Владимир Пайлодзе Лесной посох

Глава 1. Лесной Хозяин.

Вокруг снова наступила та самая, родная тишина векового леса. Сегодня он был еще более угрюм и безжалостен, словно живой организм, готовый отвергнуть любой незнакомый предмет. Над головой нависла глухая, серая стена небес — небо было набрякшее от влаги и хмурых туч, обещающее дождь в любую секунду. Деревья здесь выросли не ради красоты, а как живые щиты: огромные ели-долгожители сплетали свои кроны так плотно, что даже в полдень внизу царил тяжелый, давящий зеленоватый полумрак. Воздух был густым и едким, пахло смолой, прелой листвой и чем-то древним — запахом времени, которое здесь остановилось.

Ноги утопали в бесконечном ковре из мокрого мха и прелой хвои. Каждый шаг превращался в борьбу за право существовать: мох был липким, как слизь, а хвоя — острой и колючей. Она глушила любой звук человеческой поступи, превращая присутствие живого существа в едва уловимый шорох. Горелый, острый запах недавних боев — ванили и сгоревшего пороха — уже почти выветрился из этого места, уступив место привычным ароматам сырости грибного тлена и гниющей, разлагающейся древесины. Здесь пахло смертью старой смерти — той, что приходит не с выстрелом, а со временем.

Уже несколько недель я мерил шагами эти дикие, безрадостные заросли. После того как здесь отгремели ожесточенные, перемалывающие целые батальоны бои — выстрелы стояли такими плотными, что казалось: воздух сам сжимается от их грома — лес превратился в настоящий Клондайк для того, кто понимал ценность брошенного железа. Фронт откатился дальше на десятки километров, оставив после себя полосу отчуждения — мертвое пространство между линией обороны и тылом, где в спешке отступающие и наступающие войска побросали столько добра — техники, обмундирования, запаса продовольствия и боеприпасов, что при правильном подходе хватило бы на оснащение небольшой, но зубастой армии.

Одет я был по последнему слову суровой прифронтовой моды, позаимствованной у тех времен. Поверх тяжелого, пластинчатого бронежилета «Шкура дракона», плотно облегавшего торс и давившего на плечи привычной, удушающей тяжестью — он был словно вторая кожа после месяца дней носки без смены — колыхались маскировочные лоскуты халата «Кикимора». Черные, зеленые и бурые полосы грубой ткани превращали мой силуэт в бесформенную, размытую деталь лесного пейзажа — заметить меня среди папоротников было делом почти невозможным, я становился частью чащи. На ногах — проверенные сотнями километров грязи боевые берцы с глубоким протектором, намертво стянутые шнуровкой до самого верха; ремни были затянуты так, что кровь в пальцах почти остановилась циркуляция. Это нужно было уберечь голеностоп от зацепа в буреломе, где каждая ветка могла стать смертельной ловушкой.

Нагружен я был как тяжеловоз, как породистая, выносливая вьючная лошадь. Лямки сумок и ремень разгрузочного жилета врезались в плоть, оставляя красные борозды; суставы глухо постанывали на каждом подъеме, требуя невероятных усилий. Но сегодняшний улов приятно грел душу и заставлял игнорировать нарастающую физическую усталость.

Арсенал на мне висел такой, что любой патруль на блокпосту пришел бы в священный ужас. В руках, держа палец на скобе затвора, я бережно сжимал КМ-7,62 — модернизированный пулемет Калашникова. Он был готов в любую секунду огрызнуться длинной, глушащей лесные звуки очередью. На трехточечном тактическом ремне, мерно ударяя по бедру и покачиваясь с частотой шагов, качался его тяжелый собрат — пулемет «Печенег» с толстым, вороненым стволом. На груди, привычно упираясь магазином в ребра и вызывая постоянный дискомфорт при дыхании, устроилась снайперская винтовка СВД с оптикой, укутанной в мешковину от бликов. За спиной, глухо и как-то почти уютно постукивая друг о друга металлическими частями при каждом движении, висели два автомата АК-74 со сложенными прикладами. На поясе, в жестких пластиковых кобурах с клипсами на петлицах ремня, покоились два пистолета «Грач», а все свободные пазы разгрузочного жилета я до отказа забил наступательными гранатами, дымами и прочей смертоносной, но крайне полезной в хозяйстве мелочью.

