. Наткнувшись в чаще на едва заметную звериную тропку, степняки пошли по ней, как гончие по следу, и уперлись аккурат в деревянные ворота.

Единственное, что спасло древлян от мгновенной и поголовной резни — дозорные успели вовремя заметить чужаков и с треском захлопнуть тяжелые дубовые створки. Печенегов пришло около полусотни сабель — это была целая рота по меркам моего времени. Едва выскочив из лесной тени к стенам, кочевники не стали с ходу лезть на бревна, а принялись плотно осыпать поселение стрелами из своих тугих композитных луков. Первая же пущенная стрела нашла цель: старого деда Храбра присматривавшего за засовами ворот, убили наповал — каленая сталь пробила горло стоило его седой голове показаться над тыном на секунду. Поняв что дело дрянь и стены долго не продержатся бабы спешно снарядили Чаяну в дорогу — бежать через потайной лаз у реки за призрачной подмогой к соседям. А испуганного Тихомира она подобрала уже в лесу: малец от ужаса забился в колючие кусты неподалеку, и девушка резонно побоялась оставлять его одного на растерзание рыщущим по округе конным разъездам.

Примерно за час этой изнурительной на пределе сил подростков спортивной ходьбы, мы наконец подобрались к опушке выходящей на окраину села. Воздух здесь уже отчетливо горчил дымом, доносился протяжный бабий плач и чужой гортанный говор. Звуки смешивались в какофонический хор отчаяния и хищного веселья.

Степняков действительно оказалось около полусотни — полноценный кавалерийский взвод по меркам моего времени, но без тяжелого вооружения и дисциплины. Они вольготно, кучно расположились на поляне прямо перед частоколом, громко перекрикиваясь, гогоча и методично осыпая тын градом стрел. По их довольным, лоснящимся рожам было сразу понятно: для них эта осада беззащитной веси — чистой воды развлечение и легкая добыча. Редкие, неумелые стрелы, летящие в ответ со стороны деревни из детских или старых луков, мародеров только веселили. При этом рисковать своими верными конями они не собирались — кочевники предусмотрительно стреножили табун у самого дальнего края поля, под защитой вековых, раскидистых деревьев, оставив там лишь пару часовых.

Чаяна, испуганно вытягивая шею из-за моего плеча и дрожа всем телом, прошептала мне на ухо, что тати просто тянут время. Они ждут, пока их товарищи в чаще свяжут из березовых жердей первые штурмовые лестницы, чтобы разом хлынуть через забор.

В моей голове мгновенно развернулась привычная трехмерная карта боя тактическая модель нарисовалась в воздухе невидимой чернилами. Пятьдесят человек против пятнадцати дворов и женщин с детьми. Кучность высокая, кони в стороне от линии огня — значит мобильная часть противника недоступна для немедленного уничтожения. Тактическое преимущество полностью на моей стороне пока работает фактор внезапности и подавленность противника. Я медленно опустился на одно колено утаптывая мох тяжелым берцем и аккуратно снял с плеча снайперскую винтовку СВД. Оружие было тяжелым, холодным и надежным — в отличие от хлипких стрел печенегов.

— Так, молодежь, — тихо, одними губами скомандовал я, не оборачиваясь. — Ложись в траву и не отсвечивай. Что бы ни произошло, какие бы громы ни загремели — лежать смирно и носа не показывать. Поняли?

Чаяна и Тихомир испуганно закивали, едва не вжались лицом в холодную землю округлив глаза. Они боялись моего взгляда, как огня или яростного зверя.

Я прислонил винтовку к поваленному стволу создавая идеальный упор мягко снял защитный чехол с оптического прицела ПСО-1 и прильнул глазом к резиновому наглазнику. В окуляре мира сузилась до размера монетки, а в перекрестии прицельной сетки отчетливо проявилось широкое скуластое лицо печенега в грязном кожаном малахае, который что-то орал своим людям размахивая кривой саблей. Похоже местный бугор, командир отряда, его глаза горели злым огнем предсмертной ярости.

Пальцы в тактической перчатке мягко легли на спусковой крючок. Внутренний интендант предсмертно пискнул подсчитывая дефицитные патроны калибра 7,62 но я приказал ему заткнуться. Первый выстрел должен быть идеальным шоковым Чтобы эта степная сволочь сразу поняла: в этих лесах они больше не хищники. Они — дичь которую собирают по зернышку, пока она еще жива и способна к сопротивлению.

