Влад Генделев Последняя Печать

Когда они вернулись в гостиную, телеграмма, письмо Артемьева и конверт уже лежали в папке Лебедева.

Елизавета остановилась возле камина.

— Вы закончили?

— На сегодня, — ответил Соболев. — Возможно, нам придётся вернуться.

— Я понимаю.

Матвей стоял у окна.

— Если гостиничный служащий и телеграфист подтвердят моё присутствие в Ораниенбауме, вы признаете, что не имею отношения к смерти Артемьева?

— Мы признаем подтверждённым ваше нахождение там, если свидетели опознают именно вас, — сказал Соболев.

— Вы умеете избегать прямых ответов.

— Прямой ответ возможен, когда вопрос подтверждён прямыми доказательствами.

Матвей повернулся.

— Тогда позвольте дать вам совет, Дмитрий Петрович. Старые государственные дела редко становятся яснее после того, как их начинают рассматривать как частное преступление. Иногда человек, пытающийся восстановить правду, разрушает больше, чем тот, кто её скрыл.

— Это предупреждение?

— Наблюдение.

— Артемьев тоже занимался наблюдениями, — сказал Соболев. — Теперь он мёртв.

Елизавета опустила глаза.

Матвей ответил не сразу:

— Если вы намекаете на мою причастность, делайте это открыто.

— Пока я только пытаюсь понять, почему письмо человеку, умершему в 1889 году, оказалось написано в 1891-м и хранилось в вашем запертом секретере.

— Надеюсь, вы найдёте объяснение.

— Я тоже.

Лакей принёс пальто. Перед уходом Соболев ещё раз посмотрел на перстень Елизаветы.

Чёрная лилия казалась простым украшением, пока не знаешь, что тем же знаком помечали письма, которые запрещалось регистрировать.

На улице Лебедев остановился у ворот и открыл папку, проверяя печати.

— Телеграмма выглядит убедительно, — сказал он. — Штемпель настоящий, время ясное.

— Убедительно выглядит отправление, — ответил Соболев. — Не отправитель.

— Если гостиничный служащий узнает князя, его алиби подтвердится.

— Если узнает.

— Вы заметили, как Елизавета спросила о гостинице?

— Она знала, что утром муж приехал из загородного дома, но не знала или не хотела говорить, где он провёл ночь.

Лебедев коснулся папки с письмом.

— А это выглядит хуже телеграммы.

Соболев ещё раз прочитал имя на конверте:

«Матвею Константиновичу Костомарову. Лично».

— Ардатов принял у него какие-то бумаги и согласился хранить до наступления определённых обстоятельств, — произнёс Лебедев. — Не исключено, что речь идёт о признании.

— Не исключено. Но пока мы не знаем ни содержания бумаг, ни условий передачи.

— Зато знаем дату.

Соболев посмотрел на почтовый штемпель.

Матвей Костомаров официально умер летом 1889 года.

Письмо было написано ему в ноябре 1891-го.

Глава V. Три записи

@Иногда ложь скрывается не в одной строке,

а в промежутке между тремя@.

Из записной книжки Д. П. Соболева

25 января, день

Из дома Вяземских они вернулись в архив после полудня.

Снег, с утра лёгкий и рассыпчатый, сделался тяжелее. Он уже не кружился в воздухе, а падал почти отвесно, крупными мокрыми хлопьями, прилипал к воротникам и сразу темнел. Лошади шли медленно. Полозья вязли в размокшей снежной каше, и каждый поворот экипажа отзывался протяжным скрипом.

Лебедев всю дорогу молчал. Письмо Ардатова, найденное среди бумаг князя Вяземского, лежало у него во внутреннем кармане вместе с распиской, вручённой хозяину дома. Несколько раз Александр Николаевич касался рукой груди, словно проверяя, на месте ли документ.

Соболев сидел напротив, придерживая трость между коленями, и смотрел на запотевшее окно.

— Вы ничего не скажете? — наконец спросил Лебедев.

— О чём именно?

— О человеке, который хранит письмо, адресованное покойнику.

— Костомаров считался умершим в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, — спокойно ответил Соболев. — Письмо Ардатова датировано тысяча восемьсот девяносто первым. Это противоречие. Но противоречие ещё не объяснение.

— Письмо лежало у князя Вяземского.

— Именно поэтому оно требует проверки, а не немедленного вывода.

Лебедев недовольно откинулся на спинку сиденья.

— Иногда мне кажется, Дмитрий Петрович, что вы способны обнаружить человека с окровавленным ножом над телом и всё равно скажете: «Это требует проверки».

— Если нож принадлежит убитому, кровь окажется куриной, а человек пришёл звать врача, осторожность будет нелишней, — ответил Соболев.

— Вы нарочно придумываете невозможные обстоятельства.

— Напротив. Я напоминаю, что обстоятельства почти всегда оказываются сложнее первого впечатления.