Все магазины и пулеметные ленты были снаряжены под завязку, до характерного щелчка при захлопывании затвора. К моему огромному сожалению, найденные армейские деревянные цинки оказались вскрыты наспех — местными жителями или мародерами, топорами и пилками. Из-за этого патроны пришлось выгребать горстями из разбросанных коробок и распихивать буквально по всем карманам, подсумкам и даже в нагрудные бронежилет. Они глухо пересыпались при резких движениях, наполняя меня звуком собственной опасности. Командирская привычка не позволяла бросать то, что могло спасти жизнь или убить врага. То, что физически не унеслось на собственном горбу из-за огромной массы — я надежно, по всем правилам маскировки и тактической безопасности в этом мире, прикопал в сырую землю под корнями вывернутого ураганом дуба, сделав аккуратную заметку в памяти: позже обязательно вернусь с мешками.

В этих глухих краях я был далеко не единственным «пастухом». Охотников за военным хабаром после крупных замесов всегда хватало — мародеры всех мастей, дезертиры с пустыми карманами и просто лихие люди слетались на запах брошенного оружия, как стервятники падают с неба. Но у меня перед ними было весомое преимущество — знание местности и секретность перемещения. До моей личной, скрытой от чужих глаз базы оставалось пройти каких-то пять километров по пересеченной, местами заболоченной местности. Безопасность внешнего периметра обеспечивало старое, не учтенное ни в каких картах минное поле — «сюрпризы», щедро засеянные советскими саперами в годы войны. Местные обходили эти заросли седьмой дорогой, пуская шепотом слухи об оборотнях и леших — так проще было объяснить пропавшим без вести, а официальные саперы сюда не сунутся еще пару лет точно — у них работы в тылу невпроворот, да и техника старая. А мою личную, петляющую между смертоносными зелеными «лепестками» и растяжками тропку пусть попробуют нащупать чужие ноги. Не нащупают — костей потом не соберут, а местным придется платить дань в виде урожая или скота.

Моя внутренняя, чисто интендантская жилка довольно урчала в груди вместе с сердечным ритмом. Я тащил к своему убежищу абсолютно всё, что в панике побросали обе противоборствующие стороны — и красные, и синие, не делая различий между своими и чужими марками оружия. Железо — оно везде железо, у него нет присяги и не знает границ государств. За эти недели в моем глубоком подземном схроне, оборудованном по всем правилам фортификации и инженерной мысли того времени — с системой вентиляции, фильтрами воды и запасами на полгода, скопилось столько стволов разных калибров — от ружей до пулеметов, цинков с патронами и сухпайками — что можно было без проблем, с нуля, вооружить пару стрелковых рот. И, если возникнет такая необходимость — например, при полном окружении или изменении политического ландшафта региона — я мог объявить о полной независимости отдельно взятого лесного хутора и стать для местных правителем или защитником.

Двигался я не спеша, с максимальной осторожностью и расчетливостью. Шаг за шагом перекатываясь с пятки на носок, стараясь не хрустнуть сухой веткой или сломать хрупкую кору. Каждые несколько метров я заводил корпус в сторону, меняя вектор движения на девяносто градусов и замирал чутко вслушиваясь в угрюмый шорох чащи. С таким запредельным весом за спиной и в руках я превратился в идеальную мишень для любого, кто мог бы меня обнаружить. Нарвись я сейчас на чужой дозор или группу залетных мародеров — принять полноценный бой против нескольких десятков человек я просто не смогу из-за инерции движения. Быстро уйти с линии огня — тоже сложно, ведь каждый шаг будет отдаваться болью в костях. Сковывающая инерция пятидесяти килограммов железа сделает меня неповоротливым, а выстрелы из автоматов пролетят сквозь броню как пулевая струя. За подобный хабар в этих краях пристрелят не задумываясь, без предупредительного выстрела в воздух — а остывающий труп прикопают под ближайшей березой или задушат в кустах, чтобы не привлекать внимание воронья и других охотников за трофеями.

В какой-то момент я полностью замер, превратившись в бесформенную кочку в своей «Кикиморе», и медленно огляделся сквозь кусты. Накатила звенящая, подозрительная, почти осязаемая тишина. Лес словно затаил дыхание. Самое время сделать короткий привал, сбросить пульс, перевести дух — выдохнуть накопившийся адреналин, чтобы не выдавать себя перед финальным рывком до минного периметра базы.