Повернувшись к своим притихшим замершим от ужаса спутникам я коротко жестко бросил:

— Из леса ни шагу. Дышать через раз.

После чего я привычным движением поправил лямки тяжелой разгрузки, проверил баланс оружия и уверенно во весь рост шагнул из тени подлеска на открытое залитое солнцем поле. Я пошел прямиком на нападавших мерно втаптывая берцами сочную прибрежную траву. С каждым шагом звук шагов становился отчетливее, эхом разносясь по лесу.

Меня заметили далеко не сразу — маскировочные лоскуты кикиморы до последнего размывали силуэт на фоне опушки. Степняки всполошились лишь тогда, когда между мной и полусотней конных лучников осталось каких-то семьдесят метров — идеальная дистанция для кинжального огня.

Над поляной возникла короткая, звенящая, почти осязаемая пауза. Кочевники ошарашено, разинув рты, разглядывали двигавшееся на них странное, мохнатое зеленое чудовище, закованное в угловатую броню. Наконец один из них — судя по дорогому, отороченному лисьим мехом малахаю и уверенным повадкам, местный десятник — что-то гортанно, яростно гаркнул своим людям. Мой внутренний ментальный переводчик лениво, с задержкой в долю секунды адаптировал чужую речь:

«Я лично отрежу башку этому лесному духу!» — и степняк слитным, хищным движением вскинул лук, до отказа натянул тетиву и выпустил стрелу.

И вот тут реальность Древней Руси круто, неестественно изменила свой привычный ход. Окружающий мир будто погрузился в плотный прозрачный кисель. Выпущенная стрела летела ко мне в каком-то невероятном, гротескно замедленном воспроизведении, лениво прокручиваясь в воздухе оперением и едва заметно колеблясь стальным наконечником. Я совершенно спокойно, без суеты опустил деревянный посох на примятую траву у своих ног, сделал плавный, ленивый шаг в сторону с траектории полета и левой рукой, затянутой в тактическую перчатку, мягко, словно на курсантской тренировке, поймал летящее древко у самого острия.

В ту же микросекунду невидимый режиссер реальности с размаху нажал на кнопку «play». Время запустилось вновь с привычной, оглушительной скоростью. Печенеги удивленно, глупо захлопали глазами, совершенно не понимая, куда в одно мгновение делся их смертоносный снаряд. Я же небрежно, с легким, издевательским зевком отбросил пойманную стрелу в сторону и поудобнее, по-пулеметному перехватил тяжелую рукоять своего «Печенега».

Из сгрудившейся, зашумевшей толпы кочевников у частокола вышли трое или четверо самых ретивых воинов. На ходу вытягивая из кожаных колчанов новые стрелы, они начали неспешно готовиться к залпу, собираясь разом нашпиговать железом наглого одиночку. Не знаю, как другим, а мне с моих военных кампаний, сожженных бэтээров и непроглядной грязи, очень не нравилось, когда меня выбирали в качестве беззащитной мишени. У меня на этот счет имелись твердые, выжженные в подкорке принципы.

Модернизированный пулемет Калашникова зло, хрипло и оглушительно высказал кочевникам мое крайнее неудовольствие. Очередь пошла плотно, веером, слева направо, как учили на полигонах. Раскатистый, громоподобный грохот тяжелого калибра 7,62 разорвал девственную тишину десятого века в мелкие клочья, выплевывая в степные рожи тонны моего накопленного за долгие годы негодования, вместе со свинцом, пламенем и едкими пороховыми газами. Оружие XXI века работало безупречно, сокрушительно перемалывая кости, кожаные доспехи и щиты.

Когда сизый дым над примятой травой немного рассеялся, желающих высказаться против моего командирского недовольства в радиусе пятидесяти метров как-то резко и кардинально не осталось. Наземная группа противника была фактически помножена на ноль за несколько секунд. Поляна перед тыном превратилась в багровое месиво, от которого веяло жутким запахом раскаленного мяса и гари.

Чуть в стороне, у самого среза леса, замерла последняя четверка кочевников — как раз те, что тащили из чащи свежесвязанные березовые лестницы для штурма. Они стояли как вкопанные, выпучив глаза и тяжело дыша, переводя дикий, парализованный ужасом взгляд со скошенного в фарш передового отряда на меня. Я аккуратно, с тихим щелчком опустил пулемет на металлические сошки прямо в грязь, перехватил висевшую на трехточечном ремне снайперскую винтовку СВД и дружески, по-командирски помахал оцепеневшим парням свободной рукой.