Лебедев вынул из кармана часы, посмотрел на них и тут же спрятал.

— И всё же письмо Ардатова означает, что в девяносто первом году кто-то продолжал пользоваться именем Матвея Костомарова.

— Или что Ардатов писал человеку, которого считал Костомаровым, — уточнил Соболев. — Или воспользовался старым именем намеренно. Или письмо было составлено задним числом. Или дата поставлена неверно. Или Костомаров в восемьдесят девятом не умер.

— Последнее объяснение самое простое.

— Простое — не значит доказанное.

Лебедев помолчал, наблюдая, как кучер натягивает вожжи перед поворотом.

— А телеграмма?

— Она подтверждает, что двадцать третьего января в десять часов пятьдесят четыре минуты вечера из Ораниенбаума была отправлена телеграмма от имени князя Вяземского.

— Но не подтверждает, что её отправил сам князь, — закончил за него Лебедев.

— Именно так.

— Вы уже повторяли это дважды.

— А вы дважды пытались превратить телеграмму в алиби, — заметил Соболев.

Экипаж остановился у архива. Снег за несколько часов почти засыпал женские следы, замеченные Соболевым накануне. У стены ещё угадывались неглубокие углубления, но края их расплылись, потеряли форму. Теперь по ним нельзя было определить даже направление движения.

На крыльце их ожидал судебный следователь Ярцев. Сергей Борисович курил, укрыв папиросу ладонью от снега, и выглядел так, словно простоял на морозе не менее получаса.

— Наконец-то, — сказал он, бросая папиросу в сугроб. — Я уже начал подозревать, что князь предложил вам обед, после которого вы решили не возвращаться.

— Обеда не было, — ответил Лебедев. — Зато нашлось письмо.

Они вошли в вестибюль. Ярцев отряхнул рукав и посмотрел на протянутый ему конверт, не касаясь бумаги.

— Изъяли?

— Получили добровольно, — пояснил Соболев. — Хозяин дома передал документ под расписку. Лебедев всё оформил.

— Князь возражал? — спросил Ярцев.

— Возражал против нашего любопытства, но не против расписки, — ответил Лебедев. — Это письмо не принадлежит к числу вещей, которые удобно защищать перед свидетелями.

В комнате, выделенной следствию, Ярцев надел тонкие перчатки, развернул конверт и прочитал письмо Ардатова. Потом перечитал дату и задержал взгляд на имени адресата.

— «Матвею Константиновичу Костомарову. Лично», — произнёс он. — Ноябрь девяносто первого года. А по официальным сведениям Костомаров умер двумя годами раньше.

— Именно, — сказал Лебедев.

— Где лежало письмо?

— В запертом бюро князя Вяземского, среди старой переписки, — ответил Соболев. — Он утверждает, что не знает, каким образом оно туда попало.

Ярцев осторожно положил письмо на лист чистой бумаги.

— Удобный ответ.

— Но пока не опровергнутый, — напомнил Соболев.

Следователь посмотрел на него с едва заметной усмешкой.

— Александр Николаевич уже успел пожаловаться на вашу осторожность?

— Не успел, — сказал Лебедев. — Я делал это прямо при нём.

Ярцев перевёл взгляд на конверт.

— Письмо отдайте на исследование бумаги и чернил. Отдельно запросим сведения об Ардатове: где жил, когда умер, кому передал архив. Дата может оказаться подлинной, но я хочу знать, не написал ли кто-нибудь этот лист вчера.

— А Сиверцев? — спросил Соболев.

— Его слова проверены, — ответил Ярцев. — В ночь убийства он действительно находился дома. Врач приехал к его жене около десяти и оставался до половины двенадцатого. Кроме врача, Сиверцева видели горничная, лакей и дворник. Из дома он не выходил.

— Значит, у лестницы он оказался по другой причине, — сказал Лебедев.

— Из-за собственных старых нарушений, как и говорил. Это не делает его порядочным человеком, но убийцей Артемьева он, по всей видимости, не был.

Соболев снял перчатки и приблизился к столу.

— Осмотр кабинета закончен?

— Основная часть — да. Но вчера вы просили не трогать нижнюю полку правого шкафа, пока не сверят папки с описью.

— Сверили?

— Почти. Не хватает одного тома за тысяча восемьсот девятый год, зато обнаружены две папки, не внесённые в текущую опись. Обе относятся к давно упразднённым учреждениям. На первый взгляд — обычная архивная небрежность.

— В кабинете Артемьева небрежность была редкостью, — заметил Соболев.

— Поэтому я вас и ждал, — сказал Ярцев.

Кабинет погибшего за сутки изменился. Тело увезли, опрокинутый стул подняли, но не поставили на прежнее место. На полу мелом обозначили положение мебели и найденных предметов. Пятно возле письменного стола потемнело до бурого цвета. Окно было закрыто, однако в комнате стоял промозглый холод: печь не топили со времени убийства.