Проскользнув через густые, колючие заросли дикого малинника — надежно скрывавшие меня со всех сторон, кроме направления движения к базе — я аккуратно, стараясь не греметь антабками и цепляться за ветки руками в перчатках, скинул с плеч тяжелую ношу. Лепота! Спина блаженно распрямилась, раздался сухой хруст позвонков и ребер. Руки, освободившись от тяжести пулемета «Печенег», моментально ослабели и мелко дрожали от дикого перенапряжения. Промелькнула трусливая, но честная мысль бросить половину этого ржавого тяжеленного железа прямо здесь, под кустом или в яму — но въевшийся в подкорку за годы службы инстинкт тылового интенданта жестко приказал: тащи всё, на том свете патронов не выдадут.

Не успел я толком устроиться для отдыха на поваленном, покрытом мохом стволе вековой ели — как взгляд зацепился за странное, бьющее по глазам несоответствие в окружающем пейзаже. Охотничье, звериное чутьё — натренированное годами засад и выживания в дикой природе, буквально завопило об опасности. Кожа на затылке покрылась мурашками — холодный пот пробежал по спине, несмотря на жару. Я прекрасно знал этот квадрат леса из памяти — вокруг должен был тянуться сплошной, непроходимый бурелом из вывороченных корней и серого валежника. Однако чуть сбоку, буквально в десяти шагах от меня — прямо сквозь странную, неподвижную белесую дымку которая не расходилась от дыхания — отчетливо просматривался залитый ярким, нездешним солнцем сочная зеленая поляна. Густая трава там лоснилась, переливаясь всеми цветами радуги под лучами солнца — а ведь никакого тумана или марева в лесу сегодня не было и в помине. Воздух над поляной казался более плотным, почти хрустальным — он вибрировал от невидимых лучей.

Неугомонный, суровый характер и въевшаяся в кровь командирская привычка лично проверять любые странности на вверенном участке не дали отсидеться в кустах и ждать, пока это само рассосется. Ругаясь сквозь зубы глухим хриплым шепотом, я снова подхватил всё оружие — которое только что с таким облегчением разложил на траве, привычным движением проверил затвор пулемета и осторожно пригнувшись — двинулся к границе аномалии.

Прямо на стыке хмурой чащи и белесой дымки в землю был глубоко, почти до самого корня воткнут массивный деревянный посох. Старое потемневшее от времени дерево, покрытое странными полустертыми глубокими узорами — они казались выжженными огнем или высеченными невиданным инструментом. Как я умудрился не заметить этот полутораметровый столб в упор всего минуту назад — уму непостижимо, разум отказывался верить. Медленно держа пулемет наготове у бедра — ствол направлен в сторону чащи, я обошел странный предмет по широкой дуге. Иллюзия была пугающе, до тошноты четкой: с одной стороны от посоха простиралась совершенно незнакомая залитая летним зноем поляна с цветами и бабочками, а с другой — мой родной хмурый пахнущий гарью и загаженный войной лес.

Оставаясь стоять на своей привычной стороне — я перехватил тяжелый ствол левой рукой, протянул правую затянутую в тактическую перчатку с обрезанными пальцами — и ухватился за прохладное шершавое дерево посоха. Сжав пальцы до побеления костяшек, я с усилием потянул его вверх — дерево не вырывалось из плотного грунта, словно корни были вросли в землю намертво.

Картинка перед глазами резко болезненно дернулась, словно сломался кинескоп старого советского телевизора. Воздух вокруг беззвучно но ощутимо хлопнул по барабанным перепонкам — давление в ушах изменилось, зазвенело. Солнечная поляна мгновенно — в долю секунды испарилась, словно ее и не было. Вокруг снова сомкнулся мой унылый серый бурелом — тишина вернулась, но теперь она звучала иначе.

Я лихорадочно огляделся по сторонам вскидывая оружие и сжался от нехорошего ледяного предчувствия. На земле у моих ног — там, где я только что стоял спиной к поляне не хватало тяжелого тулова «Печенега», который я положил на траву чуть раньше. Осознание пришло быстро и ударило по мозгам злостью: пулемет остался лежать там на той стороне — на исчезнувшей солнечной поляне. Оружие растворилось вместе с чужим миром, как вода в песке.