К моему искреннему сожалению, международный армейский жест мира эти степные деятели истолковали в корне превратно. Бросив свои березовые лестницы прямо в грязь, выжившие печенеги с дикими, гортанными воплями ломанулись обратно в спасительную зеленую чащу. До спасительной опушки им оставалось отмахать каких-то метров пятьдесят, но страх перед «лесным духом» был сильнее жажды мести.

«Не бегай от снайпера — умрешь уставшим», — цинично вспомнил я старую, проверенную временем армейскую мудрость.

Я плавно, на полувыдохе вскинул приклад СВД к плечу, поймал в сетку прицела ПСО-1 спину первого беглеца и мягко нажал на спуск. Винтовка Драгунова звонко, хлестко огласила окрестности четыре раза подряд, выплевывая гильзы в примятую осоку. До леса не добежал никто. Тяжелая армейская пуля с термоупрочненным сердечником, как известно, летит гораздо быстрее и точнее самого испуганного человека.

И только когда над залитым кровью полем воцарилась гробовая, мертвая тишина, пахнущая пороховой гарью, озоном и свежей кровью, в мою голову запоздало постучалась ленивая, глупая мысль:

«А если бы здесь, в чужом мире с другими законами, современное пороховое оружие вообще не сработало? Если бы капсюль не детонировал?»

Впрочем, мысль как пришла, так и ушла, не задерживаясь. Работает — и ладно. Чего зря философию на пустом месте разводить. Война ошибок не прощает.

Я закинул винтовку за спину, подхватил посох вместе с потяжелевшим пулеметом и размеренным шагом направился обратно к опушке леса. Проходя мимо намертво застывших в кустах, напуганных до икоты подростков, я остановился и мягко, по-отечески потрепал Тихомира по вихрастой, пыльной голове. Напоследок, глядя на их круглые от шока и благоговения глаза, негромко произнес:

— Всё, что с этих деятелей на поле поснимаете — ценное оружие, коней, доспехи — забирайте себе и тащите в весь. Счастливо оставаться, молодежь. Передайте старшим, что Лес сегодня добрый.

И легкой, пружинящей, почти невесомой трусцой я направился к месту нашей первой встречи у извилистой реки. Собственное тело невероятно, до щенячьего восторга радовало: бежалось удивительно легко, дыхание не сбивалось, сердце работало как новые швейцарские часы, а в коленях и суставах не было ни малейшего намека на былую свинцовую тяжесть. Тот путь через бурелом, который мы с ребятами лениво преодолели за час, я в одиночку отмахал всего за двадцать минут. И при этом — никакой одышки, хрипов в легких или капли пота на лбу. Настоящее чудо.

Я вышел к пологому берегу речушки, внимательно оглядел пустынные окрестности на предмет засады, повернулся спиной к хрустальной воде и с силой вогнал острый конец посоха в грунт. Реальность привычно, беззвучно мигнула, перед глазами поплыли серые круги, и передо мной соткался мой родной, заваленный маскировочными сетями лагерь двадцать первого века. На глаз я быстро прикинул тактический радиус действия этой штуки — пространственный портал открывался ровно в тридцати метрах с каждой стороны от артефакта, образуя идеальную полусферу. Мысленно вздохнув от избытка эмоций, я перешагнул невидимую границу и вернулся в свое суровое время.

Всю следующую неделю я безвылазно, от рассвета до заката посвятил упорному собирательству и приведению в порядок своих военных «находок». Я чистил стволы, смазывал затворы, сортировал патроны по цинкам и калибрам, укладывал гранаты. Мой подземный схрон буквально ломился от отборного армейского железа — здесь пахло маслом, металлом и старой техникой. Однако время от времени, отрываясь от работы, я подолгу задерживал взгляд на стоящем в углу деревянном посохе. Внутри всё буквально подзуживало, горело и чесалось — непреодолимо, до зубовного скрежета хотелось вернуться обратно в тот чистый, первозданный, суровый мир десятого века, где тебя искренне принимают за Лесного Хозяина, а твои принципы имеют реальный вес.

Но сначала нужно было съездить в цивилизацию, в Киев. Во-первых, банально закупить долгохранящиеся продукты: тушенку коробками, мешки с крупами, солью и сахаром — то, без чего не построить ни одну базу. А во-вторых К моему собственному стремительно изменившемуся самочувствию, исчезнувшим шрамам и внезапно помолодевшему до кондиций тридцатилетнего парня телу накопилось слишком много вопросов. Ответы на эти медицинские загадки стоило поискать в современных клиниках, пока у меня еще был доступ к технологиям двадцать первого столетия.