На столе больше не лежали ни часы Артемьева, ни копия письма с припиской. Их опечатали и передали на хранение. Остались только чернильница, пресс-папье и светлый прямоугольник на сукне — след от предмета, который много лет стоял на одном месте.

Тихон встретил вошедших у двери. За прошедшую ночь сторож словно ещё больше осунулся. Он держал в руках связку ключей и старался не смотреть туда, где нашли тело.

— Нижний шкаф не открывали без вас, Дмитрий Петрович, — сказал он. — Сергей Борисович приказал дождаться.

— Вы помните, что обычно хранил там Николай Егорович? — спросил Соболев.

— Старые ведомости. Такие, к которым почти не обращались.

— Почти?

— Иногда он сам что-нибудь доставал. Мне не поручал. За последнюю неделю два раза работал у этого шкафа.

— Когда именно?

Тихон задумался.

— В понедельник вечером и, кажется, в пятницу. В пятницу к нему фотограф приходил.

Ярцев поднял голову.

— Какой фотограф?

— Не знаю, господин следователь. С кофром и треногой. Николай Егорович сказал, будто требуется снимок для реставрации: в одной книге чернила бледнеют.

Соболев и Ярцев переглянулись.

— Вы прежде об этом не говорили, — заметил следователь.

— Не спрашивали, — растерянно ответил сторож. — Да и что тут особенного? Фотограф пробыл не больше двух часов. Николай Егорович всё время находился с ним.

— Как его звали?

— Кажется, Зотов. Павел Андреевич. Николай Егорович произнёс имя, когда велел выписать пропуск.

Ярцев обратился к письмоводителю, стоявшему в коридоре:

— Немедленно проверьте журнал посетителей. Найдите запись о фотографе и узнайте адрес мастерской.

Письмоводитель ушёл. Соболев присел перед нижней секцией шкафа. Ключ повернулся без труда. Дверца распахнулась, открывая два ряда папок, стиснутых так плотно, что корешки выгнулись наружу.

На верхней полке лежали дела временной канцелярии. На нижней — материалы уездных судов, ликвидированных в ходе прежних преобразований. Ярцев подал Соболеву лист сверки.

— Вот две лишние папки. «Опись имущества Каргопольского уездного суда» и «Ведомости о передаче имущества упразднённого уездного суда».

— Какого именно суда? — спросил Лебедев.

— На обложке не указано.

— Уже странно, — сказал Соболев.

— В архивах много странного, — отозвался Ярцев. — Иногда название учреждения теряется раньше, чем его бумаги.

Папки извлекали по одной. Ярцев называл шифр, письмоводитель сверял его с описью, Лебедев записывал. Соболев осматривал корешки, завязки, сургучные следы и края обложек.

Работа шла медленно. Пыль проникала под манжеты, оседала на пальцах и оставляла серые полосы на белой бумаге. В коридоре несколько раз проходили чиновники, но возле кабинета говорили вполголоса.

Первую лишнюю папку открыли после того, как Ярцев распорядился сфотографировать её положение в шкафу. Внутри оказались ведомости о столах, чернильницах, шкафах и портретах государя, переданных из одного учреждения в другое. Листы были прошиты старой бечёвкой. Следов недавнего вмешательства не обнаружилось.

Вторую папку Соболев не стал сразу класть на стол.

— Подержите, Александр Николаевич, — попросил он.

Лебедев принял её обеими руками.

— Тяжелее первой.

— Не только тяжелее. Обложка слишком жёсткая.

— Возможно, картон толще.

— Возможно, — согласился Соболев. — Но картон старый, а внутреннее полотно меняли недавно.

Он указал на сгиб возле нижнего угла. Там виднелась тонкая блестящая полоска.

Ярцев наклонился ближе.

— Клей?

— Крахмальный. Он ещё не успел потемнеть. Посмотрите на пыль: вдоль края она снята, хотя на середине обложки лежит ровным слоем.

— Значит, подкладку отделяли, — сказал Лебедев.

— А затем приклеили снова, — добавил Соболев.

Следователь приказал принести фотографический аппарат, которым пользовались при осмотре места происшествия. Папку сняли с обеих сторон, измерили и внесли в протокол. Лишь после этого Ярцев разрешил отделить подкладку.

Соболев работал тонким костяным ножом. Он осторожно ввёл его под край полотна и провёл вдоль сгиба. Сухой клей ломался почти без звука. Под тканью показался угол плоского конверта.

Лебедев невольно подался вперёд.

— Есть что-то.

— Вижу, — ответил Соболев. — Не касайтесь стола.

Ярцев придержал обложку пинцетом. Соболев расширил отверстие и извлёк серый конверт без адреса. Он был слишком велик для письма и почти не имел толщины. На клапане отсутствовал сургуч: Артемьев не запечатал находку, чтобы печать не образовала заметной выпуклости под подкладкой.