Сжав зубы так что хрустнули челюсти — я замахнулся и с силой вбивая всем весом своего тела воткнул деревянный посох обратно — на то же самое место. Реальность вокруг снова ощутимо осязаемо мигнула перед глазами на секунду поплыли серые круги. Плотная дымка соткалась из ниоткуда проявилась залитая солнцем яркая трава а вместе с ней — мой родимый вороненный брошенный на той стороне «Печенег». Портал снова был открыт.

Сердце в груди застучало быстрее — глухими мощными толчками гоня кровь по жилам. Понимая что наткнулся на нечто совершенно невероятное выходящее за рамки законов физики и здравого смысла я затаил дыхание перешагнув невидимую границу — оказался на той стороне.

Ради жесткой прифронтовой чистоты эксперимента я решил повторить все действия в строгом обратном порядке. Теперь я оставил свой основной модернизированный пулемет на «своей» заплеванной войной стороне — а сам с «Печенегом» наперевес зашел на солнечную поляну. Всё подтвердилось с идеальной математической точностью: когда я вытаскивал засечки деревянного древка из грунта находясь на лугу мой привычный хмурый лес исчезал без следа оборачиваясь глухой стеной неизвестной чащобы. Но стоило вернуть артефакт на место — и портал послушно разворачивался обратно являя серые заросли малинника.

Я стоял посреди незнакомого залитого чистым ультрамарином луга жадно вдыхая воздух. Он был совершенно другим — густым пахнущим медовым разнотравьем дикой свежестью и грозовым озоном. Ни намека на солярный выхлоп гарь или химический привкус сгоревшего пороха. В голове крутилась только одна сквозная мысль: куда черт возьми вела эта невидимая дверь? В другую область на другой континент или в другое время — когда люди ходили с посохами и вершили судьбы?

Может кто-то другой на моем месте плюнул бы на всё перекрестился и припустил прочь испугавшись мистики чертовщины. Но только не я — опыт горячих точек научил меня простой истине: если непонятное явление можно использовать с выгодой — его нужно использовать. Да и как тут уйдешь когда во время этих тактических прыжков туда-сюда я отчетливо заметил одну поразительную вещь. Тяжелая свинцовая усталость только что наливавшая мышцы и ломавшая суставы после многокилометрового марш-броска бесследно испарилась. Будто и не было сорока килограммов оружия на горбу — тело ощущало себя легким как перо. На душе сделалось удивительно легко а въевшийся в подкорку инстинкт старого снабженца не просто подал голос — он вопил на ультразвуке: «Брать надо! Живьем брать! Наше!».

Решено. Я жестко перехватил прохладное покрытое узорами дерево с силой выдернул посох из земли и закинул его ремнем за спину — рядом с автоматами.

То что происходило дальше не поддавалось логике и пониманию современному человеку в двадцать первом веке. До базы я не просто шел — я буквально летел по лесу с такой невероятной звенящей легкостью какую помнил разве что в далекой курсантской юности добрых тридцать лет назад. В мои пятьдесят пять лет избитое осколками изношенное маршами тело уже давно позабыло что можно передвигаться настолько стремительно плавно и безболезненно. Старые травмы коленей обычно нывшие к дождю затихли — я сделал шаг и не почувствовал старой боли. Я скользил между вековыми стволами словно бесплотный лесной дух: ни один кустик не колыхнулся вслед — я пролетал сквозь них на скорости. Ни один сухой лист не зашуршал потревожив мертвую тишину — земля словно сама принимала мой вес гася любые звуки.

Знакомую петляющую между смертоносными минами-«лепестками» тропку я пролетел на одном дыхании даже не сверяясь с ориентирами. В мгновение ока я оказался у замаскированного входа и скользнул под тяжелую обитую брезентом засыпанную дерном перемычку своего подземного блиндажа. Схрон встретил меня привычным запахом ружейного масла сухой земли и надежности — запах дома, где можно выдохнуть.

Захлопнув за собой тяжелую обшитую двойным слоем брезента уплотненную поролоном маскировочную дверь — я задвинул массивный стальной засов и облегченно со свистом выдохнул. Все периметр закрыт Вот теперь в относительной безопасности можно было наконец привести себя в порядок сбросить адреналин и нормально отдохнуть.