Это пилотные главы данного романа, жду ваши комментарии.

"Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!"

Глава 3. Возвращение в Киев.

В Киев я вернулся скрытно, налегке, стараясь не привлекать внимания патрулей и камер наружного наблюдения. Добрался до своей городской квартиры, запер за собой массивную стальную дверь на все три оборота тяжелого засова и первым делом с непередаваемым блаженством залез в горячую ванну. Нужно было смыть с себя едкую дорожную пыль, копоть недавнего боя и остатки липкой полесской грязи, намертво въевшейся в поры за время лесных марш-бросков.

Прилично распарившись в кипятке, я выбрался наружу, вооружился станком и начисто, до синевы сбрил густую, отросшую в лесах бороду. Когда мыльная пена была полностью смыта проточной водой, я поднял глаза и буквально замер перед запотевшим стеклом. Из глубины зеркальной амальгамы на меня смотрел я — и в то же время совершенно незнакомый, чужой человек.

Отражение показывало меня самого, но образца моих двадцати восьми лет — парня на самом пике физической формы и выносливости. Кожа на лице полностью разгладилась, бесследно исчезли глубокие возрастные морщины у глаз и на лбу, взгляд стал неестественно резким, цепким и кристально чистым. Вот только волосы на голове оставались абсолютно, кипенно-седыми — к слову, сбритая в раковину щетина тоже была белой как лунь. Этот резкий, пугающий контраст молодого, хищного лица и благородной, мертвой проседи выглядел завораживающе и жутко одновременно. Словно время решило сыграть со мной в орлянку, вернув силу мышц, но оставив след прожитых лет на волосах.

Собственная фигура под каплями воды тоже претерпела колоссальные, анатомические изменения. Мышцы обрели четкие, литые, сухие очертания, плечи заметно раздались вширь, грудная клетка налилась силой. Пропал даже малейший намек на возрастной, пивной животик — хотя я и в свои пятьдесят пять старался жестко держать себя в тонусе, но сейчас на животе приятно и рельефно проступили жесткие, стальные кубики пресса. Былая хромота, ноющие на погоду суставы и тяжесть в позвоночнике исчезли без следа, будто их никогда и не было. Тело звенело, как натянутая струна.

«Да уж, в таком виде на улицу при дневном свете соваться точно нельзя», — хмуро подумал я, разглядывая себя в упор и вытираясь жестким полотенцем.

Старые знакомые и сослуживцы, если встретят случайно на проспекте, просто не поймут. Решат, что я окончательно сошел с ума, инсценировал свою смерть или сделал тонну дорогущих пластических операций где-нибудь за границей. Да и на цветной фотографии в моем паспорте я выглядел как потрепанный жизнью, седой пятидесятитрехлетний мужик с тяжелым взглядом, а не этот молодой спецназовец на пике формы. А если с такими биологическими метаморфозами прийти в обычную гражданскую поликлинику к местным эскулапам — пиши пропало. Меня со всеми моими анализами сразу, без шума закроют в какой-нибудь секретной ведомственной лаборатории в качестве подопытного кролика. Спецслужбы за такую сыворотку молодости перевернут всю страну.

Вывод из тактической обстановки напрашивался только один: придется провести неделю-другую в четырех стенах, наглухо задернув шторы и не высовывая носа на улицу, чтобы хотя бы снова немного зарасти нормальной мужской щетиной. А пока следовало срочно обратиться к тому единственному человеку, кому я в этой жизни доверял как самому себе.

Я прошел в комнату, взял со стола смартфон и набрал наизусть знакомый номер старого друга. Мы с ним прошли не одну чеченскую кампанию, делили последний сухпай под обстрелами и выгрызали жизнь зубами. Он был полевым военным медиком от Бога — хирургом с золотыми руками и железными нервами. Даже не сосчитать, сколько наших ребят он за эти годы буквально вытянул с того света после тяжелейших, казалось бы, смертельных ранений. Если кто-то и мог разобраться в чертовщине с моим ДНК без лишних вопросов и доносов «куда надо» — то только он.

— Слушаю! — раздался в динамике смартфона хрипловатый, уверенный голос, который я узнал бы из миллиона. Голос человека, который под огнем сохранял абсолютное, ледяное спокойствие.