Конечно душ в моем подземном жилище был самым простым походным — сваренный из листового железа, пластиковый бак на пятьдесят литров под самым потолком да простейшая лейка с пластиковым краником. Греть воду времени не было — но даже такая суровая роскошь после многодневных автономных рейдов возвращала к жизни лучше любого алкоголя. Скинув с себя пропотевшую пахнущую прелой травой «кикимору» тяжелую настывшую «шкуру дракона» и забитую до отказа разгрузку — я шагнул на дощатый настил под прохладные тугие струи воды.

Вода приятно бодряще била по иссеченным плечам — смывая грязь и пот. По многолетней въевшейся в кровь привычке я опустил ладонь к правому бедру чтобы помассировать старую раздробленную в одном из прошлых замесов травму — нога обычно сильно изнуряюще ныла после любых длительных нагрузок. Пальцы привычно скользнули по мокрой коже но не нащупали ничего. Вообще — абсолютно никаких шрамов, рубцов или неровностей ладони уперлась в ровную гладкую мышечную ткань.

Я удивленно едва не поскользнувшись уставился вниз через водяную пелену. Глубокого уродливого багрового шрама после сложной хирургической операции на бедре просто не было. Колено и сустав двигались абсолютно свободно мягко без привычного глухого болезненного пощелкивания.

Похолодев от внезапного мистического предчувствия я потянулся дрожащей рукой к шее где пониже уха всегда сидел рваный осколочный след. Кожа там оказалась упругой и ровной будто ее никогда не касалось раскаленное железо. Сама кожа на ощупь казалась совершенно другой — молодой эластичной плотной будто с меня одним махом как грязную шинель скинули добрых два десятка лет. И самое поразительное от чего у меня перехватило дыхание: весь этот беглый осмотр я проводил собственными глазами отчетливо и резко видя каждую мелкую каплю воды на стенах в полумраке блиндажа. А ведь еще утром чтобы рассмотреть карту или мелкий шрифт на цинке мне обязательно понадобились бы очки — зрение было плохим, плавилось. А теперь оно вернулось к идеальной звенящей единице — я мог различить каждую трещинку на камне.

Быстро закончив с водными процедурами я натянул свежее термобелье и чистый камуфляж. Сердце колотилось в грудной клетке как безумный метроном — ритм был сбивчивым, нервозным. Медлить больше не имело практического смысла пришло время для серьезных контролируемых экспериментов — нужно было понять природу этого артефакта и его влияние на реальность.

Я уже был занес руку над прислоненным к стене посохом — намереваясь вогнать его в земляной пол блиндажа но вовремя остановился. Тяжелый ледяной пот мгновенно прошиб спину — холодный как смерть, несмотря на жар воды.

Стоп командир отставить! В замкнутом пространстве подземного бункера такие фокусы были смертельно противопоказаны. Если чужая реальность начнет расширяться или наоборот схлопнется прямо здесь под землей — меня просто похоронит заживо под тремя накатами тяжелых бревен и тоннами слежавшегося грунта. Никакой внутренний интендант тогда не спасет — откопать будет некому, никто услышит крик. Из точки укрытия всегда должен быть свободный чистый путь для экстренного отхода — это закон выживания любой ценой.

Сжав зубы до скрежета я накинул на плечо ремень верной СВД подхватил свободной рукой тяжелое надежное тулово «Печенега» взял загадочный артефакт под мышку и осторожно выбрался наружу сквозь маскировочный лаз на свежий прохладный воздух леса. Отойдя на безопасное расстояние от входа в блиндаж — где я оставил запасной выход и несколько гранат-фугасов на случай взрыва — надежно укрывшись в густом непролазном подлеске я сделал глубокий успокаивающий вдох. Правой рукой крепко до побеления суставов сжал шершавое покрытое резьбой дерево посоха и с силой воткнул его острое основание в сырую лесную землю.

Воздух привычно беззвучно хлопнул по ушам — но на этот раз никакой знакомой солнечной поляны перед глазами не появилось.

Едва серая замерзшая дымка рассеялась уступив место новой реальности передо мной предстал пологий густо заросший плакучим ивняком сочной осокой берег извилистой неширокой речушки. Вода в ней катилась неспешно и была настолько чистой хрустальной что на дне просматривался каждый речной камешек и лениво шевелящие плавниками рыбины. Воздух здесь был неподвижен густ и пах речной тиной мокрым песком дикой кувшинкой — запах был чистым, живительным. Посох открыл дверь совсем в другое место — не во времени и пространстве как я думал.

Убедившись через прорезь прицела что под подошвами берцев плотная надежная почва а не зыбун — я сделал осторожный шаг вперед полностью пересекая невидимую границу. За моей спиной в малиннике привычно шумела родная хмурый лес но и здесь на этом незнакомом берегу насколько хватало взгляда плотной зеленой стеной тянулся точно такой же бескрайний могучий не тронутый топорной вырубкой бор. Деревья-великаны уходили вершинами прямо в чистое небо — я никогда не видел такого леса. Я перехватил тяжелое древко артефакта поудобнее и с усилием потянул его вверх вырывая из грунта.

Реальность вокруг беззвучно плотно сомкнулась — картинка малинника и проход к родной базе исчезли в то же мгновение наглухо отрезая путь назад. Обратного шлюза больше не было — я остался один на одном берегу с неизвестностью и новыми правилами игры. И именно в эту секунду прямо передо мной обнаружились живые люди — совсем не такие как я.

На заросшем густой осокой берегу стояли двое — совсем молодой худощавый паренёк и девушка чуть постарше. Они уставились на меня с таким диким звенящим первобытным ужасом словно прямо из речной тины перед ними восстал сам повелитель преисподней. Их можно было понять — они видели во мне чужака, угрозу всему их миру и порядку. Из ниоткуда буквально соткавшись из воздуха перед ними вырос огромный плечистый мужик в шуршащей колыхающейся зеленой «кикиморе» закованный в тяжелую угловатую броню. Из-за плеча торчал ствол снайперской винтовки в руках покоилось грозное вороненое железо пулемета а лицо частично скрывал маскировочный грим — он казался им монстром из сна.

Оба подростка лихорадочно со свистом глотали ртом воздух и испуганно совершали руками быстрые ломанные дрожащие движения. Они то ли истово судорожно крестились на непривычный манер — руки подняты вверх ладонями внутрь то ли чертили в воздухе какие-то древние языческие обережные знаки пытаясь призвать защиту предков от лесного духа. Их губы мелко тряслися а лица под слоем дорожной пыли побелели до цвета предсмертного савана. Девушке на вид было лет восемнадцать — невысокая крепкая ладно сбитая круглолицая с толстой темно-русой косой перекинутой через плечо. Она была одета в простую перехваченную веревкой домотканную рубаху со следами гари на подоле а на ногах хлюпали мокрые поршни из сыромятной кожи. Превозмогая парализующий липкий страх она упрямо из последних сил пыталась задвинуть худощавого мальчишку себе за спину — пригибая его к земле и закрывая своим телом от неминуемой гибели.

— Хозяин Леса, не губи нас! — вдруг звонко, навзрыд, срываясь на глухой плач, проговорила она и с размаху бухнулась передо мной на колени, прямо в мокрую, холодную прибрежную траву. — Пропусти нас, батюшка, умоляем! На село наше тати лихие напали, мы за подмогой в город бежим! Спалят ведь всё дотла, родичей в полон угонят, погубят!

В моем мозгу мгновенно, привычным багровым светом зажглась аварийная лампа профессионального военного. В голове творилось нечто глубоко странное, противоестественное. Звуки, слетавшие с ее губ, были непривычными, гортанными, архаичными, а артикуляция рта совершенно не совпадала с теми словами, которые я воспринимал. Но я понимал её! Понимал абсолютно четко, до малейшего полутона, будто в ухе стоял ультрасовременный армейский чип синхронного перевода, переводящий древний славянский диалект на понятный уставной язык.

Ткань реальности окончательно потекла, но многолетний опыт горячих точек научил меня главному правилу выживания: в любой непонятной ситуации — адаптируйся, сохраняй холодную голову и доминируй. Мозг за доли секунды обработал входящие данные: «тати» — значит банда или вражеский отряд, «полон» — захват заложников и рабство, «город» — ближайший административный центр. Нападение на населённый пункт в процессе выполнения.